Жанр: Драма
Люси Краун
... по-матерински и вместе с тем
ненавязчиво и ждать знака сосотрадания или привязанности, прежде чем
делать первые шаги к сближению с сыноом.
Она быстро и смущенно ела, не говоря ни слова и даже не замечая, что
лежит в тарелке. Нервничая, Люси выпила сама большую половину бутылки, не
замечая, что Тони все время подливает ей вина с заботливой и насмешливой
хитрецой развратника, совращающего ребенка.
Вино было холодным и сухим, Люси никак не могла утолить жажду и
обрадовалась, когда Тони заказал еще бутылку. Вино было не крепким и
казалось не производило на нее никакого впечаления, кроме того, что
предметы вокруг начали выступать с приятной четкостью очертаний.
К тому времени, как вторая бутылка была почти наполовину выпита, Люси
начало казаться, что она отдалилась от действительности и наблюдала за
происходящим со стороны, хладнокровно созерцая мать и сына, похожих своей
красотой и сидящих с холодной вежливостью за одним столиком в нормандском
саду, наслаждаясь обществом друг друга скованно и молчаливо,
направляющихся отдать дань погибшему через много лет, после того как
отгремели последние взрувы войны. И только если немного сморгнуть, если
отставить в сторону вино и присмотреться, в этой сцене можно было заметить
некую неестественность. Напряженная улыбка на лице мужчины, которая на
расстоянии можно было принять за выражение заботы и сыновнего внимания,
при ближайшем рассмотрении больше походила на ухмылку, которая открывала
пропасть, отрицала любовь и была лишь оскалом страдания из темноты бездны.
- Невыносимо, - сказала Люси, опуская на столик бокал и глядя на
сына.
- Что именно? - удивился ТОни.
- Скажи мне, что ты обо мне думаешь? - спросила она.
- Ну, у меня даже не было времени сформулировать какое-то
впечатление, - возразил он.
- Было время, - ее язык заплетался и не слушался после выпитого вина.
- По лицу твоему вижу, что у тебя сложилось большое, интересное мнение обо
мне и мне хочется услышать его.
- Ну... - Тони откунулся на спинку стула, решил посмеяться над
матерью. - Должен сказать, я восхищаюсь тобой весь день сегодня.
- Восхищаешься? - разко спросила Люси. - Почему?
- Ты осталась все такой же юной, красивой и живой, улыбался он ей. -
Очень разумно с твоей стороны.
- Разумно, - повторила она, зная, что он хотел задеть ее словом
"разумно" и признавая, что удар достиг цели.
- Не могу только представить себе, как тебе это удалось, - легко
произнес он.
- Твоя жена задала мне тот же вопрос.
- Я спрошу ее, что ты ответила, - пообещал он.
- Я ничего не сказала ей, - ответила Люси. - Объяснишь ей все сам, я
уверена, что у тебя есть теория на этот счет.
- Может быть, - сказал Тони. Они смотрели друг на друга через столик,
враждебные, готовые нанести удар.
- Скажи МНЕ, - настаивала Люсию - Может, правильный ответ поможет мне
в ближайшие двадцать лет.
- Ну, - начал Тони, размышляя. Она сама напросилась, она сама
приехала сюда, начала снова копаться в этом, она хотела посетить могилу,
так пусть знает. - Ну, боюсь я рассуждал немного старомодно. Зло
процветает, думал я. Юность задерживается в жестоких сердцах, в грехе и
разврате. Оставайся неизменным, тогда вокруг тебя будут рушиться семьи,
империи, а на твоей голове ни один волос не подернется сединой.
- Неизменным, - Люси сонно покачала головой. - Так вот, как вы
рассуждаете в наши дни.
- Ну, конечно в фигуральном смысле, - сказал Тони.
Некоторое время за столиком царило молчание, оба вслушивались в эхо
удара, нанесенного Тони.
- Ты не знаешь себя, Тони. Ты видишь себя злым и неприятным
человеком, и ты хочешь оправдать перед собой свое собственное мнение о
себе. А я не верю, что ты такой. Я помню, каким ты был в детстве, и тот
мальчик не мог исчезнуть бесследно, что бы ни случилось. Я знаю, что такое
самообман, потому что последние десять лет своей жизни я только и
занималась тем, что залечивала раны, нанесенные самой собой. Все не так.
Все неправильно... Несчастные случаи и ошибки, - сказала она, растягивая
слова, борясь с непослушным языком. Если бы несносная маленькая девчонка
не попала бы на озеро тем летом, если бы ей не наскучил серый день и она
не пошла бы прогуляться по лесу, если бы выглянуло солнце и она пошла бы
купаться, или если бы ты пришел всего на пол часа позже, у нас бы все
сегодня было бы иначе. Если бы ты не заболел и чуть не умер, твой отец
никогда бы не нанял молодого человка, чтобы присматривать за тобой... Если
бы он не пришел в гараж однажды утром и не выяснял бы, что я не оплатила
счет, который я думала уже был оплачен, он бы не позвонил мне по телефону
и не ругал бы меня, не вызвал бы во мне дух протеста и чувство унижения...
Ничего бы не произошло. Ничего. - Она покачала головой, удивляясь сложным
и злым поворотам судьбы, которые переврнули всю ее жизнь. - Но был
ненастный день, и БЫЛА несносная девчонка, и БЫЛ молодой человек, и ты не
пришел на полчаса позже. И то что могло остаться одиночной глупостью, тем
что случается с миллионами женщин, что потом превращается в безобидную
тайну, которую они смакуют в старости - все это вылилосьт в трагедию.
Водораздел. Между моей жизнью и твоей, и между жизнью твоего отца.
- Это слишком просто, - сказал Тони, ненавидя мать за то, что она все
так четко помнит. - Ты слишком благосклонна к себе.
- О, нет, - возразила Люси. - Не думай так. Никогда так не думай. Все
несут ответственность за свои катастрофы, и я отвечаю за свои. Только
никто не избегает трагедий, тех или иных. Ты не должен думать, что тебя
минет эта учать. Дело ведь в том, как ты выходишь из ситуации, как
справляешься с ней, как залечиваешь раны, вот ведь что важно. А я сделала
самое худшее, что могла. Я сделала свою трагедию постоянной. Я сделала все
возможные ошибки. После пятнадцати лет супружеской жизни мне понравился
молодой человек на пару летних недель, и я решила, что я чувственная
женщина. Оказалось, что это не так. Я боялась твоего отца, лгала ему, ложь
была отвратительна и я попалась на ней, мне было стыдно, и я решила, что с
этих пор можно выжить только говоря правду. Но я не выжила. Ты был
свидетелем тому, ты пострадал сам, ты причинил боль нам, и я решила
сделать боль неизлечимой. Твои свидетельства невыносимо было слушать, и я
избавилась от тебя. Твое отстутствие выносило нам приговор, с каждым годом
все более суровый....
- Ты думаешь, что было бы лучше оставать меня при вас? - спросил
Тони, заранее не веря ее ответу.
- Да, - сказала Люси. - Мы бы вынесли это. Семья - это как плоть и
кровь. Если она ранена, и у нее есть шанс, рана затягивается и
залечивается. Но она никогда не перестанет кровоточить, если ее не
закрыть. Мы создали целый институт болезни, мы построили наш брак на ней,
нашу жизнь, и мы заплатили за это дорогой ценой.
- Заплатили дорогой ценой, - поникшим голосом повторил Тони, глядя
через стол на красивую цветущую женщину, хорошо сохранившуюся, на ее
гладкой, без единой морщинки лицо, на молодой рот, на нежную и красиво
зарумянившуюся от солнца и вина кожу. - Кто заплатил?
- Я знаю, что ты думаешь, - сказала Люси, кивая. - Ты думаешь, что ты
заплатил за все. Что твой отец заплатил. И что я вышла сухой из воды. Но
ты ошибаешься. Я тоже заплатила свою цены.
- Представляю себе, как ты расплачивалась, - безжалостно наступал
Тони.
- Да, ты прав, - устало сказала ЛюсиЯ платила во многих постелях. Но
это было так давно, и в одну ночь я остановилась. Это было, когда твой
отец пришел домой попрощаться перед уходом на войну. - Она закрыла глаза,
выключая из сознания образ сына и вспоминая себя, в крови, униженную,
лежащую на полу в четыре часа утра того холодного зимнего утра, и звук
двери, закрывающейся за мужем, которого она больше никогда не увидит. - Но
я платила не только так. Я расплачивалась чувством вины, одиночества и
зависти. - Люси открыла глаза и посмотрела на ТониИ я думала, что все
долги розданы, но вижу, что ошибалась. Еще не все. И что бы ты обо мне не
думал, я думаю, что ты можешь поверить в вину и одиночество. Но наверное,
хуже всего это зависть. Потому что я завидовала всем. Я завидовала
женщинам, которые вели размеренную спокойную бессодержательную семейную
жизнь, женщинам, которые распутствовали, дрались, разводились и снова
возвращались к мужьям. Я завидовала женщинам, которые безрассудно гуляли и
могли переспать с семью мужчинами в одну неделю, легко встречаясь и так же
легко забывая их. Я завидовала женщинам, которые хотели хранить верность
своим мужьям все годы войны, и которым удавалось устоять против всех
соблазнов, и завидовала тем, кого уносила страсть или сладострастие, и
которые могли отдать все, вступить в бой с кем угодно, против любого
оружия за своего избранника. Я завидовала женщинам, которые принимали все
всерьез и тем, кто ко всему относились легко, потому что я не знала, как
самой относиться к жизни. В госпитале было много женщин, и у них была одна
шутка. Они говорили, что принадлежат к клубу,основанному в Англиии, потому
что именно там началась война. Клуб назывался СМОЩ - Сделай молодого
офицера щасливым, и эта шутка вызывала неизменный смех во всех кругах с
1940 по 1945. Я смеялась вместе с ними и завидовала им. А больше всего я
завидовала самой себе. Той себе, которой когда-то была, той своей жизни,
которой я жила до лета на озере. Не то чтобы я сентиментально смотрела на
себя, или идеализировала
#свой брак. В нем многое было не так, и если отец никогда не говорил
тебе об этом, то можешь послушать меня, я расскажу тебе. Твой отец был
увлеченным и разочарованным человеком. В молодости он готовил себя к
высоким целям. Он любил самолеты и тех, кто делает их, и дело, которое он
начал, было многообещающим, и думаю, он считал себя пионером,
экспериментатором и авторитетом в области. Потом умер его отец, и ему
пришлось вернуться к печатному делу, в тот город, которой он изо всех сил
избегал все десять лет. И он почувствовал себя неудачником, поэтому вся
его страсть и разочарование в жизни сосредоточились на мне. Но я не
годилась же для этой роли, я это знала и не могла простить ему, за что и
заставляла его страдать. Я боялась Оливера, он слишком многого ждал от
меня, он руководил каждым моим шагом, и очень долгое время наши отношениея
не удовлетворяли меня. Но я любила его, и оглядываясь в прошлое, я
понимаю,что наш брак был уравновешен, хотя тогда я этого не знала. Я была
покорна и неуверена, я мстила ему и недооценивала себя, потому и начала
искать самоутверждения в объятиях других мужчин. Сначала я говорила себе,
что ищу любви, но это было не так. Я не нашла любви, не обрела уверенности
в себе. Я испытала все.
Она остановилась и покачнулась на стуле. Затем, склонившись вперед,
Люси оперлась локтями на стол, положив подбородк на тыльную сторону
сркрещенных ладоней. Она смотрела поверх головы сына на расплывшиеся в
неясном освещении лица. Казалось по всему саду разносились шепчущие
мужские голоса, смеющиеся, зовущие, вздыхающие, рыдающие: "Люси, Люси,
Любимая. Я люблю тебя. Это было так прекрасно. Пиши мне каждый день. Я
никогда не забуду тебя." И сквозь темноту прожитых спален неслось:
"Спокойной ночи, спокойной ночи..."
- Разные были мужчины, - тихо и монотонно продолжала Люси. - Был один
юрист, который хотел бросить жену и троих детей, чтобы жениться на мне,
потому что, по его словам, он не мог жить без меня, но он довольно неплохо
справился без меня и теперь у него пятеро детей. Был веселый молодой
тренер футбольной команды из Принстона. Он пил старомодный эпл-джек, и я
даже подарила ему на свадьбу серебряный поднос. Потом антиквар, который
водил меня на концерты камерной музыки по всему Нью-Йорку, и хотел, чтобы
я жила с ним и не дала ему стать гомосексуалистом, но я не стала жить с
ним, и он сейчас с каким-то мексиканцем. В поезде я познакомилась со
сценаристом и переспала с ним только потому, что была пьяна, а мы все
равно прибывали только на следующий день. Был даже мальчик, с которым ты
ходил в один класс в Колумбии, он говорил мне, что ты гениален, но у тебя
нет друзей, и что ты, в конце концов, так ничего и не добьешься. Моряк с
судна, делавшего рейсы в Карибском море зимой, у него было тело танцора, и
он многому научился у леди, которые развлекались в теплых водах. И однажды
в постели с ним мне даже показалось, что я нашла то, что искала все это
время... Но когда он встал и собрался уходить, я заметила, как он любуется
собой, надевая перед зеркалами галстук, я посмотрела на него,
насвистывающего, улыбающегося, курносого и потного после дешевой мужской
победы, и поняла, что больше мы не встретимся, потому что он унизил меня.
Это был не любовник перед расставанием с женщиной, а профессиональный
спортсмен, салютующий толпе, проходя мимо трибун. И после этого, -
подавлено сказал Люси. - Я поняла, что все это не для меня. Чувственность
для чувственных, и здесь я переоценила себя.
- Потом, конечно, - безжалостно продолжала она, - потом пошли армия,
флот, авиация. Только я уже ничего не искала, я занималась
благотворительностью, но и для этого нужно иметь талант, и в конечном
итоге, как и следовало ожидать, моя любительская доброта принесла больше
вреда, чем пользы... Я ранила раненных и оставляла безутешных
неутешенными. Я была продажной девкой из жалости и оскорбляла мужчин,
которые шли на смерть, потому что им не нужны были продажные девки. Они
искали нежности и поддережки, а я могла им предложить только быстрое
профессиональное удовольстие. Я унижала и себя, потому что это не мое
призвание, и я стала ненавидеть себя. Я стала жестокой, хитрой, я лгала по
телефону и кокетничала в постели. Я как фальшивомонетчик подменяла свои
истинные ценности фальшивыми чеками, которые никогда кто не примет.
- И наконец, - Люси не давала возможности Тони вставить слово,
перебить ее. Они как будто складывала длинную колонку цифр, намереваясь
вывести сумму, прежде чем перейти к дургим делам. - Наконец, пришло время
принять важное решение, спасительное решение, которое могло спасти твоего
отца и меня саму только одним словом. И этот шаг я тоже сделала
неправильно. Да и неудивительно. Нужно готовить себя годами, познавать
себя, чтобы в кризисную минуту найти нужное слово. А я не знала чего хочу,
я была неготова. Он ждал меня в темной комнате, чтобы попрощаться и уехать
в Англию. Было три часа ночи, и он только что приехал после встречи с
тобой, и должно быть, слышал часть моего разговора с молодым лейтенантом
на крыльце, не все, но кое-что наверняка услышал. И он задал мне вопрос,
занималась ли я любовью с этим мальчиком, и я сказала "Да". Он спросил,
были ли у меня другие, и я сказала "Да". Он спросил, будут ли другие, и я
сказала "Да." Я была так горда собой, потому что считала себя достаточно
сильной, чтобы говорить правду. Но это была не правда, это была месть и
самоутверждение. Во всяком случае, нам с твоим отцом тогда нужно было не
честное "да", а благотворительное "нет". Но только к тому времени у меня
уже закончилась вся доброта, и твой отец избил меня, и правильно сделал.
Он уехал и не вернулся.
Люси замолчала и на несколько секунд на веранде ресторана было слышно
только жужжание пчелы, отчаяно кружившей над сливами во фруктовой корзине,
стоявшей на столике. Люси облизнула губы, взяла свой бокал и допила вино.
- Ну, вот, - заключила она. - Вот так твоя мать стала свободной. Мне
пришлось долго размышлять над всем этим, и никому никогда я об этом не
говорила, ты первый. И если хочешь знать, с того самого утра ко мне не
прикоснулся ни один мужчина. Это далось довольно легко, потому что только
один раз я испытала соблазн, но и то слишком слабый.
Люси салфеткой отогнала пчелу, которая метнулась от слив к солнечному
свету, просачивающемуся сквозь листву.
- Когда я получила известие о гибели твоего отца, и ты прислал
телеграмму, что не приедешь на похороны, я сама прошла все это. И после
похорон я сидела одна в том проклятом доме в Нью-Джерси, где мы с отцом
довели себя до состояния крайней ненависти и отчаяния, и решила, что
должна восстановить себя, обязана суметь найти себе прощение. Единственным
способом сделать это было через полезность и любовь. Но я была уверена,
что не смогу полюбить мужчину, я устала от этого, поэтому сосредоточилась
на мыслях о детях. Может, это было и ради тебя. Я не справилась с тобой, и
мне хотелось доказать себе, что смогу исправить и эту ошибку. Я решила
взять на воспитание двоих детей - мальчика и дувочку, и пока я ждала своей
очереди, то бродила по паркам, заглядывалась на детей, играла с ними, если
позволяли их мамы или няни. Я строила планы, как следующие двадцать лет
своей жизни посвящу воспитанию великолепных, жизнерадостных людей, любящих
жизнь, и никогда не совершающих ошибки, которые всю свою зрелость пройдут
с великодушием, отвагой и мудростью, которые не изменят им ни в какой
ситуации. Но те, кто решал вопросы усыновления, думали иначе. Им не так -
то уж и понравилась мысль о том, что одинокая женщина, которой уже далеко
за сорок, возьмет двоих детей, обо мне навели справки, и кое-что узнали,
не все, но этого оказалось достаточно. Мне отказали. В день, когда я
получила ответ, я побрела по аллеям центрального парка, Я наблюдала за
маленькими мальчиками, бегающими по траве, за девочками, играющими с
воздушными шариками. Я почувствовала, что должно быть испытывают те бедные
женщины, которые крадут чужих детей из колясок на улице. Я не таила зла на
работников комитета. События последних десяти лет моей жизни не могли
пройти беследно. Нельзя надеяться, что тебе сразу же поверят, если
прийдешь и скажешь: "Я изменилась. Я другая женщина. Со дня на день я
стану святой." Им есть о чем думать, кроме вдовы, которой нужно помочь
исправить свою репутацию и простить себя.
Люси протянула руку и взяла бутылку, вылив остатки вина в свой бокал.
Вина было мало, и она не сразу выпила его, а некоторое время сидела глядя
на клетчатую скатерть. Люси не хотела и не ждала ответа Тони, она
использовала его просто ради горького и мучительного удовольствия вовлечь
слушателя в свой монолог самооотречения.
- И все же, - задумчиво размышляла она, поворачивая в руке ножку
бокала, - именно тогда у меня появилась надежда. Ты помнишь Сэма
Пэттерсона? - вдруг спросила она.
- Да, - ответил Тони, - конечно.
- Я не видела его много лет, прежде чем он приехал на похороны и
после этого он, время от времени, навещал меня, приглашал на обед, когда
бывал в Нью-Йорке. Он развелся с женой еще до начала войны, они оба
опоздали с этим разводом лет на пятнадцать. Мне с ним было легко, потому
что он знал обо мне все, и не нужно было притворяться. Однажды, очень
давно, на какой-то вечеринке он обнял меня и чуть было не признался в
любвипри этих словах на губах Люси мелькнула печальная улыбка. - Это был
субботний вечер в сельском клубе. Но выяснилось, что это было серьезно. И
когда я рассказала ему о том, что мне отказали с детьми, он предложил мне
выйти за него замуж. Он сказал, что нам как супружеской паре наверняка
разрешат взять на воспитание детей. И сказал, что с самого начала любил
меня, хотя только один раз проговорился... И я уже было согласилась. Он
был мне верным другом, наверное, даже единственным моим другом, мне он
нравился, я восхищалась им с нашей самой первой встречи. И дело не только
в детях. Это была надежда на избавление от одиночества. Ты не знаешь, что
такое одиночество стареющей женщины, без мужа, без семьи, в таком город
как Нью-Йорк. Может это и есть настоящее одиночество, неприкрытое,
обнаженное и страшное одиночество двадцатого века. Но я отказала Сэму.
Отказала потому, что он любил меня, а я чувствовала, что могу полюбить
только ребенка, и мне хотелось быть одной, кроме того за всю свою жизнь я
принесла разочарование стольким мужчинам. Когда я сказала нет, он ушел.
Вот тогда я поняла, что наконец смогу простить себя. Не думай, что я
пожалела об этом, что я дестяки раз не собиралась позвонить ему в течение
следующих месяцев, чтобы сказать, что я передумала, но я не сделала этого.
Один раз, правильно рассудила я, мне удалось сдержать свое слово перед
собой. И все равно получилось, что спас меня именно Сэм Пэттерсон. Он
прослышал, что при ООН организуют комиссию для оказания помощи детям,
оставшимся без крова и родителей после войны, и Сэм добился для меня
интервью и похлопотал, чтобы меня взяли, потом
он заставил меня остаться, не уйти с этой работы, когда я потеряла
веру и перестала видеть смысл в том, что делаю. Ведь это совсем разные
вещи - заботиться о миллионах детей, которых никогда не увидишь, хлопотать
о тоннах пшеницы и упаковках пеницилина и сухом молоке, и видеть, как у
тебя на глазах растет ребенок. Все твои победы в первом случае кажутся
мертвыми и абстрактными. А я не абстрактная женщина. Но я продолжала
работать по двенадцать часов в сутки и вложила немало своих денег, и если
я по-прежнему не находила удовлетворения, если все еще испытывала
одиночество и душевный глод, ну что можно сделать? Но есть и другие
радости. Я не удовлетворена, но я приношу пользу. Для одного года это уже
не мало. Я благодарна миллионам неизвестных детей, которых я не люблю и
которые не любят меня.
Люси подняла бутылку и критически посмотрела на нее.
- Боюсь, уже поздно заказывать еще одну, - сказала она.
Тони посмотрел на часы.
- Да,-ответил он. Он был ошеломлен и уже не находил в себе сил судить
женщину, которая выплеснула перед ним столько своей боли за этот час.
Потом, он знал наверняка, ему придется судить ее, потому что теперь он
знает все. Но сейчас это невозможно. Ему только остается взглянуть на часы
и сказать: - Мы не вернемся в Париж сегодня, если не отправимся сейчас же.
Она кивнула и накинула на голову шарф, чтобы ветер не растрепал
волосы, и в тени ресторана ее черты казались мягкими и спокойными. Теперь
мать напомнила Тони тех девушек, которых он подвозил на пляж летом в своих
открытых машинах, Тони вытащил бумажник и потянулся к счету, лежавшему
перед ним на подносе, но Люси наклонилась и взяла листок. Чуть близоруко
прищурившись она вгляделась в цифры и сказала:
- Я заплачу. Спасибо за приятно проведенное время.
21
Они ехали молча сквозь длинные послеполуденные тени. Машина мчалась,
огибая повороты ухабистой дороги, на которых жалобно скрипели шины. Тони
напряженно вел ее, а Люси казалось, что он специально так гонит, чтобы
сосредоточиться полностью на летящих мимо автомобилях и опасных поворотах
и не думать ни о чем другом.
Люси не пыталась заговорить с сыном. Я вывывернула себя на изнанку,
устало подумала она. Больше мне нечего сказать.
Они приближались к поселку. Оставалось еще где-то четверть мили до
небольшой долины, где вокруг церковного купола сгрудились серые каменные
домики с голубоватыми крышами.
- Вот, - сказал Тони.
Люси посмотрела вперед. Городок спокойно раскинулся на солнце в
окружении зеленых полей с дорогой, врезавшейся прямо в самое его сердце.
Он был похожж на десятки других гоородков, которые они проезжали по
дороге.
- Ну, - сказал Тони, - что ты собираешься делать?
- Это случилось на перекрестке дорог, - сказал Люси. - Я получила
письмо от человека, который был с ним. Он писал, что они шли с севера и
прямо у входя в город было пересечение дорог.
- Север с другой стороны, - сказал Тони.
Они молча проехали поселок. Улочка была узкой и извилистой, дома
стояли вплотную к дороге и под окнами можно было разглядеть горшки с
геранью. Ставни на всех окнах были закрыты, и Люси сразу же представила
себе жителей городка, спрятавшихся в своих домах, тайно наблюдая за
пришельцами, мчащимися через город в грохочущем автомобиле, нарушая
вековой покой этого местечка, лишний раз напоминая обитателям об их нищете
и трудной крестьянской жизни.
Люси вспоминала письмо сержанта и как-то нестати подумала:
- Он пересек океан, чтобы занять этот пустынный городок, до которого
ему и не суждено было дойти.
Машина пересекла почти весь городок, но по дороге не встретилось ни
души. Покосившиеся ставни окон поглошали солнечный свет, и единственная
заправочная станция в самом конце поселка была закрыта и безлюдна. Как
будто ради нее самой город принял именно тот облик - сонный и затаившийся,
в котором он был одиннадцать лет назад, когда ее муж появился на дороге с
белым полотенцем на ветке, отломанной от изгороди.
Проезжая через город, Тони хмурился, будто не одобрял это место. Но
это может быть просто из-за солнца, отражавшегося от каменных стен. Они
медленно приблизились к другому концу поселения, и Люси увидела
перекресток. Глядя на две узенькие деревенские дороги, покрытые толстым
слоем пыли, пересекающиеся крошечных бессмысленным узлом, чуть шире их
самих, Люси ощутила почти приятное чувство узнавания, будто нашла что-то
давно утерянное, мучившее ее много лет.
- Вот, - сказала она. - Останови здесь.
Тони подъехал к обочине поближе к перекрестку, хотя он все равно не
смог бы больше
...Поділитися у соцмережах
