Жанр: Драма
Рассказы
...кто из команды этого не замечал, кроме моего брата, а
может, они еще сомневались и он этим пользовался к своей выгоде. Но мой брат
все отлично понимал. Потому не пожал ему руки — не в его привычках пожимать
руку трусам,-- и в результате капитаном выбрали другого игрока. Вот что я
имею в виду под нравственной чистотой.
Крейн потягивал из кружки пиво, глядя на пустынный пляж и океан.
Впервые, кажется, Стиву пришла в голову такая мысль: в общем, неплохо, что
он не был знаком с братом Крейна — не пришлось разбирать его прямолинейное
поведение, под стать генералу Кромвелю.
— Что касается девушек, этой "родины компромиссов", то они не для
моего брата. Знаешь, как он поступил со своей первой девушкой? А ведь думал,
в то время, что влюблен в нее, но это не имело никакого значения. Они
занимались любовью только в темноте — на этом всегда настаивала она. Ну,
так порой ведут себя девушки, ты знаешь. Темнота, как известно, прощает все.
Мой брат в самом деле сходил по ней с ума и ничего не имел против темноты,
если ей так хотелось. Но однажды, когда она сидела на кровати и внезапный
порыв ветра отогнал от окна шторы, при ярком лунном свете он увидал: у нее
большой отвисший живот... И вообще вся фигура какая-то рыхлая,-- видно,
потакала всем своим желаниям. Само собой, когда она лежала, живот втягивался
и его практически не было видно, а когда одевалась, носила бандаж — в него
можно запихнуть бочку с пивом. И вот, когда он увидел ее безобразную фигуру
"на фоне трепещущих на ветру штор, то сказал себе: "Все, это в последний
раз! Такие развлечения не для меня". И все только потому, что у нее не было
совершенных женских форм, а на меньшее он не соглашался. Любовь, желание --
все равно. У него самого тело микеланджелевского Давида; он знал об этом,
гордился постоянно за собой следил, за своей фигурой,-- зачем же ему
довольствоваться тем, что несовершенно? Почему ты смеешься, Денникот?
— Да нет,-- Стив попытался прикрыть рот,-- собственно говоря, я не
смеялся, просто улыбнулся.
Рассказ Крейна показался ему любопытным, но он не мог избавиться от
мысли, что Крейн, судя по всему, любил брата в силу не тех причин,--
вероятно, заблуждался насчет него. Жаль, между прочим незнакомую девушку,
брошенную, оставленную в одиночестве в темной комнате беспощадным атлетом:
только что занимался с ней любовью, и она ничего не понимала — почему это
он сбежал?
— Ну что, продолжать мне рассказывать о брате? — засомневался Крейн.
— Само собой! Вот я умер бы — и каким предстал бы мой образ на
следующий после похорон день?..
— Во всем виноваты эти отвратительные спичи, которые каждый норовит
произнести,-- прошептал Крейн.-- Если не проявить осторожности — напрочь
испоганят образ навсегда отнимут его у тебя.-- снял очки, протер толстые
линзы; руки у него тряслись.-- Ах, эти проклятые руки!
Водрузил очки на нос, положил руки на стол и крепко прижал их к крышке,
чтобы унять дрожь.
— Ну, а что ты скажешь о себе, Денникот? Совершил ты когда-нибудь в
своей жизни бесполезный, вредный, даже пагубный для себя поступок, отстаивая
что-то нравственно чистое, бескомпромиссное, и если бы ты поступил иначе, то
до конца жизни помнил бы это и стыдился?
Стив колебался не зная что ответить. Не имея привычки к самоанализу, он
считал, что только тщеславным людям нравится рассуждать о своих
добродетелях. Но Крейн ждет ответа — он ведь открылся перед ним, обнажил
душу...
— Ну... да,-- наконец выговорил Стив.
— А что произошло?
— По сути дела, ничего грандиозного...
Стив еще более смутился; но чувствовал, что Крейну необходимы его
признания,-- обмен интимными подробностями поможет вынести груз скорби. Да и
сам он заинтересован рассказом Крейна, крайностью его взглядов, почти
комичным потоком воспоминаний о брате. Его поразило, какую важность придает
он самому незначительному, легкому жесту, как выискивает смысл в самых
тривиальных вещах,-- и это придает особое достоинство анализу любой мелочи.
— Однажды на пляже в Санта-Монике,-- начал Стив свою повесть,-- меня
избили, и я знал, что это обязательно случится...
— Очень хорошо! — ободряюще кивнул Крейн.-- Многообещающее начало...
— Ах, черт подери, все это пустяк, ерунда!
— В нашей жизни пустяков не бывает. Давай дальше.
— Был там один верзила,-- постоянно ошивался на пляже и ко всем
приставал. Обычный идиот, таких порождает злоупотребление физической
культурой,-- круглые мышцы на руках, размером с баскетбольный мяч.
Однажды я посмеялся над ним в присутствии девушек, и он сказал, что я
нанес ему оскорбление и, если не принесу извинения, мне придется с ним
драться. Я, конечно, был не прав, но наглел, чувствуя свое интеллектуальное
превосходство, хотя и понимал это. Знал: даже если пойду на извинения, это
его не спасет — девушки все равно будут смеяться над ним. И я заявил:
"Никаких извинений!" Пришлось драться с ним там, прямо на пляже. С дюжину
раз он отправлял меня в нокаут и вообще чуть не отправил меня на тот свет.
— Отлично! — снова одобрительно кивнул Крейн.-- Замечательно!
— Потом... была одна девушка, которую я очень хотел...-- Стив осекся.
— Ну и что?
— Ничего. Пока я еще этого для себя не выяснил.
До сих пор он был уверен, что этот эпизод с девушкой только
подчеркивает его честность: вел себя, как сказала бы мать, как истинный
джентльмен. Но не уверен, что его мать и мать Крейна нашли бы общий язык...
Крейн постоянно приводит его в смущение.
— Как-нибудь в другой раз,-- отговорился он.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Ты меня не разочаруешь?
— Нет; думаю, что нет.
— О'кей! Пошли отсюда.
Счет оплатили пополам.
— Заходите еще, ребятки! — пригласила официантка.-- снова поставлю
для вас пластинку.-- И засмеялась, а большие ее груди затряслись.
Она довольна, что эти двое посидели за ее столиком: один-то очень даже
ничего, привлекательный; а второй, очкарик этот, видно, большой шутник.
Развлекли ребятки, помогли скоротать нудный вечерок.
По дороге домой Крейн уже не вел машину как старая дама после третьего
урока вождения, а ехал очень быстро, держа баранку одной рукой, мурлыкая
себе под нос мотив "Даунтаун",-- казалось, сейчас ему абсолютно все равно,
жив он или мертв. Внезапно он прекратил мурлыкать, и, резко сбросив
скорость, снова поехал очень осторожно, даже робко.
— Денникот,-- задал он вдруг вопрос,-- как ты собираешься
распорядиться своей жизнью?
— Кто знает? — Стив пришел в замешательство от такой странной манеры
ведения беседы — ни с того ни с сего с одной важной темы перескакивать на
другую.-- Поеду на побережье — буду делать электронное оборудование или
преподавать: женюсь на богатой девушке...
— А где ты собираешься заниматься электроникой?
— На фабрике у своего отца,-- это бизнес наших предков. Ни одна
сверхсложная ракета не взлетит без сверхсекретного устройства Денникота...
как, бишь его, называют...
— Нет,-- Крейн покачал головой.-- Не станешь ты этим заниматься. И
преподавать тоже не будешь. У тебя душа отнюдь не дидактика. Мне кажется,
впереди тебя ждет какая-то опасная авантюра.
— Ты уверен? Ну спасибо. А как ты собираешься распорядиться своей
жизнью?
— У меня все идет по плану,-- сказал Крейн.-- Я собираюсь поступить на
лесоохранную службу. Буду жизнь в хижине на вершине горы — следить, чтобы
не возникали пожары, охранять первозданную природу Америки.
"Ничего себе амбиции,-- подумал Стив, но заметил только:
— Тебе там будет ужасно одиноко.
— Ну и что? Только на пользу. Стану много читать. И к тому же люди у
меня особого восторга не вызывают, я им предпочитаю деревья.
— Ну а что насчет женщин? У тебя будет жена?
— Ну какая женщина польстится на меня, скажи на милость! — прохрипел
Крейн.-- Я вроде человека, которого в Нью-Йорке бросили после новогодней
вечеринки в районе притонов. А мне нужна женщина только самая лучшая,
красивая, умная, самая любящая. Нет, мне не подходит какая-нибудь бедная
замухрышка, выброшенная на улицу в субботнюю ночь.
— Ну что ты, вовсе ты не такой уж...
В глубине души он, конечно понимал, что увидев Крейна в компании
красивой девушки, немедленно испытаешь сильнейший шок.
— Не нужно никогда лгать друзьям! — упрекнул Крейн.
Опять газанул и помчался как безумный, словно его окатила волна
неизведанных чувств, словно новое представление о себе самом целиком им
овладело. Стив сидел весь напрягшись, прижимаясь к дверце,-- неужели всему
младшему поколению семьи Крейнов суждено судьбой столкнуться со смертью на
калифорнийских дорогах за одну неделю?
Дальше ехали молча до самой университетской библиотеки. Крейн
остановился по-прежнему сутулясь, откинулся на спинку сиденья. Стив вышел из
машины; на крыльце библиотеки стояла Адель, окруженная троицей молодых
парней — он не знал ни одного из них. Адель, увидев, что он вылезает из
автомобиля, сразу направилась ему навстречу. Избавиться бы от Крейна, до
того, как она подойдет.
— Ну ладно, пока! — бросил он приятелю не спуская глаз с
приближающейся Адели. И правда какая у нее необычная походка — ненарочитая,
будоражащая душу...
Крейн сидел на месте водителя, поигрывая ключами от зажигания, с видом
человека до конца неуверенного, что сказано последнее важное слово и
наступило время уходить.
— Денникот...-- начал было он и осекся.
Адель, с решительным выражением лица, уже стояла перед Стивом; в
сторону Крейна даже не поглядела.
— Ну, спасибо тебе,-- иронически промолвила она.-- Большое спасибо за
ланч.
— Я ничего не мог поделать...-- пытался объяснить Стив.-- Мне нужно
было съездить тут кое-куда...
У меня нет привычки общаться с людьми, не выполняющими обещания,
которое дали,-- отпарировала Адель.
— Я все тебе позже объясню...-- пробормотал Стив.
Единственное его желание — чтобы она поскорее ушла — от него, от
Крейна, который за всем спокойно наблюдал сидя за баранкой.
— Тебе нечего мне объяснять.-- И Адель пошла прочь.
Стив пытался обратить свои сомнения в ее пользу: вероятно, она не
знает, кто такой этот Крейн и что его брат погиб в субботу вечером. Но все
же...
— Мне очень жаль, что из-за меня у тебя не состоялось свидание,--
проговорил Крейн.
— Забудь об этом,-- ответил Стив,-- она передумает.
Крейн посмотрел вслед Адели — лицо холодное, суровое, как у судьи,-- и
пожав плечами отвернулся.
— Спасибо тебе, Денникот. Спасибо, что приехал со мной к этому дереву.
Ты совершил сегодня добрый поступок — дружеский поступок. Ты даже не
представляешь, как мне помог. У меня ведь нет друзей. Единственным моим
другом был брат. Не поехал бы ты со мной и не дал бы мне выговориться — не
знаю, дожил ли бы я до вечера. Прости, если слишком много болтал.
— Вовсе ты не много болтал!
— Мы еще увидимся, Денникот?
— Непременно! Обязательно съездим как-нибудь в этот ресторанчик на
берегу, послушаем опять твою любимую пластинку "Даунтаун". Думаю — скоро.
Крейн сидел выпрямившись, робко улыбаясь, казалось счастливый словами
Стива, словно ребенок, только что получивший подарок. Если бы Стив стоял
сейчас рядом с ним — крепко бы его обнял. Впереди Крейна ожидают тревоги,
горечь одиночества, но Стив все же ему завидовал. У Крейна есть способность
к печали, к скорби; после дня, проведенного с этим утратившим брата
мальчишкой, он, Стив осознал, что способность к печали, к скорби — это и
способность к жизни.
— "Даунтаун",-- тихо произнес Крейн; завел мотор и тронулся с места,
весело помахивая ему рукой. Поехал к родителям, домой; там его ждут мать с
отцом, и в глазах у них застыла печаль, потому что они чувствовали: если
одному из их двоих сыновей суждено было умереть, они предпочли бы, чтобы
умер этот!
Стив снова увидел Адель: возвращается к нему, спускаясь с крыльца
библиотеки. издалека ясно: приступ гнева миновал; вероятно, она даже
извинится перед ним за свою выходку. Посмотрев вдруг на Адель глазами
Крейна, он почувствовал, что ему хочется отвернуться; нет желания
разговаривать с ней.
Нужно подумать о ней, вообще обо всем... Вдруг он вспомнил, как ему
стало до боли жаль ту девушку, с большим, отвисшим животом, ушла навсегда из
жизни любимого только потому, что светлой, лунной ночью внезапный порыв
ветра отогнал штору от окна.
Все же он снова повернулся к Адели и, когда она подошла к нему,
улыбнулся в знак приветствия. Крейн сегодня многому научил его,-- только не
тому, вероятно, чему стремился научить.
— Хэлло! — Стив не слишком искренне глядел в эти молодые, голубые
глаза, оказавшиеся вровень с его глазами.-- Я не терял надежды, что ты
вернешься.
Никогда он теперь не проснется утром чувствуя себя, как прежде,
отлично.
Ирвин Шоу.
Ошибка мертвого жокея
© Copyright Irwin Show "Tip on a dead jockey"
© Copyright Перевел с английского Виктор Вебер
Email: v_weber@go.ru
Date: 27 Sep 2001
Ллойд Барбер лежал на кровати, читая "Франс=Суар", когда зазвонил
телефон. Часы показывали два пополудни, дождь лил пятый день подряд и идти
ему было решительно некуда. Читал он заметку от положении команд в
чемпионате по регби. На игры никогда не ходил, места, занимаемые Лиллем, По
и Бордо, его совершенно не интересовали, но все остальное он уже прочитал. В
маленькой, темной комнатушке царил холод, с десяти утра до шести вечера
отопление отключалось, и он лежал на продавленной двуспальной кровати,
укрывшись пальто полностью одетый, разве что без ботинок.
Он взял трубку и услышал голос старика, сидевшего на коммутаторе: "Вас
ждет дама, мсье Барбер".
Барбер взглянул на свое отражение в зеркале, висевшем над комодом.
Видец тот еще.
- Кто такая?
- Не знаю, мсье. Спросить?
- Не надо. Сейчас спущусь.
Он положил трубку и надел ботинки. Начинал всегда с левого, чтобы не
спугнуть удачу. Пристегнул воротник, поправил галстук, отметив, что он чуть
протерся в узле. Надел пиджак, похлопал по карманам, есть ли сигареты. Нет.
Пожал плечами, свет мстительно выключать не стал, потому что менеджер очень
уж настойчиво намекал на необходимость оплаты счета, и спустился в
вестибюль.
Морин Ричардсон сидела в одном из неудобных, с выцветшей плюшевой
обивкой, кресел, которыми обставляют вестибюли самых захудалых парижских
отелей, чтобы постояльцы и их гости искали для общения другое место. Не
горело ни одной лампы, мертвенный, зеленоватый свет сочился сквозь
запыленные занавеси с залитой дождем улицы. С Морин, тогда молодой
симпатичной девушкой с яркими, невероятно синими глазами, Барбер
познакомился во время войны, аккурат перед тем, как она вышла замуж за
Джимми Ричардсона. Но с тех пор она родила двоих детей, дела у Ричардсона
шли не очень, и теперь она сидела в стареньком драповом пальто, напитавшемся
водой, девичий румянец бесследно исчез, кожа посерела, глаза поблекли.
- Привет, Красотка, - поздоровался Барбер. Ричардсон всегда так ее
называл, невзирая на подначивания всей эскадрильи, так что в итоге остальные
последовали его примеру.
Морин резко, словно в испуге, повернулась к нему.
- Ллойд, я так рада, что застала тебя.
Они обменялись рукопожатием, Барбер спросил, не хочет ли она пойти
куда=нибудь и выпить кофе.
- Скорее нет, чем да, - ответила Морин. - Я оставила детей у подруги на
ленч и пообещала забрать их в половине третьего, так что времени у меня в
обрез.
- Понятно, - кивнул Барбер. - Как Джимми?
- О, Ллойд... - она посмотрела на свои руки, и Барбер заметил, что кожа
покраснела а ногти без маникюра. - Ты его видел?
- Что? - Барбер сквозь сумрак вестибюля всмотрелся в ее лицо. - О чем
ты?
- Ты его видел? - повторила Морин, тоненьким, дрожащим голоском.
- Где=то с месяц тому назад. А что? - спрашивая, он уже догадывался,
что услышит в ответ.
- Он уехал, Ллойд. Его нет уже тридцать два дня. Я не знаю, что мне
делать.
- И куда он уехал? - спросил Барбер.
- Не знаю, - Морин достала пачку сигарет, закурила. Занятая своими
мыслями, забыла предложить сигарету Барберу. - Он мне ничего не сказал, -
она выпустила струю дыма. - Я так волнуюсь. Я подумала, может, он говорил
что=то тебе... или ты случайно виделся с ним.
- Нет, - сдержанно ответил Барбер. - Он мне ничего не говорил.
- Так странно. Мы женаты десять лет, и раньше ничего такого не было, -
Морин отчаянно боролась со слезами. - А тут он приходит вечером домой и
говорит, что взял на работе месяц за свой счет, что должен уехать на
тридцать дней, а, вернувшись, все мне расскажет. И попросил меня не задавать
никаких вопросов.
- И ты не стала задавать вопросы?
- Он так странно себя вел. Таким я его никогда не видела. Окрыленным.
Возбужденным. Я бы даже сказала, счастливым, да только всю ночь он ходил
смотреть на детей. Он ни разу не дал мне повода для волнений - по женской
части, - Морин натянуто улыбнулась. - Не то, что некоторые мои знакомые.
Насчет этого я могу полностью ему доверять. Так что я помогла ему собрать
вещи.
- Что он взял с собой?
- Один рюкзак. С летней одеждой. Словно собирался в отпуск. Даже
прихватил теннисную ракетку.
- Теннисную ракетку, - покивал Барбер. Действительно, разве может муж
исчезнуть на целый месяц, не прихватив с собой теннисную ракетку. - И он не
давал о себе знать?
- Нет. Он предупредил, что писать не сможет. Можешь ты себе такое
представить? - она печально покачала головой. - Я знала, что не стоит нам
приезжать в Европу. Ты - это другое дело. Ты не женат, да и вообще любишь
разгульную жизнь, в отличие от Джимми...
- Ты позвонила ему на работу? - прервал ее Барбер. Ему не хотелось
слышать о том, что в глазах друзей он проходит в категории разгульного
холостяка.
- Я попросила позвонить подругу. Негоже жене звонить и спрашивать, куда
подевался ее муж.
- И что там ответили?
- Сказали, что ждали его два дня тому назад, но он еще не появился.
Барбер взял сигарету из пачки Морин, закурил. Первую за четыре часа,
так что аромат показался ему божественным. Хорошо, что Морин забежала к нему
в отель.
- Ллойд, ты что=нибудь знаешь? - спросила Морин, несчастная, жалкая, в
стареньком пальтишке.
Барбер помедлил.
- Нет. Но я наведу справки и позвоню тебе завтра.
Оба встали. Морин натянула перчатки на покрасневшие от стирки руки.
Тоже старые, черные, отдающие в зелень. Барбер внезапно вспомнил, какой
изящной и ослепительной была Морин при их первой встрече, в Луизиане,
много=много лет тому назад. И как здорово смотрелись он, Джимми и все
остальные в форме лейтенантов с новенькими крылышками в петлицах.
- Послушай, Красотка, а как у тебя с деньгами? - спросил Барбер.
- Я пришла не за этим, - отчеканила Морин.
Барбер достал бумажник, раскрыл, оценивающе заглянул в него. Без
последнего мог бы и обойтись, и так знал, сколько в бумажнике денег. Достал
купюру в пять тысяч франков.
- Возьми, - сунул купюру ей в руку. - Пригодится.
Морин попыталась дернуть деньги.
- Я... думаю... не знаю...
- Ш=ш=ш, - решительно остановил ее Барбер. - Нет такой американки,
которая не нашла бы, на что потратить в Париже пять mille. Тем более в такой
день.
Морин вздохнула, положила купюру с записную книжку.
- Мне так неудобно брать у тебя деньги, Ллойд.
Барбер поцеловал ее в лоб.
- В память о нашей далекой безоблачной юности, - он убрал бумажник с
пятнадцатью тысячами франков, которые, так уж выходило на тот момент,
предстояло растянуть до конца его дней. - Джимми мне их вернет.
- Ты думаешь, он в порядке? - Морин стояла вплотную.
- Разумеется, - легко и непринужденно солгал Ллойд. - Волноваться не о
чем. Я позвоню завтра. И он, скорее всего, снимет трубку и будет дуться на
меня за то, что я подкатываюсь к его жене, пока он в отъезде.
- Это точно, - Морин выдавила из себя робкую улыбку. Открыла дверь,
вышла на дождливую улицу, чтобы забрать детей, оставленных на ленч у
подруги.
Барбер вернулся в номер, снял трубку, подождал, пока старик подключит
телефон. На полу стояли два открытых чемодана с наваленными в них рубашкам:
в ящиках маленького комода места не хватало. На самом комоде лежали
просроченный счет от портного, письмо от бывшей жены из Нью=Йорка, которая
нашла на дне чемодана его армейский револьвер и спрашивала, что теперь ей с
ним делать, письмо от матери, в котором та предлагала ему бросить дурить,
вернуться домой и найти постоянную работу, письмо от женщины, совершенно ему
безразличной, приглашавшей его на виллу близь Эзе, где красиво и тепло и в
доме не хватает только мужчины, письмо от парня, который во время войны
летал с ним стрелком, пребывал в уверенности, что Барбер спас ему жизнь,
когда его ранили в живот над Палермо, и, как ни странно, после демобилизации
написал книгу. А теперь как минимум раз в месяц присылал Барберу длинные
письма. Не письма - эссе. Странный, конечно, парень, пусть и стрелком он был
неплохим, которого в нынешней жизни заботило только одно: оправдывают ли он
и дорогие ему люди, к ним он, разумеется, относил и Барбера, из=за тех самых
восьми минут над Палермо, надежды, которые возлагались на них в те не столь
уж далекие годы. "Наше поколение в опасности, - указывалось в лежащем на
комоде письмо. - И опасность эта - комплекс неполноценности. Мы слишком рано
испытали самые острые переживания в нашей жизни. Наша любовь обернулась
добрым отношением, ненависть - неприязнью, отчаяние - меланхолией, страсть -
предпочтением. Мы смирились с жизнью послушных карликов в короткой, но
фатальной интермедии".
Письмо ввергло Барбера в депрессию и он на него не ответил. Такими
мыслями его от души потчевали французы. И ему бы хотелось, чтобы экс=стрелок
не писал ему вовсе или затрагивал другие темы. Не ответил Барбер и бывшей
жене, потому что уехал в Европу, чтобы забыть о ней. Не ответил матери,
потому что боялся, что правота на ее стороне. И он не собирался ехать в Эзе,
потому что, несмотря на крайне стесненные обстоятельства, пока еще не
торговал собой.
Зеркало над комодом украшала подсунутая под раму фотография, сделанная
прошлым летом. Он и Джимми Ричардсон стояли на пляже. Ричардсоны на лето
снимали коттедж в Довиле, и Барбер провел с ними пару уик=эндов. Джимми
Ричардсон тоже прикипел к Барберу во время войны. Почему=то к нему всегда
тянуло людей, к общению с которыми он не стремился. "Люди липнут к тебе, -
как=то заявила Барберу рассердившаяся на него женщина, - потому что ты
прирожденный лицемер. Как только кто=то входит в комнату, ты ловко
изображаешь радость и уверенность в себе".
Джимми и он сфотографировались в плавках, на фоне сверкающего под
солнечными лучами моря. Барбер - высокий, симпатичный блондин
калифорнийского типа, Джимми - низенький черноволосый толстячок.
Барбер всмотрелся в фотографию. Не похож Джимми на человека, который
может исчезнуть на тридцать два дня. "Что же касается меня, - сухо подумал
Барбер, - я выгляжу радостным и уверенным в себе.
Он протянул руку, вытащил фотографию из=под рамы, бросил в ящик комода.
Потом, с телефонной трубкой в руке, огляделся, поморщился. В свете
единственной, без абажура, лампочки, мебель выглядела обшарпанной и
изъеденной термитами, разобранная кровать напоминала о сотнях и тысячах
мужчин и женщин, которые арендовали этот номер на час=другой. На мгновение
его охватила острая тоска по номерам отеля "Стетлерс" в Нью=Йорке, где ему
довелось спать, по купе поездов, на которых он мотался из Нью=Йорка в
Чикаго, Сент=Луис, Лос=Анджелес.
Размышления его прервал доносящийся из трубки треск. Он попросил
соединить его с отелем "Георг Пятый". Когда девушка на коммутаторе отеля
сняла трубку, он спросил мсье Смита. Мсье Берта Смита. После короткой паузы
девушка ответила, что мсье Смит более в отеле не проживает. Прежде чем она
разорвала связь, Барбер торопливо спросил, собирается ли мистер Смит
вернуться в ближайшее время, а если нет, не оставил ли адреса, но которому
его можно найти. Нет, ответила девушка после долгого молчания, возвращаться
мсье Смит не собирался и адреса не оставлял.
Барбер положил трубку. Поведение Берта Смита его не удивило. Этот
человек загадочно исчезал из одного отеля, чтобы тут же появиться в другом,
и мог воспользоваться десятком фамилий, помимо Смита.
С видимым усилием Барбер выбросил из головы все мысли о Джимми
Ричардсоне, его жене, которую с легкой руки Джимми в эскадрилье звали не
иначе, как Красотка, и двух его маленьких сыновьях, чтобы сосредоточиться
исключительно на Берте Смите.
Нахмурившись, подошел к окну. Зимний дождь поливал узкую улицу,
покрывая пеленой, обесцвечивая дома на противоположной стороне, не позволяя
представить, какими они были в свои юные годы. Рабочий разгружал ящики с
вином с таким видом, будто погода нанесла ему личное оскорбление. Привычный
Парижу звон бутылок глохнул в потоках серой воды, льющейся с небес, оконных
карнизов, вывесок и свернутых тентов над витринами. В такой день не хотелось
бы терять мужа, терять друга. Такой день нехорошо проводить в одиночестве,
имея в кармане всего лишь пятнадцать тысяч франков и оставаясь в крошечном
номере отеля, где отопление отключено с десяти утра до шести вечера. В такой
день уж совсе
...Поділитися у соцмережах
