Жанр: Драма
Люси Краун
...смотрела сверху вниз на напряженное
запрокинутое лицо сына, с темной тенью очков на осунувшихся скулах.
- Потому что мы погубили его, - подавлено произнесла она. - Ты и я.
Потому что мы не должны забыть его.
И тут она увидела, что Тони плачет. Она смотрела на него, и не верила
своимм глазам, сжимая в руках перчатки. Слезы катились по его щекам из-под
темных очков. Он внезапно наклонился вперед и закрыл лицо руками.
Он плачет, подумала она. Еще есть надежда. Он плачет.
18
Они ехали молча сквозь яркий лунный свет ночи в маленьком двухместном
автомобиле Тони. Верх был приспущен , и ветер, изо всех сил бьющий в лицо
не давал им говорить, да они и сами этого не хотели. Тони вел машину очень
небрежно, слишком быстро. Цыплята бросались прочь от дороги почти из-под
самых колес автомобиля, когда они проезжали старые каменные домишки, в
городках люди глядели на них, как бы упрекая в том, что они американцы и
что так быстро едут. Черные и белые коровы паслись на зеленых полях,
дорога долго виляла в коридоре высоких тополей, которые отражали гул
мотора тихим монотонным звуком, как приглушеннй бой барабана, на котором
отбивают какой-то нервный, но навязчивый ритм в соседней комнате.
Некуда так спешить, хотелось сказать Люси, которая сидела поеживаясь
на ветру, укутав голову шарфом и чувствуя, что она слишком стара для такой
езды, для таких машин. Некуда спешить. Он не был здесь одинадцать лет,
теперь можно и потерпеть один час.
Они проезжали семейные группы, расположившиеся на пикник на обочинах,
рассевшихся на стульях за покосившимися столиками со скатертью, на которой
были расставлены бутылки вина и крошечные вазы с цветами рядом с длинными
буханками хлеба. Иногда они проезжали деревни помеченные взрывами военных
снарядов, с разрушенными домами, которые так долго стояли на ветру и
непогоде, что казались вековыми реликвиями. Люси пыталась представить
себе, как выглядели эти домишки до того, как пострадали от снарядов, и как
все это было в момент взрыва, как летели в стороны камни, как вздымался
ввысь дым, как кричали и звали друг друга люди, погибающие под обломками.
Но воображение изменяло ей. Руины смотрелись такими вечными, мирными и эти
отдыхающие с бутылками вина и цветами на столиках - все это производило
впечатление будто так происходило каждое лето из покон веков. А где я была
в тот момент, когда бомба угодила в этот каменный квадрат? Я готовила обед
в кухне в трех тысячах милях отсюда. Я шла по линолиумному полу к
электрическому тостеру, открывала дверцу холодильника, чтобы достать два
помидора и баночку майонеза.
Она посмотрела на сына. Его лицо ничего не выражало, глаза были
устремлены на дорогу. Он не обращал внимания ни на пикники, ни на руины.
Если живешь в Европе, наверное, привыкаешь к виду руин.
Люси почувствовала усталость. Лоб болел от бесконечных влажных ударов
ветра, веки бессильно опускались. Желудок свернулся болезненным комком и
тесьма белья впивалась в кожу, на крошечном кожанном сиденьи не было
достаточно места, чтобы распрямиться и снять напряжение. Время от времени
к гролу подступала тошнота от усталости, и когда она поднимала глаза на
Тони, его образ казалось расплывался за рулем.
Должны же быть какие-то слова, которыми я могла бы превратить его в
своего сына, подумала она, но я так устала, что не могу об этом думать.
Она закрыла глаза и задремала, машина мчалась между свежими зелеными
лугами и обломками домов.
Ну, вот, ну, вот, думал Тони, ну вот, она наконец здесь. Если у тебя
есть мать, то нельзя слишком уж надеяться, что она никогда не появимться.
Он посмотрел на Люси. Спит себе спокойно, подумал он, мирно
переваривает впечатления минувшего дня, безмятежно размышляет о смерти,
воссоединении семьи, о слезах и чувстве вины. И по-прежнему красива, даже
в этом шарфе, при резком свете, ей всего - пятьдесят три или пятьдесят
четыру? - она сохранила этот намек на сексуальность и некоторый вызов,
которые он не мог почувствовать когда был ребенком, но признаки которых он
так хорошо знал, вспоминая все что было и познав столько женщин. Она все
еще цветет - прямые плечи и красивая грудь, гладкая кожа и эти дьявольские
по-восточному раскосые серые глаза. И сколько она пробудет здесь, прежде
чем решит снова вернуться домой? Неделю, две? Достаточно долго, чтобы
причинить ему боль и чтобы попробовать свои силы с французами, для которых
пятидесятилетние женщины, особенно с ее внешностью, представляли особый
интерес. Достаточно долго, чтобы открывать старые раны, требовать
страданий, претендовать на родственные чувства, посещать могилы,
демонстрировать свои слезы, нарушать покой, флиртовать на новом для нее
языке, испытывать иностранные постели...
Мы сидели на могиле моего отца и слушали истории, навеваемые летним
ветерком, облетавшим молчаливые кресты. Мы остановили нашу спортивную
машину на том месте, где пуля сразила его, и вспомнили, что он глупо себя
вел. Был пик туристического сезона и по всему континету Мамочки и
Мамочкины сынки навещали могилы. Слева от нас была гора Сент-Мишель.
Справа - следы трагедии. По диагонали у нормандской церкви четырнадцатого
века, которую так неудачно повредил боевой снаряд, была канава, в которую
упал отец, подкошенный автоматной очередью. Он твердо верил в Женевскую
Конвенцию, папе следовало бы уже знать больше о разных там конвенциях.
Посмотрите на мамочкиного сыночка за рулем. Красивая машина, хотя и
недорогая, такие машины часто фотографируют для типичных картинок отдыха.
Это подходит и для сцен похорон, если похороны происходили достаточно
давно, в прошлом. Выражение лица мамочкиного сыночка тоже приятное, хотя в
отличие от автомобиля, оно
досталось не такой малой ценой.
Люси открыла глаза.
- Ну что мы уже приехали? - спросила она.
- Еще два часа, - сказал Тони. - Спи еще.
Люси неуверенно улыбнулась, еще не совсем проснувшись, и снова
закрыла глаза. Тони бросил на нее короткий взгляд, потом снова перевел
глаза на дорогу. Она была узкой, с массой кочек посредине, ее вероятно
много раз на скорую руку ремонтировали. Машину подбрасывало на ухабах.
Воздух отдавал смолой, клейко растекающейся на солнце по обочине дороге.
Как легко это можно было бы сделать, думал он, щурясь от волн
горячего воздуха, поднимающихся впереди, легко было бы чуть прибавить газу
и небольшим поворотом руля направить автомобиль в дерево. Как легко. И
наверняка.
Тони ухмыльнулся, думая о матери, доверчиво спящей рядом. Это научит
ее не садиться в машину к незнакомым мужчинам. Он продолжал вглядываться в
волны пара, расплывающегося на каждомповороте дорог, и растворяющихся как
туман, когда машина прибавляла скорость.
Могила ждет, подумал Тони. Место гибели в двух часах езды маленькой
машиной. На этом месте был убит мой отец... А может и нет? Может его убили
задолго до того, как он попал на эту развилку дорог, его убили на другом
континенте, и это было сделано тихо, спокойно и никто из действующих лиц,
включая саму жертву, не признавал это очень долго? Не так все просто, как
кажется, подумал Тони, не так легко установить время и место, где погиб
твой отец.
Не сводя глаз с дороги впереди, Тони думал о последней встрече с
отцом.
Ему было тогда двадцать лет, и дело было в Нью-Йорке. Вечер начался в
бара возле Мэдисон Авеню. Отец стоял с бокалом в руке, стройный и
подтянутый в своей форменной форме, на котором красовалась почетная
ленточка участника Первой мировой войны.
Было около семи часов вечера. Комната была полна народу, там были
военные и хорошо одетые женщины в мехах, которые выглядели так. будто
война пошла им на пользу. Было холодно и дождливо, люди входили, потирая
руки суетливыми движениями, показывая как они счастливы, что попали в
теплое место, в то время как идет война, а у них есть возможность
пропустить стаканчить и согреться. В углу сидел пианист, наигрывая песенки
из "Оклахомы":
"Бидни Джуд умииир," тихо напевал он.
Оливер позвонил Тони в общежитие где-то час тому назад и сказал
веселым и немного загадочным тоном:
- Тони, думаю тебе стоит бросить все и пообедать со своим стариком.
Может это посленяя возможность.
Тони не знал, что отец где-то поблизости Нью Йорка. Последнии новости
от отца он получил откуда-то с юга. Получив освобождение в службе
разведки, так как единственное что ему могли предложить в авиации, было
место за письменным столом в Вашингтоне, Оливер два года ездил по всем
тренировочным базам, появляясь неожиданно в отпуска в Нью-Йорке, и
пообедав раз другой с родственниками и знакомыми, снова исчезал в каком-то
новом направлении. Думая об этом, Тони был уверен, что отец никогда не
выберется за пределы страны и встретит перемирие глупо и бесполезно в
каком-то офицерском клубе в Каролине или в военном поезде, направляющемся
в Запад.
Тони вошел и они поздоровались за руки. Оливер вложил слишком много
усилия в это рукопожатие, будто в те времена он не отдавая себе отчета, во
всех ситуациях чувствовал необходимость доказывать каждый раз, что в
военной форме он был моложе и сильнее, чем выглядел. В армии он немного
похудел, и ремень его гимнастерки плотно прилегал к подтянутому животу.
Темные волосы, подернутые сединой, были коротко подстрижены. На расстоянии
его обветренное лицо и жесткие короткие волосы, в сочетании со стройной
талией гимнастерки, делали его похожим на портреты старших офицеров,
которые наполняли рекламные страницы журналов. Однако он не был старшим
офицером. Он носил нашивки майора (с момента комиссования он получил
только одно повышение) и приблизившись к нему, можно было заметить
сероватые мешки под глазами с нездоровым желтым отливом. Сами глаза нервно
бегали, как у человка, стеснявшегося носить очки или боявшегося, чтобы
начальство заподозрило, что зрение у него уже не то. Лицо его, на
расстоянии казавшееся здоровым и холеным, при ближаейшем рассмотрении
оказывалось скорее изможденным, чем мускулистым, и сама кожа выдавала
скрытый намек на смертельную усталость.
Он широко улыбнулся Тони, пожимая ему руку.
- Ну, - сказал он. - Рад тебя видеть. Что ты будеь пить?
Тони предпочел бы отказаться, потому что не любил спиртного. Но он
подумал, я не армии и это еденственное, что я могу для него сделать. И
посмотрев на бокал отца, он спросил:
- Что ты пьешь?
- Бурбон. Старый добрый бурбон "кентукки", ответил Оливер.
- Бурбон, - заказал Тони у бармена.
- Это лучший напиток в этом заведении, - сказал Оливер и сделал
бармену веселый неопределенный знак рукой, так что Тони сразу же подумал,
что отец пьет уже давно.
- Да, сэр, - ответил бармен.
- Выглядишь ты прекрасно, сын, - начал Оливер. - Просто прекрасно.
- У меня все в порядке, - ответил Тони, которого покоробило обращение
"сын".
До армии Оливер всегда обращался к нему по имени. Тони хотелось бы
знать, какая именно военная привычка вызвала в отце эту перемену.
- Немного похудел, - оценивающе обратился к Тони Оливер. - Немного
побледнел. И ты по всей видимости не занимаешься никаким спортом.
- Я хорошо себя чувствую, - оправдывался Тони.
- Ты просто не поверишь, - продолжал Оливер, - сколько молодых
мальчиков не проходят комиссию. Юношей. Можно было бы подумать, что они в
самом отличном состоянии, а на деле просто букет болячек. Городская жизнь.
Беспечность. Белый хлеб. Отсутствие физического труда.
- Даже если бы я имел сдложение Джо Люиса, меня бы не взяли в армию,
- спокойно возразил Тони, стараясь уйти от этой темы.
- Конечно, конечно, - поспешно согласился Оливер. - Я не имел в виду
тебя. Я говорил вообще. Я не беру особые случаи - последствия
автокатастроф и тому подобное.
Оливер смутился, и Тони испытал настоящее облегчение, когда отец
поставил свой бокал на стойку бара и можно было сменить тему разговора.
Тони поднял бокал.
- За победу, - торжественно произнес Оливер.
Тони предпочел бы, чтобы отец пил за что-то другое, но он все же
чокнулся с ним, ощущая всю мелодраматичность своего положения - в
гражданском костюме в этом полуосвещенном баре, полном красивых женщин в
мехах и с пианистом в углу.
- Слышао здесь есть одно местечко, где подают бифштексы, - сказал
Оливер. - На Третьей Авеню. Ближе к черному рынку. - Он осклабился. - Но к
черту! Для армии самое лучшее! Там, куда куда я собираюсь, будет чертовски
мало бифштексов.
- Ты едешь за океан? - спросил Тони.
Оливер застенчиво огляделся.
- Не могу сказать ни да ни нет. - Он похлопал сына по плечу и
рассмеялся. - Во всяком случае, могу намекнуть тебе. Посмотри на своего
старика повнимательнее. Ты его еще очень долго не увидишь.
Он не был таким, подумал тогда Тони устало. Как бы молод я ни был, не
мог я настолько ошибаться.
- Может скоро все закончится, - сказал Тони.
- Не тешь себя иллюзиями, сынок, - ответил Оливер. Голос его упал до
шепота и он поближе склонился к Тони. Его дыхание сильно отдавало виски. -
Это долгое, долгое дело, сын. Ты не видел того, что видел я. Если ты
кое-что слышал... - Он многозначительно покачал головой с явной гордостью,
что он владеет такой секретной информацией о длительности и грядущих
тяготах войны. - Официант, - крикнул он. - Еще два.
- Один, пожалуйста, - обратился Тони к бармену. - Я еще буду допивать
вот это.
- Когда я был в колледже, - сказал Оливер, - мы отказывались от
выпивки только когда, уже валились о стойку бара.
- У меня много работы на завтра.
- Конечно, конечно, - Оливер нервным движением вытер губы ладонью,
вдруг смутившись от запаха своего дыхания. - Я пошутил. Я рад, что ты
такой серьезный. Серьезно говорю. Я думаю, что при всех своих ошибках, я
не так-то плохо воспитал тебя. Слишком многие молодые люди в наши дни....
Тут Оливер остановился, потому что Тони наклонил голову и начал
вертеть в руках бокал.
- Я хотел сказать, что слишком многие молодые люди в наши дни... Ну,
они только и думают, что о выпивке, бабах и развлечениях, и к черту
будущее.
Каждый раз, когда мы встречаемся, он произносит это слово, подумал
Тони. Если он еще раз повторит его, я встану и уйду. И мне наплевать, куда
он отправляется.
- Я ничего против не имею, пойми, - продолжал Оливер, - делая широкий
жест рукой. - Более того. Это приносит мальчикам пользу. В своем роде.
Надо же отгулять свое.
Он рассмеялся и залпом выпил свой бокал, бармен тут же подал
следующий. - Я в свое время был одним из главных гуляк. Можешь себе
представить. Молодой лейтенант во Франции после перемирия. - Он покачал
головой и захихикал. Потом вдруг стал серьезным, будто где-то
подсознательно, сквозь пары виски в голове, сквозь настоящую реальность и
воспоминания о барраках, мелькнул проблеск. - Но скажу одну вещь - о себе
лично. Большинство мужчин отгуляют пока молодые, и привыкают к этому, а
потом уже умирая, не приминут ущипнуть сиделку. Я не такой. Я все прошел,
не буду отрицать, и не стану утверждать, что стыжусь этого. Но я
остановился. - И он щелкнул пальцами. - Запросто. Раз и навсегда.
Оливер опустил глаза и уставился на свой бокал, не выпуская его из
рук, держа его двумя ладонями, глаза его были задумчивыми, серьезными без
всякой клоунады, щеки его были впавшими и совсем не соответствовали его
бравой выправке.
Пианист затянул другую песню: "Я много мест других увижу и много
новых ..."- тихо напевал он.
- Твоя мать, - продолжал Оливер, вертя хрупкий бокал в своих
огрубевших руках. - Ты получал от нее известия?
- Нет, - сказал Тони.
- Она сейчас занимается важным делом...
- Правда? - вежливо отреагировал Тони, желая прекратить этот
разговор.
- Она работает в лаборатории госпиталя в Форт-Диксе, - пояснил
Оливер. "Разные анализы крови и работа с тропическими лихорадками и тому
подобное. Когда началась война, она решила, что его образование может
пригодится, и я поддержал ее. Она многое подзабыла, и ей пришлось работать
круглосуточно, чтобы восстановить это, но она справилась, теперь у нее
шесть ассистентов. Ты мог бы гордиться ею.
- Конечно, - согласился Тони.
- Знаешь, - сказал Оливер, - мы пожем позвонить ей и она приедет сюда
через два-три часа...
- Нет, - отрезал Тони.
- В такой вечер, - продолжал Оливер, не глядя на сына. - Я знаю, она
была бы очень рада.
- Почему бы нам не пойти поесть эти бифштексы? - спросил Тони.
Оливер бросил на него короткий взгляд и отхлабнул свой бурбон.
- Я еще не допил, - ответил он. - Не надо спешить. - Затем он снова
посмотрел на Тони. - Ты жестокий мальчик, не правда ли? - тихо сказал он.
- Ты выглядишь как подросток с четырнадцатым размером вовротничка, но
наверное, ты самый жестокий в нашей семье. - И он едва заметно усмехнулся.
- Ну, - сказал он. - В каждой семье есть такой человек. Кстати, я говорил
тебе, что случайно встретился с Джефом во время своего последнего приезда
в Нью-Йорк?
- Нет, - сказал Тони.
- Он лейтенант флота, - сказал Оливер. - Прямо с Гвадалканала или
Филипсвиля или что-то соленое в этом роде. Я увидел его в баре, и подумал,
какого черта, мы сели и выпили с ним вместе. Он спрашивал, как твои глаза.
- Правда? - О, Боже, подумал Тони, это будет самый страшный вечер,
действительно самый.
- Да, я даже подумал, что у него все хорошо получилось. Успокойся
немного. Мы решили - кто старое помянет тому глаз вон. И пожали друг другу
руки. В конце концов, все это было так давно. А мы вместе воюем на одной
войне.
- Кроме меня, - сказал Тони. - Пойдем, отец, нам действительно пора
пойти перекусить.
- Конечно. Конечно. - Оливер вытащил свой кошелек и положил на стойку
бара пятидолларовую бумажку. - Так давно. - Он рассмеялся своим словам.
- Кто помнит? С тех пор рухнуло десять держав. Ладно, ладно. - И он
успокаивающим жестом сдержал руку Тони. - Я же должен получить сдачу.
Но они не успели уйти, так как два лейтенанта со своими девушками,
вошедшие в бар, оказалось, служили в том же штабе в Виржинии, что и
Оливер, и они были отличныыми парнями, по словам Оливера, самыми лучшими,
которых он только встречал, и с ними нужно было выпить, потом еще раз,
потому что они были самыми лучшими, которых только можно было найти, и все
разъезжались по разным засекреченным направлениям, потом вспомнили Свонни,
который был переведен в другую часть и который по слухам пропал без вести
на Сицилии, и надо было выпить за Свонни, и к этому моменту Тони словил на
себе прямой и недвусмысленный взгляд одной из девушек, которая, положив
руку ему на плечо, сказала:
- Посмотри-ка, какой гражданский, - и Оливер, как обычно бросился
раасказывать всем о больных глазах сына и о его шумах в сердце, потом
Тони, которого заставили выпить еще один бокал в порыве общего братания,
сказал в сердцах:
- Я нарисую табличку и повешу себе на грудь "Не презирайте бедного
больного. Он отправлял добровольцем своего отца на все войны."
Все рассмеялись, хотя смех Олливера не звучал таким искренним, и
через минуту он сказал:
- Я обещал угостить мальчика бифштексом.
Он оставил еще пять долларов и они ушли.
Ресторан был заполнен, и им пришлось ждать у бара и Оливер выпил еще,
в взгляд у него стал тупой и неосмысленный, но он уже ничего не говорил,
только пробормотал, глядя на обедающих:
- Проклятые спекулянты.
Перед тем, как они заняли места за столиком, Тони увидел девушку,
которую несколько раз приглашал на свидания. Она вошла в ресторан с
сержантом авиации в очках. Ее звали Элизабет Бартлет, она была очень
красива, ей было не более восемнадцати лет, родителли ее жили в
Сент-Луисе. Она работала на какой-то не слишком тяжелой работе в
Нью-Йорке. Она извлекала из войны как можно больше удовольствий. И каждый
раз свидания с ней заканчивались, когда солнце начинало освещать крыши
небоскребов, потому что ее основным времепровождение в военные годы было
ночный развлечение четыре-пять раз в неделю. Сержант был не очень молод и
производил впечатление человека, который неплохо преуспевал до войны, и
который искренне страдал всякий раз, когда склонив голову видел перед
глазами армейские нашивки на рукаве.
Тони пришлось представить девушку отцу. Элизабет гортанно сказала:
- Майор Краун, - и пожала ему руку. Затем она представила своего
сержанта, который просто поприветствовал их: "Привет", явно намекая на то,
что он не на службе сейчас. Оливер настоял на том, чтобы угостить их
напитками, говоря при этом девушке по-отечески:
- Вы чертовски очаровательная девушка, - и бросив сержанту: - Я
признаю, сержант, что именно сержанты - душа армии.
Сержант не слишком лююбезно ответил:
- А я думаю, что идиоты - душа армии.
Оливер демократично засмеялся, а Элизабет сказала.
- Он был промышленным химиком, а попал в авиацию.
- Ненавижу самолеты, - вставил сержант. Он мрачно оглядел зал и
сказал: - Мы здесь не дождемся свободного столика, пойдем куда-то в другое
место.
- Я весь день мечтала о бифштексе, - возразила Элизабет.
- Ладно, - мрачно кивнул сержант. - Если уж ты мечтала о бифштексе
весь день.
Потом подошел официант и сказал Оливеру, что освободился столик в
углу. Оливер пригласил сержанта и Элизабет, отчего у сержанта еще больше
исказилось лицо.
Но оказалось, что столик слишком мал для четверых. Тогда Оливер и
Тони, взяв свои бокалы, оставили парочку у бара. Уходя Тони слышал, как
Элизабет сказала своему спутнику:
- Боже, Сидни, ты действительно зануда.
Усевшись за стол, Тони пожалал, что они с отцом остались один на
один. Не то чтобы его интересовало общество сержанта или Элизабет, но ему
не хотелось оставаться наедине с отцом весь вечер. Позади было так много
лет, отмеченных этими отрывочными и неуютными обедами с Оливером, в
гостиничных столовых маленьких городов во время каникул, когда Оливер
повинуясь родительскому долгу возил сына по заповедникам, потом здесь в
городе, когда Оливер приезжал в отпуск. Иногда были совсем неудачные
встречи, особенно когда Оливер выпивал, но не было ни одной встречи, о
которой у Тони сохранились бы приятные воспоминания. А в этот раз Оливер
основательно выпил. Он настаивал на том, чтобы заказать виски к обеду.
- Я понимаю, что и Черчиль так обедает, - оправдывался он, предлагая
Тони вина. - А что хорошо для Черчиля, то хорошо для меня. - И он с
гордостью посмотрел на Тони взглядом исполненным этой мимолетной связью с
великим мира сего.
В этот вечер Оливер пил как-то странно. Он не был алкоголиком, и те
несколько раз, когда он казалось хватал лишнего, были просто единичными
случаями. Но в тот вечер он хватался за бокал с настойчивой
целенапрвленностью, будто что-то должно произойти до конца этого вечера, и
это что-то зависит от количества выпитого. Тони, который переключился на
воду, устало смотрел на него, надеясь, что сможет ускользнуть до того, как
Оливер окончательно свалится. Деуторономия, вспомнил он, это когда отцы
боятся появиться обнаженными перед своими сыновьями. Но это было до того
как изобрели бурбон.
Отец шумно жевал, заглатывая слишком большие куски, спешил куда-то.
- Это лучший бифштекс во всем городе, - сказал он. - Они жарят его на
оливковом масле. И не верь тому, что говорят об итальянцах. Они прекрасные
ребята. - Он уронил салат на форму и небрежно смахнул его рукой, оставив
жирный след. Когда он был мальчиком, когда еще жил дома, припоминал Тони,
его злила придирчивая аккуратность отца за столом.
Оливер ел молча некоторое время, одобрительно кивая, жевал с
конвульсивной поспешностью, заглатывая целые бокалы виски, смешивая еду и
алкоголь во рту. Он энергично двигал челюстями, издавая щелкающие звуки.
Внезапно, он опустил вилку.
- Прекрати смотреть на меня так, - резко бросил он. - Я никому не
позволил бы так смотреть на меня.
- Я не смотрел на тебя, - смутился Тони.
- Не ври, - сказал Оливер. - Ты осуждаешь меня, можешь осуждать -
только не сейчас. Не сегодня. Понял?
- Да, отец, - покорно ответил Тони.
- Низкая раболепная тварь, - непонятно к чему сказал Оливер, - тварь,
пожирающая свои кости. - Он посмотрел на Тони долгим взглядом, потом
легким движением руки коснулся его. - Прости, - сказал он. - Я не в себе
сегодня. Не обращай внимания. Последняя ночь... - И он замолк, не докончив
фразу. - Может когда-то тебе неплохо было бы написать "Мои воспоминания об
отце". - Он улыбнулся. - Отец пьяный, трезвый и заблудший. Что-то в этом
роде. И ничего не пропускай. Это может быть полезно нам обоим. Тогда ты
избавишься от этого напряженного выражения лица. Боже, ты выглядишь таким
несчастливым. Даже если бы у тебя было хорошее зрение, тебя все равно не
взяли бы в армию из-за твоего пессимизма. Ты можешь заразить меланхолией
целый полк. Что это? Что это? А, не надо говорить. Кому это надо знать? -
Он мутным взглядом обвел зал. - Нужно было пойти в музыкальную комедию
сегодня. Покинуть страну поющей и танцующей. Только вот все билеты
проданы. Ты хочешь что-то мне сказать?
- Нет, - ответил Тони, надеясь, что их не слушают за соседними
столиками.
- Тебе никогда нечего сказать, - сказал Оливер. - Ты произнес одну
большую речь в возрасте тринадцати лет, поразил слушателей своим умом и
зрелостью мысли и закрыл рот до конца своей жизни. Эта девушка не спускает
с тебя глаз, она улыбается тебе...
- Что? - смущенно пе
...Закладка в соц.сетях
