Жанр: Драма
Люси Краун
... - спросил Оливер, стараясь избегать
напрашивающегося вопроса об отношении Тони к мистеру Холлису.
- Историю Европы. Он помешан на Наполеоне. Сам он ростом в пять футов
и четыре дюйма, но с ума сходит по Наполеону.
А я сам был таким злым, таким наблюдательным, когда мне было
пятнадцать?
- Мне бы хотелось взглянуть на твои рисунки, если ты прихватил с
собой кое-что, - попросил Оливер.
- Да ничего в них нет. - Тони поковырялся в своем мороженном. - Если
бы в школе появился кто-то по-настоящему талантливый, они бы и не
взглянули бы на мои рисунки.
Что этому мальчишке действительно удается, так это отбить всякое
желание к разговору, с горечью подумал Оливер. Он оглядел зал, избегая
смотреть на пробивающуюся бородку сына, которая непонятно почему начинала
раздражать его. В зале было несколько детей, которые обедали со своими
родителями. Прямо напротив их столика, за которым сидели Оливер с Тони,
сидела красивая блондинка, которой на вид было не более тридцати пяти. Ее
руки были унизаны золотыми браслетами, которые звенели на весь зал при
малейшем движении. Она сидела рядом с высоким ширококостным мальчиком,
вероятно сыном, с таким же как у нее прямым носом, с таким же прямым
счастливым взглядом, выдающим здоровье и любовь к собственной персоне. У
сына были светлые очень коротко подстриденные волосы, красивой формы
голова была посажена на крепкую толстую шею, растущую из широких плеч.
Оливер заметил, что мальчик был очень вежлив с матерью, часто улыбался и
внимательно слушал ее, быстро подавал ей масло, подливал воды, не смущаясь
поглаживал ее руку, лежащую на столе. Их голоса сливались в спокойной
дружеской беседе. Прямо рекламная картинка - Амриканская молодежь, подумал
Оливер.
И он тут же болезненно ощутил, какой контраст этой паре они с Тони
должны были представлять - Тони с длинной немодной прической, хилыми
плечами, в очках, с худенькой шеей и этим смешным пушком на подбородке и
щеках, да и сам Оливер, такой неловкий, явно не в своей тарелке,
пытающийся (и это наверняка всем понятно) завязать разговор со своим
замкнутым и недружелюбно настроенным сыном. Словив на себе взгляд Оливера,
женщина в другом конце зала приветливо улыбнулась ему, как члену некоей
родительской ассоциации, к которой они оба принадлежали. У нее были
белоснежные сверкающие зубы, и эта улыбка делала ее моложе.
Оливер ответил улыбкой и кивком головы. Он снова кивнул, когда
мальчик, вслед за молчаливым приветствием матери, повернулся к Оливеру,
привстал и сдержанно, но почтительно поклонился.
- Кто это? - полюбопытствовал Оливер.
Тони бросил взгляд на соседний столик.
Сандерс и его мама. Он капитан хоккейной команды, но страшно
дрейфливый.
- Зачем ты так? - Оливер чувствовал, что должен протестовать, хотя не
был уверен, был ли это протест мальчика или его мамы.
- Я видел его игру, - объяснил Тони. - Он дрейфит. Все это знают. Но
он самый богатый в школе.
- Да? - Оливер еще раз взглянул на парочку за соседним столиком,
пристальнее приматриваясь к увешанным золотом рукам женщины. А чем
занимается его отец?
- Увиливает за хористками, - сказал Тони.
- Тони!
- Да это всем известно. - Тони методично очищал свою тарелку от
остатков мороженного. - Его отец не так уж богат. Не в этом дело. Сандерс
сам зарабатывает деньги.
- Неужели? - Оливер обратил на красавчика взгляд полный уважения. - И
как же?
- Он дает в долг под проценты, - сказал Тони. - И у него есть еще
копия последней главы "Улисса" и он дает ее почитать за доллар на ночь. Он
президент шестого класса.
Оливер не сразу ответил. Он со смущением вспоминал, как он читал Тони
"Алису в стране чудес" и "Вот такие истории", когда сыну было шесть лет.
По главе каждый вечер. Когда Тони выходил из ванны после ужина, в тапочках
и халатике, готовый ко сну, пахнущий мылом, он усаживался на краюшке
кресла, положив ноги на колени Оливера, так чтобы при свете лампы были
видны иллюстрации.
- Что такле последняя глава?" спросил Оливер в полной уверенности,
что речь идет о каких-то детстких секретах или желании шокировать старших.
- Сам знаешь, - терпеливо объяснял Тони. - Миссис Блум в постели, а
ее тенор и солдат на Гибралтаре. Да,да,да. Все эта ерунда.
- И ты читал это?
- Конечно, - признался Тони. - Всего один доллар.
- Что за чертова школа, - Оливер на мгновение забыл впервые за весь
обед то напряжение, с которым ему давался этот разговор. - Может, лучше
поставить в известность мистера Холлиса?
- Ну и что с того? - пожал плечами Тони. - Все равно вся школа уже
прочитала это.
Оливер ошарашенно уставился на сына, который сидел в двух футах от
него - неопрятный, с юношеским пушком и прыщами, усыпавшими все лицо.
Мальчик смотрел холодным безраличным взглядом, оценивая отца отчужденными,
полными загадочности и нахальства глазами.
- Ну, - произнес Оливер даже громче, чем намеревался, - первое что мы
сделаем, перед тем как я уеду - это сбреем эту нелепую бородку.
Когда они покидали зал, миссис Сандерс снова улыбнулась и блестнула
своими золотыми браслетами. Сам Сандерс-младший, огромный с гладкими
щеками и бычьей шеей одарил их улыбкой юного сенатора, привстал и
церемонно серьезно поклонился.
Отце с сыном направились в аптеку, где Оливер купил тяжелую,
золотистого металла, безопасную бритву, самую дорогую в магазине, и пену
для бритья. Тони безразлично наблюдал за отцом, ничего не спрашивая,
просто неуклюже держа рисовальную доску под мышкой и, время от времени,
поглядывая на обложки журналов, разложенных у автоматов с содовой. Потом
они шли в комнату Тони, шагая плечо к пелечу как другие отцы с сыновьями.
Они ступали по умирющей осенней траве, влагу и холод которой Оливер ощущал
через тонкую подошву своих городских туфель. Некоторые родители
приветствовали их легким поднятием шляпы, на что Оливер отвечал тем же, но
он при этом отметил про себя, что приветствия Тони, адресованные другим
детям - с родителями или без - всегда были сухими и безразличными. О,
Боже, подумал Оливер, следуя за сыном по узкой лестнице дома, что я здесь
делаю?
У Тони была собственная комната, походившая на мрачный куб с зелеными
стенами, одним окном, узкой кроватью, маленьким письменным столом и
истрепанным деревянным шкафчиком. Комната была аскетически чистой.
На письменном столе стояла открытая деревянная коробка с пачкой
педантично скрепленных бумаг. Книги на столе были расставлены ровными
рядами на двух гранитных подставках.На кровати не было ни морщинки. Ни
одной вещички не было на виду. Оливер автоматически заметил про себя, что
стоило бы прислать сюда Люси поучиться ведению хозяйства.
Над кроватью на стене висела большая карта мира, в которую там и сям
были вколоты маленькие цветные булавочки. Прямо перед шкафом с потолка
свисал на веревке пожелтевший скелет без некоторых важных костей,
остальные части которого были скреплены проволокой. На столе лежал
телескоп Тони.
Это был первых визит Оливера в комнату сына, и вид скелета несколько
шокировал его. Но он не решился сразу заговорить об этом, уговаривая себя
с некоторым раздражением, что это должно свидетельствовать лишь о
похвальном стремлении мальчика изучать медицину.
- Я думал, что здесь все живут по два человека в комнате, - сказал
Оливер распечатывая бритву и вставляя в нее лезвие.
- По идее да, - ответил Тони стоя в середине комнаты и задумчиво
разглядывая карту на стене. - У меня тоже был сосед, но он не выдержал
моего кашля.
- Кашля? - удивился Оливер. - Я не знал, что ты кашляешь.
- Я не кашляю, - ухмыльнулся Тони. - Но он мне надоел, и мне
захотелось пожить одному. Ну я начал просыпаться в два часа ночи и по часу
кашлять. Он продержался немного больше месяца.
О, Господи, в отчаянии подумал Оливер, и Холлис зарабатывае деньги,
воспитывая ЭТОГО МАЛЬЧИКА.
- Сними рубашку, а то намочишь ее, - приказал он Тони, открывая тюбик
крема для бритья.
Не отрывая глаз от карты, Тони начал медленно расстегивать рубашку.
Оливер повнимательнее присмотрелся к карте. Булавочками были отмечены
Париж, Сингапур, Иерусалим, Константинополь, Калькутта, Авиньон и Бейрут.
- Что это за булавочки? - полюбопытствовал он.
- Я собраюсь прожить в каждом из этих городов по три месяца, после
того как закончу медицинский колледж, спокойно объяснил мальчик. Я хочу
десять лет поработать судовым врачом. - Он снял рубашку, подошел к шкафу и
приоткрыл дверцу. При этом скелет закачался и кости издали неприятный
мертвенный звук. Тони аккуратно повесил рубашку и закрыл дверцу.
Судовой доктор, подумал Оливер. Что за идея! Он старался не смотреть
на сына, сосоредоточенно разглядывая карту - Париж, Калькутта, Бейрут.
Ну и расстояния, подумал он.
- А гда ты раздобыл скелет? - спросил Оливер.
- В ломбарде на Восьмой Авеню, - ответил Тони. - В Нью-Йорке.
- И вам разрешают самим ездить в Нью-Йорк? - спросил Оливер, чувствуя
при этом, что ему не уследить за всеми планами и передвижениями
собственного сына.
- Нет, - сказал Тони и задумчиво погладил скелет. - Я всегда говорю,
что еду домой на выходные.
- О, - невпопад ответил Оливер. - Понятно.
И на мгновение перед его глазми предстала картина: его жена и сын
стоят на перкрестке, не узнавая друг друга, стоят на противоположных углах
одной улицы и ждут, когда переключится светофор, а потом переходят улицу,
проходя мимо так близко, что вот-вот прикоснутся друг другу, но так и
продолжая идти каждый своей дорогой. И с чувством отвращения он посмотрел
на Тони, раздетого до пояса, задумчивыми движениями трогающего скелет.
- Сколько же он стоил? - спросил Оливер.
- Восемьдесят долларов.
- Что? - Оливер не мог скрыть своего удивления. - Где ты взял деньги?
- Выиграл в бридж, - спокойно ответил Тони. - Мы играем каждый день.
Я выигрываю три раза из четырех.
- И мистер Холлис знает об этом?
Тони холодно засмеялся.
- Он ничего ни о чем не знает.
При этом мальчик поднял руку и коснулся основания черепа своего
скелета. - Оципитальная кость, - произнес он. - Я знаю название всех
костей.
Нормальный отец, имеющий нормального сына, похвалил бы его за такое
усердие. Но вид этого голого ровного юношеского торса, слабого и
уязвимого, аккуратной и пропорциональной формы на фоне пожелтевших костей
ломбардного скелета вызвал у Оливера острое чувство боли.
- Подойди сюда, - резко сказал он, направляясь к умывальнику в конце
комнаты. - И давай покнчим с этим. Мне нужно быть в Нью-Йорке к шести.
Тони в последний раз нежно погладил скелет, на что тот ответил сухим
стуком костей. Потом он послушно подошел к умывальнику и остановился перед
Оливером.
- Сначала умой лицо, - сказал Оливер.
Тони снял очки и включил воду. Он все делал тщательно и методично.
Потом вытерев руки полотенцем, он повернулся к отцу. Пушок на его щеках
потемнел от влаги и прилип к коже.
Оливер осторожно нанес пенку на юнощеские щеки, кончиками пальцев
ощущая угловатость и нежность молодых скул. Тони терпеливо стоял, не мигая
и не двигаясь. Как старая лошадь, безропотно подставляющая ногу кузнецу,
невольно сравнил про себя Оливер.
Оливер несколько неуверенно мелкими осоторжными движениями проводил
бритвой по лицу мальчика. Никогда раньше ему не приходилось брить кого-то,
а это оказалось совсем не то, что бриться самому. При этом он вдруг явно
вспомнил тот дель, когда его впервые в жизни брил его собственный отец.
Это было лето, когда ему исполнилось четырнадцать. Он отдыхал тогда в
большом дому на Уотч Хилз, из окон которого было видно море. Отец приехал
на выходные. Сначала он несколько часов бросал на сына косые взгляды,
точно так же, как сам Оливер разглядывал Тони за обедом. И только потом
его отец разразился громким смехом и грубо потрепав Оливера по юношеской
щетине, повел его наверх в старую ванную комнату, отделанную красным
деревом, по дороге призывая всех членов семьи понаблюдать за тем, что
должно было произойти.
Старший брат Оливера не приехал на эти выходный, но его мать и две
сестры - двенадцати и десяти лет, встревоженные необычной веселостью отца,
немедленно появились в дверях ванной комнаты, где стоял смущенный Оливер,
раздетый до пояса с застенчивой улыбкой на лице. Отец в это время
методично затачивал свою бритву с ручкой из слоновой кости и прямым
лезвием.
Оливер осторожно проводил узкие полосы на покрытом пеной лице Тони и
в ушах его четкуо звучал тихий успокаивающий ритмичный шорох,
сопровождавший каждое движение лезвия, которым отец проводил по кожаному
ремню, висевшему рядом с мраморным умывальником в той далекой ванной на
побережье в 1912 году. Он также вспоминал сухой запах мыльной пены,
ощущение жесткой щеточки на щеках, смесь запаха отцовского рома с маминой
лавандой, которая придавала ванной комнате вечный неуловимо токий
загадочный запах. Ему вспоминалась также океанская соль на его голых
плечах после утреннего плавания, матьмать в легком голубом платье, сестры
стоявшие на пороге ванны босые с серьезным выражением лиц.
- Входите, входите, - сказал тогда отец. - Вы присутствуете при
посвящении в мужчины, дорогие дамы.
Мать и сестры так и оставались у двери, пока отце трудился нанося
пену на его щеки, но когда он взял бритву и стряхнул ее три-четыре раза о
ладонь, мать похлопала девочек по плечу и сказала:
- Здесь нам не место, девочки. Это только для мужской половины
племени.
Она улыбалась, но очень странной улыбкой, которую Оливер никогда
раньше не видел на ее лице. Мама решительно вывела девочек и плотно
прикрыла дверь, прежде чем отец первый раз успел провести бритвой по лицу
Оливера. Отец Оливера молча с самым серьезным видом разглядвал сына
несколько мгновений, потом взял в руку его подбородок приступил к бритью
быстрыми точными уверенными движениями.
Оливер все еще хранил в памяти ощущуние отцовских пальцев на щеках -
это были сильные, твердые и вместе с тем нежные прикосновения. И только
гораздо позже - после смерти отца, он поняли сколько в них было любви и
сожаления.
Сейчас его рука лежала на подбородке его собственного сына, и он
понимал, что ему не достает отцовской уверенности для проведения того же
самого ритуала. Оливера смутно подавляло ощущение повторяемости событий,
которые совершенно по-разному были окрашены любовью и счастьем. Вспоминая
впрервые за долгие годы все минувшие летние каникулы, полузабытые имена и
лица друзей, заброшенные комнаты летнего дома, пышущего здоровьем отца, с
его уверенными руками, отца которого уже давно нет в живых, Оливеру пришло
в голову, что у сына наверняка будет повод обижаться на своего отца, когда
Тони в свою очередь оглянется назад с вершины собственной зрелости на этот
полукомичный, полуторжественный эпизод, происходящий в неуютной до предела
аккуратной комнате общежития с нелепо свисающим с потолка скелетом и
картой мира, утыканной отметками будущих убежищ.
Но Оливер был уверен, что его лицо не выдавало его чувств и мыслей,
пока он обыденно соскабливал слой пены с подбородка и скул Тони. Он
закончил, сняв последний пучок волос с верхней губы мальчика, и сделал шаг
назад. - Ну вот, - заключил он. - Теперь умойся.
Тони склонился над умывальником, и набирая ладонями воду энергично
плескался, в то время как Оливер наблюдал за согнувшейся голой спиной,
такой худеноькой, но выдающей жилистый рельеф мышц, который скрывал
мешкованый пиджак. Коже, как внезапно заметил Оливер, была такой же, как и
у Люси - нежной, гладкой, белоснежной со здоровым розовым оттенком
просвечивающихся сосудов.
Когда Тони выпрямился и вытер лицо, он впревый раз за все время
посмотрел в зеркало над умывальником. Разглядывая себя, он одной рукой
провел по непривычно гладким щекам. Оливер, стоявший позади, встретился
глазами с зеркальным изображением сына. Без очков это были глаза Люси -
огромные, темно-серые, умные. Вдруг, рассматривая в зеркале чистое гладкое
худощавое лицо юноши, Оливер понял, что Тони будет по-настоящему
привлекательным мужчиной.
Как будто прочитав мысли отца, Тони улыбнулся Оливеру в зеркале.
- Черт, - сказал он, одновременно смущенный и довольный собой. - Они
все просто умрут.
И оба усмехнулись. И Оливер понял, что не сможет оставить Тони на
день Благодарения у Холлисов, на их попечение и добросердечное оплаченное
гостеприимство, не сможет оставить Тони под сочувственными и плаксивыми
взглядами грудастой женушки Холлиса, которая будет предсказывать печальное
будущее молодого Крауна и всех брошенных мальчиков, чьи родители были в
Индии, или же тех, у кого родители развелись, и кто не смог получить
приглашение от семейств, еще не пострадавших от развода.
- Складывай вещи, Тони, - резко и сухо приказал Оливер. - Ты едешь со
мной на выходные.
Секунду Тони оставался неподвижным, стараясь в зеркале поймать взгляд
отца. Потом, без всякой улыбки он кивнул, надел рубашку и неспеша, очень
тщательно начал укладывать чемоданы.
По пути в Нью Йорк уже почти на въезже в город Тони задал вопрос:
- Как мама?
- Прекрасно, - ответил Оливер.
Впервые за эти два года они упомянули Люси.
Люси прибыла в бар отеля Пенсильвания без пяти шесть. Придерживаясь
какой-то несформулированной неясной клятве, которую она дала себе сама,
она теперь никогда не опаздывала и никогда не заставляла Оливера ждать,
когда они собирались куда-то вместе или назначали встречу друг другу. Бар
был полон мужчин, зашедших пропустить поледний стаканчик по дороге домой,
перед тем как сесть на поезд в Нью-Джерси или Лонг-Айленд. В баре была
вывеска, что женщины без сопровождения мужчин не обслуживаются.
Она села за столик и заказала виски.
Она скромно сидела в углу в ожидании мужа и без всякой стыдливости
разглядывала мужчин в баре, не опуская глаз, когда ей приходилось
встречаться взглядом с одним из них. Все они выглядели серыми и уставшими
за день, они жадно глотали виски, будто не могли бы иначе выдержать
поездку домой и вечер в кругу семьи. Сама же она, только что из ванны,
нарядно одетая и готовая к предстоящему отдыху, смотрела на них с
некоторым сожалением и презрением, разглядывая их поношенные отдающие
офисной скукой одежды. Она мысленно предвкушала обед с Оливером в
итальянском ресторане неподалеку, который они оба очень любили. А потом
ночь вдвоем в поезде. Она по-детски обожала поезда, и чувствовала себя
очень уютно и благопристойно, когда спала в купе под стук колес. Оливер
был прекрасным спутником - внимательным, заботливым, гораздо более
разговорчивым и веселым, чем дома.
И тут она увидела направляющегося к ней Оливера. Она улыбнулась и
помахала ему. Он не улыбнулся в ответ, только остановился на мгновение,
поджидая кого-то, идущего позади. Оба стояли в тридцати футах от нее в
узком проходе между столиками, в густом облаке сигаретного дыма.
Люси сморгнула и потрясла головой. Не может быть, подумала она.
И вот две фигуры напрвились к ней, и сама не понимая, что происходит,
Люси встала. Увидеть его здесь, подумала она. В этом баре.
Оливер и Тони остановились по другую сторону столика. Они стояли так,
молча глядя друг другу в лицо.
- Привет, мама, - сказал Тони , и она услышала как изменился его
голос.
- Привет, Тони, - ответила она.
Она переводила взгляд с одного лица на другое. Тони казался усталым,
но нисколько не смущенным или неловким.
Оливер внимательно следил за Люси изучающим и немного угрожающим
взглядом.
Люси тихо вздохнула. Потом она вышла из-за столика, обняла Тони и
поцеловала его в щеку. Он стоял держа руки по швам, безропотно давая себя
поцеловать.
Он выглядит слишком высоким и взрослым для моего сына, подумала Люси,
чувствую взгляды окружающих, наблюдавших семейную сцену.
- Мы не едем на Юг, - заявил Оливер. - Мы едем домой на выходные.
Это было не просто заявление, и она поняла это. Это было требование,
вопрос, признание перемен и предупреждение.
Люси ненадолго замялась, потом сказала:
- Конечно.
- Вы оствайтесь здесь, а я пойду напротив и сдам билеты. Скоро
вернусь.
- Нет, - сказал Люси, испугавшись при мысли о том, что ей придется
так внезапно остаться наедине с Тони. - Здесь так накурено и шумно. Мы
пойдем с тобой.
Оливер кивнул.
- Как скажешь.
На вокзале она старалась стать поближе к Оливеру у окошка кассы, пока
он говорил с клерком. Она не пересавая болтала. Ее голос казался ей самой
высоким и неестественно возбужденным.
- Ну, это все меняет, правда? Тогда нам нужно многое продумать.
Во-первых, нужно посмотреть, есть ли у нас запасы еды в доме, чтобы
приготовить праздничный обед. Знаешь, что мы сделаем... мы поедем в один
из этих замечательных итальянских магазенчиков на восьмой Авеню, потому
что завтра все магазины будут закрыты, мы купим там индейку , сладкий
картофель и черничный соус с орехами для приправы...
- Ну что вы, - спорил Оливер с мужчиной в окошке. - Я предупреждаю
вас за целый час. Это считается достаточным на железной дороге. Когда
покупаешь билет, ты ведь не подписываешь пожизненный контракт, правда?
Клерк ворчливо заявил, что должен спросить у начальника ночной смены,
и удалился. В глубине окошка было видно, как он разговаривал, склонившись
над седым человеком, который, сидя за своим столом время от времени бросал
мрачные взгляды на стойку, у которой стоял Оливер.
Тони молчал, слушая мать и рассеянно просматривая толпу, идущую через
здание вокзала.
- И еще мы поедем в Шрафтс, - не умолкала Люси, произнося слова своим
высоким нервным голосом. - Мы купим тыквенный пирог и пирог с мясом, да
еще хлеба для бутербродов с индейкой на завтра. И еще знаешь, что надо
сделать, Оливер... - Она сделала паузу, давая возможность мужу вставить
слово, но он наблюдал за кассиром и его начальников и не ответил ей. -
Сегодня вечером, давай пообедаем у Луиджи с Тони. Тебе наравится
итальянская кухня, Тони?
Тони медленно повернулся и посмотрел на мать через два года,
разделявших их, через ту пропасть, в которой исчезло всякое знание о
вкусах, пристрастиях и манерах друг друга.
- Да вполне, - сказал он, выговаривая слова немного медленне чем
обычно, как быдто он понимал, что мать разговаривает в непривычной ей
тоне, с необычной скоростью, и он будто своей собственной размеренностью
голоса надеялся успокоить ее.
- Хорошо! - сказала Люси с каким-то неестественным энтузиазмом. - Это
наш с отцом любимый ресторан. - Она предлагала ему этот ресторан, она
предлагала полный набор общих семейных вкусов, гармонии и дружбы. - А
потом, Оливер, ты знаешь, что мы с Тони сделаем потом?
- Сразу бы так, - сказал Оливер клерку, который уже вернулся к своей
стойке и начал отсчитывать деньги за возврат билетов.
- Мы все вместе должны пойти в театр, - продолжала Люси. - Ты любишь
театр, Тони?
- Да, - сказал мальчик.
- Ты часто ходишь в театр?
- Иногда.
- Может нам удасться попасть в музыкальную комедию. Как ты считаешь,
Оливер?
Оливер повернулся к ней от окошка кассы, высказав свое прощальное
неудовольствие клерку.
- Ты о чем? - спросил он.
- Я говорила, - она тараторила так, будто стремилась бесконечным
потоком своей болтовни не дать этим двоим погрузиться в себя или заняться
друг другом. - Я говорила, что мы сможем повести Тони в музыкальную
комедию. Сегодня праздничный вечер и мы вместе в городе и...
- Ну что, Тони? - обратился Оливер к сыну. - Хочешь пойти в театр?
- Да, спасибо, - ответил Тони. - Но если вам все равно, то лучше не в
музыкальную комедию. Есть пьеса, о которой я слышал ... "Раскаты грома" Я
бы хотел посмотреть ее, если можно будет купить билеты.
- "Раскаты грома"- Люси скорчила гримасу. - Мне говорили, что она
немного мрачновата.
- Нет смысла тратить время на музыкальную комедию, - твердо заявил
Тони. - Может, если бы я жил в Нью-Йорке и все время ходил в театр, то
думал бы иначе.
- Оливер... - с сомнением в голосе произнесла Люси. Она боялась, что
мрачная пьеса может повлиять на них, она боялась того момента, когда
покидая театр они почувствуют, что устали друг от друга, что два часа
тяжелых эмоций утомили их. Музыкальная комедия, непритязательная и
беззаботная, окрасит все в радужные тона.
- Пусть Тони решает, - постановил Оливер, когда они спускались по
лестнице вокзала. - Но мы сначала поедем в гостиницу и спросим, смогут ли
они заказть нам билеты.
Люси замолчала, продолжая идти между мужем и сыном. Ну вот он опять
начинает все за всех решать, с обидой подумала она.
Люси руководила покупками, пробивая себе дорогу сквозь праздничную
толпу магазинов, забрасывая Тони и Оливера кипами коробок, которые она
скупала с расточительностью и даже какой-то истеричной жадностью. Она не
переставала говорить, постоянно расширяя праздничное меню, обводя взглядом
ряды инющек, развешанных над прилавками, пирамиды апельсин, яблок,
мандарин, грейпфрутов, витрины, заваленные южно-американскими дынями и
ананасами, корзины картофеля и орехов. Потом они начали опаздывать, и все
покупки были свалены в багажник машины. Все семейство поспешило в
ресторан, где Люси выпила не в меру и не помнила уже, что происходит и
когда надо завершить обед, чтобы успеть в театр. Когда она бегала по
магазинами, когда истерично ела и пила,
...Поділитися у соцмережах
