Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
.... Заключенные сидели на
земле, генералы стояли и ругали их за саботаж, за "безобразия". Тут же
оговаривались, что "некоторые требования имеют основания" ("номера можете
снять", о решётках "дана команда"). Но — немедленно приступить к работе:
"стране нужен уголь!" На 7-й шахте кто-то крикнул сзади: "а нам нужна --
свобода, пошёл ты на ...!" — и стали заключённые подниматься с земли и
расходиться, оставив генералитет. *(5)
Тут же срывали номера, начали выламывать и решётки. Однако, уже возник
раскол, и дух упал: может, хватит? бо'льшего не добьёмся. Ночной развод уже
частично вышел, утренний полностью. Завертелись колёса копров, и, глядя друг
на друга, объекты возобновляли работу.
А 29-я шахта — за горой, и она не видела остальных. Ей объявили, что все
уже приступили к работе — 29-я не поверила и не пошла. Конечно, не
составляло труда взять от неё делегатов, свозить на другие шахты. Но это
было бы унизительное цацканье с заключёнными, да и жаждали генералы пролить
кровь: без крови не победа, без крови не будет этим скотам науки.
1 августа 11 грузовиков с солдатами проехали к 29-й шахте. Заключенных
вызвали на плац, к воротам. С другой стороны ворот сгустились солдаты.
"Выходите на работу — или примем жестокие меры!"
Без пояснений — какие. Смотрите на автоматы. Молчание. Движение людских
молекул в толпе. Зачем же погибать? Особенно — краткосрочникам... У кого
остался год-два, те толкаются вперед. Но решительнее их пробиваются другие
— и в первом ряду, схватясь руками, сплетают оцепление против
штрейкбрехеров. Толпа в нерешительности. Офицер пытается разорвать цепь, его
ударяют железным прутом. Генерал Деревянко отходит в сторону и дает команду
"огонь!". По толпе.
Три залпа, между ними — пулеметные очереди. Убито 66 человек. (Кто ж
убитые? — передние: самые бесстрашные да прежде всех дрогнувшие. Это --
закон широкого применения, он и в пословицах.) Остальные бегут. Охрана с
палками и прутьями бросается вслед, бьёт зэков и выгоняет из зоны.
Три дня (1-3 августа) — аресты по всем бастовавшим лагпунктам. Но что с
ними делать? Притупели Органы от потери кормильца, не разворачиваются на
следствие. Опять в эшелоны, опять везти куда-то, развозить заразу дальше.
Архипелаг становиться тесен.
Для оставшихся — штрафной режим.
На крышах бараков 29-й шахты появилось много латок из драни — это
залатаны дыры от солдатских пуль, направленных выше толпы. Безымянные
солдаты, не хотевшие стать убийцами.
Но довольно и тех, что били в мишень.
Близ терриконика 29-й шахты кто-то в хрущёвские времена поставил у
братской могилы крест — с высоким стволом, как телеграфный столб. Потом его
валили. И кто-то ставил вновь.
Не знаю, стоит ли сейчас.
1. Его всё-таки зарубили, но уже не мы, а блатные, сменившие нас в
Экибастузе в 1954 году. Резок он был, но и смел, этого не отнимешь.
2. Впрочем почти с тех лет перестали календари отмечать кровавое
воскресенье — как случай в общем-то заурядный и не достойный напоминания.
3. Среди тех, кто идёт путем насилия, вероятно, это неизбежно. Думаю, что
налетчики Камо, сделав банковские деньги в партийную кассу, не оставляли
свои карманы пустыми. И чтобы руководящий ими Коба остался без денег на
вино? Когда в военный коммунизм по всей Советской России запрещено было
употребленние вина, держал же он себе в Кремле винный погреб, мало
стесняясь.
4. Как приметил Ключевский, [[на следующий день]] после освобождения
(Указ о вольностях 18 февраля 1762 г.) освободили и крестьян (19 февраля
1861 г.) — да только через 99 лет!
5. По другим рассказам где-то так и вывесили: "Нам — свободу, Родине --
угля!" Ведь "нам свободу!" — это уже крамола, скорей добавляют
извинительно: "родине — угля".
Глава 12. Сорок дней Кенгира
Но в падении Берии была для Особлагов и другая сторона: оно обнадёжило и
тем сбило, смутило, ослабило каторгу. Зазеленели надежды на скорые перемены
— и отпала у каторжан охота гоняться за стукачами, садиться за них в
тюрьму, бастовать, бунтовать. Злость прошла. Все и без того, кажется, шло к
лучшему, надо было только подождать.
И еще такая сторона: погоны с голубой окаёмкой (но без авиационной
птички), до сей поры самые почётные, самые несомненные во всех Вооружённых
Силах, — вдруг понесли на себе как бы печать порока и не только в глазах
заключённых или их родственников (шут бы с ними) — но не в глазах ли и
правительства?
В том роковом 1953 году с офицеров МВД сняли вторую зарплату ("за
звёздочки"), то есть они стали получать только один оклад со стажными и
полярными надбавками, ну и премиальные, конечно. Это был большой удар по
карману, но еще бо'льший по будущему: значит, мы становимся [не нужны?]
Именно из-за того, что пал Берия, охранное министерство должно было
срочно и въявь доказать свою преданность и нужность. Но как?
Те мятежи, которые до сих пор казались охранникам угрозой, теперь
замерцали спасением: побольше бы волнений, беспорядков, чтоб надо было
[принимать меры]. И не будет сокращения ни штатов, ни зарплат.
Меньше чем за год несколько раз кенгирский конвой стрелял по невинным.
Шел случай за случаем; и не могло это быть непреднамеренным. *(1)
Застрелили ту девушку Лиду с растворомешалки, которая повесила чулки
сушить на предзоннике.
Подстрелили старого китайца — в Кенгире не помнили его имени, по-русски
китаец почти не говорил, все знали его переваливающуюся фигуру — с трубкой
в зубах и лицо старого лешего. Конвоир подозвал его к вышке, бросил ему
пачку махорки у самого предзонника, а когда китаец потянулся взять --
выстрелил, ранил.
Такой же случай, но конвоир с вышки бросил патроны, велел заключённому
собрать и застрелил его.
Затем известный случай стрельбы разрывными пулями по колонне, пришедшей с
обогатительнлой фабрики, когда вынесли 16 раненых. (А еще десятка два скрыли
свои легкие ранения от регистрации и возможного наказания.)
Тут зэки не смолчали — повторилась история Экибастуза: 3-й лагпункт
Кенгира три дня не выходил на работу (но еду принимал), требуя судить
виновных.
Приехала комиссия и уговорила, что виновных будут судить (как будто зэков
позовут на суд, и они проверят!..) Вышли на работу.
Но в феврале 1954 года на Деревообделочном застрелили еще одного --
"евангелиста", как запомнил весь Кенгир (кажется: Александр Сысоев). Этот
человек отсидел из своей десятки 9 лет и 9 месяцев. Работа его была --
обмазывать сварочные электроды, он делал это в будке, стоящей близ
предзонника. Он вышел оправиться близ будки — и при этом был застрелен с
вышки. С вахты поспешно прибежали конвоиры и стали подтаскивать убитого к
предзоннику, как если б он его нарушил. Зэки не выдержали, схватили кирки,
лопаты, и отогнали убийц от убитого. (Всё это время близ зоны ДОЗа стояла
оседланная лошадь оперуполномоченного Беляева — "Бородавки", названного так
за бородавку на левой щеке. Капитан Беляев был энергичный садист, и вполне в
его духе было подстроить всё это убийство.)
Всё в зоне ДОЗа взволновалось. Заключенные сказали, что убитого понесут
на лагпункт на плечах. Офицеры лагеря не разрешили. "За что убили?" --
кричали им. Объяснение у хозяев уже было готово: виноват убитый сам — он
первый стал бросать камнями в вышку. (Успели ли они прочесть хоть личную
карточку убитого? — что ему три месяца осталось и что он евангелист?..)
Возвращение в зону было мрачно и напоминало, что идёт не о шутках. Там и
сям в снегу лежали пулемётчики, готовые к стрельбе (уже кенгирцам известно
было, что — слишком готовые...) Пулеметчики дежурили и на крышах конвойного
городка.
Это было опять всё на том же 3-м лагпункте, который знал уже 16 раненых
за один раз. И хотя нынче был всего только один убитый, но наросло чувство
незащищённости, обречённости, безвыходности: вот и год уже прочти прошёл
после смерти Сталина, а псы его не изменились. И не изменилось вообще ничто.
Вечером после ужина сделано было так. В секции вдруг выключался свет и от
входной двери кто-то невидимый говорил: "Братцы! До каких пор будем строить,
а взамен получать пули? Завтра на работу не выходим!" И так секция за
секцией, барак за бараком.
Брошена была записка через стену и во второй лагпункт. Опыт уже был, и
обдумано раньше не раз, сумели объявить и там. На 2-м лагпункте,
многонациональном, перевешивали десятилетники, и у многих сроки шли к концу
— однако они присоединились.
Утром мужские лагпункты — 3-й и 2-й, на работу не вышли.
Такая повадка — бастовать, а от казённой пайки и хлёбова не
отказываться, всё больше начинала пониматься арестантами, но всё меньше --
их хозяевами. Придумали: надзор и конвой вошли без оружия в забастовавшие
лагпункты, в бараки, и вдвоём берясь за одного зэка — выталкивали, выпирали
его из барака. (Система слишком гуманная, так пристально нянчиться с ворами,
а не с врагами народа. Но после расстрела Берии никто из генералов и
полковников не отваживался первый отдать приказ стрелять по зоне из
пулемётов.) Этот труд, однако, себя не оправдал: заключённые шли в уборную,
слонялись по зоне, только не на развод.
Два дня так они выстояли.
Простая мысль — наказать конвоира, который убил евангелиста, совсем не
казалась хозяевам ни простой, ни правильной. Вместо этого в ночь со второго
дня забастовки на третий ходил по баракам уверенный в своей безопасности и
всех будя бесцеремонно, полковник из Караганды с большой свитой: "Долго
думаете [волынку] тянуть?" *(2) И наугад, никого не зная тут, тыкал пальцем:
"Ты — выходи!.. Ты — выходи!.. Ты! — выходи!" И этих случайных людей этот
доблестный волевой распорядитель отправлял в тюрьму, полагая в том самый
разумный ответ на [волынку]. Вилл Розенберг, латыш, видя эту бессмысленную
расправу, сказал полковнику: "И я пойду!" — "Иди!" — охотно согласился
полковник. Он даже [[не понял]], наверно, что это был — протест, и против
чего тут можно было протестовать.
В ту же ночь было объявлено, что демократия с питанием кончена и
невышедшие на работу будут получать штрафной паёк. 2-й лагпункт утром вышел
на работу. 3-й не вышел еще и в третье утро. Теперь к ним применили ту же
тактику выталкивания, но уже увеличенными силами: мобилизованы были все
офицеры, какие только служили в Кенгире или съехались туда на помощь и с
комиссиями. Офицеры во множестве входили в намеченный барак, ослепляя
арестантов мельканием папах и блеском погонов, пробирались, нагнувшись,
между вагонками и, не гнушаясь, садились своими чистыми брюками на грязные
арестантские подушки из стружек: "Ну, подвинься, подвинься, ты же видишь, я
подполковник!" И дальше так, подбоченясь и пересаживаясь, выталкивали
обладателя матраца в проход, а там его за рукава подхватывали надзиратели,
толкали к разводу, а тех, кто и тут еще слишком упирался — в тюрьму.
(Ограниченный объём двух кенгирских тюрем очень стеснял командование — туда
помешалось лишь около полутысячи человек.)
Так забастовка была пересилена, не щадя офицерской чести и привилегий.
Эта жертва вынуждалась двойственным временем. Непонятно было, что же надо? и
опасно было ошибиться! Перестаравшись и расстреляв толпу, можно было
оказаться подручным Берии. Но не достаравшись и не вытолкнув энергично на
работу, можно было оказаться его же подручным. *(3) К тому же личным и
массовым своим участием в подавлении забастовки офицеры МВД как никогда
доказали и нужность своих погонов для защиты святого порядка, и
несокрушаемость штатов, и индивидуальную отвагу.
Применены были и все проверенные ранее способы. В марте-апреле несколько
этапов отправили в другие лагеря. (Поползла зараза дальше!) Человек
семьдесят (среди них и Тэнно) были отправлены в закрытые тюрьмы с
классической формулировкой: "все [меры исправления] исчерпаны, разлагающе
влияет на заключённых, содержанию в лагере не подлежит". Списки отправленных
в закрытые тюрьмы были для устрашения вывешены в лагере. А для того, чтобы
[хозрасчёт], как некий лагерный НЭП, лучше бы заменял заключённым свободу и
справедливость, — в ларьки, до того времени скудные, навезли широкий набор
продуктов. И даже — о, невозможность! — выдали заключённым [аванс], чтобы
эти продукты брать. (ГУЛаг верил туземцу в долг! — это небывало!)
Так второй раз нараставшее здесь, в Кенгире, не дойдя до назреву,
рассасывалось.
Но тут хозяева двинули лишку. Они потянулись за своей главной дубинкой
против Пятьдесят Восьмой — за блатными! (Ну, а в самом деле! — зачем же
пачкать руки и погоны, когда есть социально-близкие?)
Перед первомайскими праздниками в 3-й мятежный лагппункт, уже сами
отказываясь от принципов Особлагов, уже сами признавая, что невозможно
политических содержать беспримесно и дать им себя [понять], — хозяева
привезли и разместили 650 воров, частично и бытовиков (в том числе много
малолеток). "Прибывает [здоровый контингент]! — злорадно предупреждали они
Пятьдесят Восьмую. — Теперь вы не шелохнеёесь". А к привезённым ворам
воззвали: "Вы у нас наведёте порядок!"
И хорошо понятно было хозяевам, с чего нужно [порядок] начинать: чтоб
воровали, чтоб жили за счёт других, и так бы поселилась всеобщая
разрозненность. И улыбаться только ворам, когда те, услышав, что есть рядом
и женский лагпункт, уже канючили в развязной своей манере: "Покажи нам баб,
начальничек!"
Но вот он, непредсказуемый ход человеческих чувств и общественных
движений! Впрыснув в Третий кенгирский лагпункт лошадиную дозу этого
испытанного трупного яда, хозяева получили не замирённый лагерь, а самый
крупный мятеж в истории Архипелага ГУЛага!
Как ни огорожены, как ни разбросаны по видимости островки Архипелага, они
через пересылки живут одним воздухом, и общие протекают в них соки. И потому
резня стукачей, голодовки, забастовки, волнения в Особлагах не остались для
воров неизвестными. И вот говорят, что к 54-му году на пересылках стало
заметно, что [воры зауважали каторжан].
И если это так — что же мешало нам добиться воровского "уважения" --
раньше? Все двадцатые, все тридцатые, все сороковые годы мы, Укропы
Помидоровичи и Фан Фанычи, так озабоченные своей собственной общемировой
ценностью и содержимым своего [сидора], и своими еще не отнятыми ботинками
или брюками — мы держали себя перед ворами как персонажи юмористические:
когда они грабили наших соседей, таких же общемировых интеллектуалов, мы
отводили стыдливо глаза и жались в своём уголке; а когда подчеловеки эти
переходили расправляться с нами, мы также разумеется не ждали помощи от
соседей, мы услужлииво отдавали этим образинам все, лишь бы нам не откусили
голову. Да, наши умы были заняты не тем и сердца приготовлены не к этому! Мы
никак не ждали еще этого жестокого низкого врага! Мы терзались извивами
русской истории, а к смерти готовы были только публичной, вкрасне, на виду у
целого мира и только спасая сразу всё человечество. А может быть на мудрость
нашу довольно было самой простой простоты. Может быть с первого шага по
первой пересыльной камере мы должны были быть готовы все, кто тут есть,
получить ножи между ребрами и слечь в сыром углу, на парашной слизи, в
презренной потасовке с этими крысо-людьми, которым на загрызание бросили нас
Голубые. И тогда-то, быть может, раньше, выше и даже с ворами этими об руку
разнесли бы в щепки сталинские лагеря? В самом деле, за что было ворам нас
[уважать?]..
Так вот, приехавшие в Кенгир воры уже слышали немного, уже ожидали, что
дух боевой на каторге есть. И прежде чем они осмотрелись и прежде чем
слизались с начальством, — пришли к [паханам] выдержанные широкоплечие
хлопцы, сели [поговорить о жизни] и сказали им так: "Мы — [представители].
Какая в Особых лагерях идёт [рубиловка] — вы слышали, а не слышали --
расскажем. Ножи теперь делать мы умеем не хуже ваших. Вас — шестьсот
человек, нас — две тысячи шестьсот. Вы — думайте и выбирайте. Если будете
нас давить — мы вас перережем."
Вот этот-то шаг и был мудр и нужен был давно! — повернуться против
блатных всем остриём! увидеть в них — [главных врагов]!
Конечно, Голубым только и было надо, чтобы такая свалка началась. Но
прикинули воры, что против осмелевшей Пятьдесят Восьмой один к четырём идти
им не стоит. Покровители — всё-таки за зоной, да и хрена ли в этих
покровителях? Разве воры их когда-нибудь уважали? А союз, который предлагали
хлопцы — был весёлой небывалой авантюрой, да еще кажется открывал и дорожку
— через забор в женскую зону.
И ответили воры: "Нет, мы умнее стали. Мы будем с [мужиками] вместе!"
Эта конференция не записана в историю, и имена участников её не
сохранились в протоколах. А жаль. Ребята были умные.
Еще в первых же карантинных бараках [здоровый контингент] отметил своё
новоселье тем, что из тумбочек и вагонок развёл костры на цементном полу,
выпуская дым в окна. Несогласие же своё с запиранием бараков они выразили,
забивая щепками скважины замков.
Две недели воры вели себя как на курорте: выходили на работу, загорали,
не работали. О штрафном пайке начальство, конечно, и не помышляло, но при
всех светлых ожиданиях и зарплату выписывать ворам было не из каких сумм.
Однако появились у воров [боны], они приходили в ларёк и покупали.
Обнадёжилось начальство, что [здоровый элемент] начинает-таки воровать. Но,
плохо осведомлённое, оно ошиблось: среди политических прошел сбор на выручку
воров (это тоже было, наверно, частью конвенции, иначе ворам неинтересно),
оттуда у них были и боны! Случай слишком небывалый, чтоб хозяева могли о нём
догадаться!
Вероятно, новизна и необычность игры очень занимала блатных, особенно
малолеток: вдруг относиться к "фашистам" вежливо, не входить без разрешения
в их секции, не садиться без приглашения на вагонки.
Париж прошлого века называл своих блатных (а у него, видимо, их хватало),
сведенных в гвардию, — [мобили]. Очень верно схвачено! Это племя такое
мобильное, что оно разрывает оболочку повседневной косной жизни, оно никак
не может в ней заключаться в покое. Установлено было не воровать, неэтично
было [вкалывать] на казённой работе — но что-то же надо было делать!
Воровской молодняк развлекался тем, что срывал с надзирателей фуражки, во
время вечерней проверки джигитовал по крышам бараков и через высокую стену
из 3-го лагпункта во 2-й, сбивал счёт, свистел, улюлюкал, ночами пугал
[вышки]. Они бы дальше и на женский лагпункт полезли, но по пути был
охраняемый хоздвор.
Когда режимные офицеры, или воспитатели, или оперуполномоченные заходили
на дружеское собеседование в барак блатных, воришки-малолетки оскорбляли их
лучшие чувства тем, что в разговоре вытаскивали из их карманов записные
книжки, кошельки, или с верхних нар вдруг оборачивали [куму] фуражку
козырьком на затылок — небывалое для ГУЛага обращение! — но и обстановка
сложилась невиданная! Воры и раньше всегда считали своих гулаговских отцов
— дураками, они тем больше презирали их всегда, чем те индюшачее верили в
успехи [перековки], они до хохота презирали их, выходя на трибуну или перед
микрофон рассказать о начале новой жизни с тачкою в руках. Но до сих пор не
надо было с ними ссориться. А сейчас конвенция с политическими направляла
освободившиеся силы блатных как раз против хозяев.
Так, имея низкий административный рассудок и лишенные высокого
человеческого разума, гулаговские власти сами подготовили кенгирский взрыв:
сперва бессмысленными застрелами, потом — вливом воровского горючего в этот
накалённый воздух.
События шли необратимо. [Нельзя] было политическим не предложить ворам
войны или союза. [Нельзя] было ворам отказываться от союза. А установленному
союзу нельзя было коснеть — он бы распался и открылась бы внутренняя война.
Надо было начинать, что-нибудь, но начинать! А так как начинателей, если
они из Пятьдесят Восьмой, подвешивают потом в верёвочных петлях, а если они
воры — только журят на политбеседах, то воры и предложили: мы — начнём, а
вы — поддержите!
Заметим, что всё кенгирское лагерное отделение представляло собой единый
прямоугольник с общей внешней зоной, внутри которой, поперёк длины, нарезаны
были внутренние зоны: сперва 1-го лагпункта (женского), потом хоздвора (о
его индустриальной мощи мы говорили), потом 2-го лагпункта, потом 3-го, а
потом — тюремного, где стояли две тюрьмы — старая и новая, и куда сажали
не только лагерников, но и вольных жителей поселка.
Естественной первой целью было — взять хозяйственный двор, где
располагались также и все продовольственные склады лагеря. Операцию начали
днём в нерабочее воскресенье 16 мая 1954 года. Сперва все мобили влезли на
крыши своих бараков и усеяли стену между 3-м и 2-м лагпунктами. Потом по
команде паханов, оставшихся на высотах, они с палками в руках спрыгивали во
2-й лагпункт, там выстроились в колонну и так строем пошли по линейке. А
линейка вела по оси 2-го лагпункта — к железным воротам хоздвора, в которые
и упирались.
Все эти ничуть не скрываемые действия заняли какое-то время, за которое
надзор успел сорганизоваться и получить инструкции. И вот интересно! --
надзиратели стали бегать по баракам Пятьдесят Восьмой и к ним, тридцать пять
лет давимым, как мразь, взывать: "Ребята! Смотрите! Воры идут ломать женскую
зону! Они идут насиловать ваших жён и дочерей! Выходите не помощь! Отобьём
их!" Но уговор был уговор, и кто рванулся, о нём не зная, того остановили.
Хотя очень вероятно, что при виде котлет коты не выдерживают условий
конвенции, — надзор не нашёл себе помощников из Пятьдесят Восьмой.
Уж как там защищал бы надзор от своих любимцев женскую зону --
неизвестно, но прежде предстояло ему защитить склады хоздвора. И ворота
хоздвора распахнулись, и навстречу наступающим вышел взвод безоружных
солдат, а сзади ими руководил Бородавка-Беляев, который то ли от усердия
оказался в воскресенье в зоне, то ли потому что дежурил. Солдаты стали
отталкивать мобилей, нарушили их строй. Не применяя дрынов, воры стали
отступать к своему 3-му лагпункту и карабкаться снова на стену, а со стены
их резерв бросал в солдат камнями и саманами, прикрывая отступление.
Разумеется, никаких арестов среди воров не последовало. Всё еще видя в
этом лишь резвую шалость, начальство дало лагерному воскресенью спокойно
течь к отбою. Без приключений был роздан обед, а вечером с темнотою близ
столовой 2-го лагпункта стали, как в летнем кинотеатре, показывать фильм
"Римский-Корсаков".
Но отважный композитор не успел еще уволиться из консерватории, протестуя
против гонений на свободу, как зазвенели от камней фонари на зоне: мобили
били по ним из рогаток, гася освещение зоны. Уже их полно тут сновало в
темноте по 2-му лагпункту, и заливчатые их разбойничьи свисты резали воздух.
Бревном они рассадили ворота хоздвора, хлынули туда, а оттуда рельсом
сделали пролом и в женскую зону. (Были с ними и молодые из Пятьдесят
Восьмой).
При свете боевых ракет, запускаемых с вышек, всё тот же опер капитан
Беляев ворвался в хоздвор извне, через его вахту, со взводом автоматчиков и
— впервые в истории ГУЛага! — открыл огонь по [социально-близким]! Были
убитые и несколько десятков раненых. А еще — бежали сзади краснопогонники
со штыками и докалывали раненых. А еще сзади, по разделению карательного
труда, принятому уже в Экибастузе, и в Норильске, и на Воркуте, бежали
надзиратели с железными ломами и этими ломами досмерти добивали раненых. (В
ту ночь в больнице второго лагпункта засветилась операционная, и заключённый
хирург испанец Фустер оперировал.)
Хоздвор теперь был прочно занят карателями, пулемётчики там расставились.
А 2-й лагпункт (мобили сыграли свою увертюру, теперь вступили политические)
соорудил против хозворот барикаду. 2-й и 3-й лагпункты соединились проломом,
и больше не было в них надзирателей, не было власти МВД.
Но что случилось с тем, кто успел прорваться на женский лагпункт и теперь
отрезан был там? События перемахнули через развязное презрение, с которым
блатные оценивают [баб]. Когда в хоздворе загремели выстрелы, то
проломившиеся сюда, к женщинам, были уже не жадные добытчики, а — товарищи
по судьбе. Женщины спрятали их. На поимку вошли безоружные солдаты, потом --
и вооружённые. Женщины мешали им искать и отбивались. Солдаты били женщин
кулаками и прикладами, таскали и в тюрьму (в жензоне была предусмотрительно
своя тюрьма), а в иных мужчин стреляли.
Испытывая недостаток карательного состава, командование ввело в женскую
зону "чернопогонников" — солдат строительного батальона, стоявшего в
Кенгире. Однако солдаты стройбата [отказались от несолдатского дела]! — и
пришлось их увести.
А между тем именно здесь, в женской зоне, было главное политическое
оправдание, которым перед своими высшими могли защититься каратели! Они
вовсе не были простаками! Прочли ли они где-нибудь такое или придумали, но в
понедельник впустили в женскую зону фотографов и двух-трёх своих верзил,
переодетых в заключённых. Подставные морды стали терзать женщин, а фотографы
фотографировать. Вот от какого пр
...Закладка в соц.сетях
