Жанр: Драма
Стерегущий
...подати, сколько нужно, а
остальное себе. А так от помещиков и царю мало выгоды: пустой земли
везде много, а бедноте работать на ней не дают.
- Н-да, без мужицкой сохи какая в ней польза? Разве только для
кладбища.
- Да, не с япошками бы нам воевать, а с крестьянскими мироедами,
сподручней бы вышло дело, - внезапно сказал Гаврилюк, все это время
мрачно молчавший.
Между густыми бровями его залегла глубокая складка, придав лицу
несвойственную ему угрюмость, но глаза смотрели на товарищей с
уверенностью в своей правоте, с бесстрашным вызовом, как будто ожидая
их общего согласия с невольно сорвавшейся, давно продуманной и
прочувствованной дерзкой фразой.
Новиков пытливо оглядел его, задумчиво усмехнулся и, покосившись
исподлобья на приумолкнувших моряков, спокойно возразил:
- А может, после этой войны народу вольготнее будет? Тогда ведь,
пожалуй, народу стоит и муку принять. В одной умной книжке ясно было
написано: отцов война сгубит, а детям и внукам новые, светлые времена
уготовит.
- Что верно, то верно. Оружие-то после войны в руках народа
останется, - радостно поддержал минного машиниста Апришко. - Хоть и
вконец обнищает мужик, а умней, сильней станет.
- Ну, разболтались. Грозилась мышь океан переплыть, да потопла, -
насмешливо оборвал их Игнатий Игнатов.
- Все. Припечатано, - беззлобно засмеялся Гаврилюк и, оглянувшись
на вошедшего в кубрик Лемешко, дружелюбно позвал его: - Марк
Григорьевич, подь сода. Чаю хочешь?
Лемешко отрицательно мотнул головой, напился воды и снова вышел.
- Что за человек? - спросил Апришко, провожая его глазами.
- Лемешко-то? - понизив голос, переспросил Гаврилюк. - Ученый
человек, в Кронштадте инженер-механиков наукам разным обучал. Насчет
вольной личности у него забота была, так вокруг его квартиры в
Кронштадте каждый день то городовой, то жандарм гулял. А потом
дознались, что он с царскими порядками не согласен. Конечно, сам
августейший да князь Ухтомский из кронштадтского штаба дунули на него
- и попал Лемешко на "Стерегущий".
- Н-да, дела, - неопределенно промолвил Апришко.
За рабочий день все устали, глаза слипались. Матросы, позевывая,
все чаще и чаще принимались тереть их своими заскорузлыми руками. Но
разговоры кое-где все еще не затихли. Подвесив койку и аккуратно
устраивая на ней байковое одеяло, матрос первой статьи Красников
вполголоса говорил сигнальщику Кружко:
- Слушай, браток, откуда у тебя такая фамилия - Кружко?
Молдаванская или другая?.. Ты кто?
- Хохол я, малоросс, что ли, как исправники украинцев кличут, -
поправился Кружко. - Весь наш род в Таврии жил, от запорожцев пошел,
которые на Крым подались, своих сродственников из султанского плена
выручать. А родился я в Старой Руссе Новгородской губернии; родители
там своими занятиями года на три задержались. Вот и уродился я по
паспорту "старорусский", по происхождению "малорусский", а по естеству
своему просто русский, как, скажем, окрест нас люди, которые по-русски
говорят.
- Слушай, браток, - спросил Красников, - ты про беленькую-то зря
сболтнул, или правда есть?
- Про свои-то дела сболтнул, Константин Михалыч, - чистосердечно
признался Кружко. - А девушка одна есть - настоящая, всамомделишная.
Нюрой звать. За нею два минера наших, Ливицкий и Тонкий, ухаживают,
замужества добиваются, а она от них обоих отмахивается. И без мужиков,
говорит, хорошо на свете жить. Не нашла я еще в вас судьбы своей.
- Ты тоже к ней присватался, что ли?
- Нет, - продолжал откровенничать Кружко, - нравится она мне,
нравится - это верно, потому что тяжело на свете человеку без
привязанности жить, а жениться мне еще рано. Хочу по белу свету
погулять, по синю морю поплавать, и выходит, что у меня с девушками
курсы разные и фарватеры не одни. Ну ладно, спи. Мне на вахту скоро.
Выйдя на палубу, Лемешко не сразу освоился с темнотой. Он подошел
к борту и, придерживаясь за поручни, наклонился к воде. Она была
похожа на черный мрамор, отливала каким-то ровным блеском. На душе
было смутно и беспокойно. В тишине, пронизанной свистом ветра, до боли
в ушах колотилось сердце. Тишина, опять тишина, мрачная и
угнетающая... А дома, в Кронштадте, наверное, шум, поднятый Верусей,
звонкий смех и выкрики Лемешко-второго, радующегося своему купанию.
Жена, конечно, и не подозревает, что ее Марк, талантливый химик,
подающий надежды молодой ученый, стоит, неизвестно зачем, на верхней
части железной коробки, именуемой "Стерегущим", и плывет, неизвестно
куда, выполняя чьи-то решения, ни смысл, ни цели которых ему неведомы;
что ему, взрослому человеку, хочется плакать, как горько обиженному
ребенку, от острой душевной боли... Сиротливо стучало сердце, тоскуя о
любимой работе и еще больше того - о жене и сыне...
Вспомнилось, как после работы с Менделеевым над пироколлодием
Дмитрий Иванович посоветовал ему заняться проблемой газификации угля.
- Будущность угля, без сомнения, громадна, - сказал Менделеев. -
К нему еще должны обратиться людская изобретательность и наука.
Тут же престарелый ученый вспомнил о своем родном городе -
Тобольске.
- Замечательный город, - похвалил он, вздохнув. - А главное -
теплый. Спишь - и жарко. А вот сейчас топим, топим наши петербургские
хоромы, и все холодно. Напрасно жжем дрова и уголь... Со временем, я
надеюсь, угля из земли вынимать не будут, а там же, в земле, сумеют
превратить его в горючие газы и сразу же по трубам станут распределять
на далекие расстояния. Вот бы пожить и нам в это светлое время!..
Недурно бы, а?.. - и Дмитрий Иванович задумчиво усмехнулся.
Возникли в памяти Марка Григорьевича и другие слова Менделеева,
острием своим направленные против войны и военных захватов.
- Для чего России новые завоевания, новые территории за тридевять
земель, когда и свои старые, близкие, толком не изучены, не освоены? -
сказал он как-то Лемешко в своем кабинете, рассматривая новую карту
Российской империи. - Взгляните на эту карту: какие бескрайные
просторы! Разве не тянет узнать, какие сокровища скрывают их недра?..
А вот эти желтые пятна - пустыни, стоялые коричневые болота... Разве
не следует приложить к ним руку, пропустив болотную воду в пески,
чтобы были там не бесплодные пустыри, а цветущие сады, хлебородные,
тучные нивы?.. Иногда мне страшно смотреть на карту, столько фантазий
и фантастических видений порождает она во мне. И я молча злюсь на
себя, да заодно и на других людей, за нежелание и бессилие
переустроить землю и водные вместилища - реки и болота, как этого
требуют сегодняшние интересы русского человека. Но верю я, верю
твердо: найдутся со временем в России титаны, способные покорить
природу человеческой воле. Рано или поздно расселятся люди на
преображенных землях, не помышляя ни о каких чужих территориях,
занимаясь лишь мирным трудом, науками и искусствами у себя дома, в
своей отчизне!
Стоя на палубе, Лемешко поеживался от свежего ветра и поминутно
протирал глаза от летевших прямо в лицо ледяных брызг. "Стерегущий"
развивал ход, и временами казалось, что он несется прямо на огромные
горы, внезапно возникавшие из моря.
"Да, глупо все получилось. Заниматься бы мне наукой, не думать ни
о какой политике, и все было бы хорошо, - подумал Лемешко. - Не
пришлось бы мне теперь мучиться страхом перед неведомым, перед
ожиданием встречи с японской эскадрой, в битве с которой может
погибнуть все".
Тоска становилась все глубже, все острее.
- Что со мной? Неужели я трушу? - внезапно сорвался с его сухих
губ отрывистый шепот. Но тут же он мысленно ответил себе: "Нет, не
опасность близких боев гнетет меня, а их бессмысленность, ненужность
народу... И все-таки это подлое чувство. Оно отделяет меня от них, от
матросов, единственных здесь друзей моих... Я должен быть с ними, с
народом, иначе мне грош цена".
Он отошел от борта и спустился в машинное отделение. После
свежего морского воздуха здесь казалось невыносимо душно. Стояли
какие-то кислые, едкие запахи; внизу вдоль железных стенок и в
полутемных углах прятались густые враждебные тени.
У котлов работали Хасанов и Пономарев. В этом, втором, кочегаре
Лемешко чувствовал "своего" и кое о чем уже разговаривал с ним.
Пономарев тоже любил "занимательные беседы с образованным человеком",
но говорил точно нехотя, тщательно обдумывая каждое слово. Скупости
разговора соответствовала и внешность Пономарева. Его походка и
движения были неторопливы, почти медлительны, ничем не обнаруживая
скрытого в нем кипучего темперамента. В невысокой, крепко скроенной
фигуре и во всем облике кочегара чувствовалась, однако, подтянутость и
собранность, всегда отличающая людей, привыкших смотреть прямо в глаза
правде и опасности.
Присев на кучу угля около бункера, Лемешко приглядывался к работе
кочегаров, рассеянно слушая, что они говорили. Пономарев и Хасанов
поспешно подбрасывали в топки уголь. Вспышки пламени играли на их
чумазых лицах, накладывая неровные тени.
- Совсем негры мы с тобой стали, ровно в Сенегамбии, - подтолкнул
Хасанова локтем Пономарев.
- А негр разве не человек? - вопросом ответил Хасанов.
- Опять двадцать пять. Конечно, он человек рабочий, раз
собственными руками пропитание на себя и семью добывает. А нам,
кочегарам, с черной рожей за бачки садиться нельзя: квартирмейстер
отгонит. А где здесь в котельной помыться, когда испить и того нету.
Ух, и жарко же! Душа без водицы истомилась.
- У негров в Сенегамбии воды совсем нет. Сам видел, когда плыл на
"Боярине".
- Что говорить! Народ долготерпеливый, как мы, русские. Эх, и
тряхнет он когда-нибудь своими хозяевами в пробковых шлемах. Ей-ей,
правда!
- Смотри, как бы раньше тебя не тряхнули, - произнес Хасанов,
опасливо поглядев за спину. Потом наставительно сказал: - Ты, брат,
правду про себя побереги. Правда сама себя покажет, когда придет
время. А загодя лезть на рожон тоже без толку... Можешь вот у дружка
спросить. Человек письменный.
- Письменность на войне ни к чему. Здесь смелость нужна, -
возразил Пономарев, отбросив лопату. И, шагнув к Лемешко, дружелюбно
добавил: - Ученые люди, конечно, через книги до правды доходят, а вот
наш брат - через жизнь горькую. Но которая правда крепче, еще неясно
мне. Нет.
Он замолчал и выжидательно посмотрел на Лемешко воспаленными от
работы у топки глазами, точно требуя от него решительного и быстрого
ответа.
Тот тихо, но твердо сказал:
- Самая крепкая правда та, Александр Васильевич, от которой
народу жить лучше.
- Народу?.. То исть, значит, рабочему и крестьянину?.. Согласен
на это. Выходит, что мысли одни у нас.
Хасанов, шуруя у топки, громко пробормотал:
- Не мысли, а справедливый порядок должен быть в жизни - и в
городе и в деревне. Мужик-то наш живет с землей, как с женой
венчанной, а для барина земля - гулящая девка: хочет - продал, хочет -
арендателю сдал, лишь бы удовольствие себе получить. То же и с купцом,
и с чиновником, и с заводчиком: народу от них одна нищета да обида.
Неправильно господа живут. Есть у меня про них такие слова, как
молотки. Лучше бы их господам и не слушать. Мешку золотому служат, а
не народу.
- Ага, и тебя, псковской, проняло. То-то! - лукаво усмехнулся
Пономарев, блеснув крепкими, белыми зубами. И, наклонившись к Лемешко,
негромко спросил: - Говорят, книжки есть запрещенные: простой народ
уму-разуму учат. Читал их, поди?
- Читал, - ответил Лемешко, ответно улыбнувшись.
- Расскажешь, про что там написано?
- Поговорим при случае, если придется.
Пономарев поднял лежавшую около кучи угля тяжелую кочергу и,
открыв поддувало, приготовился выгребать шлак, заслышав шаги машинного
квартирмейстера Аксионенко.
- Хорошие люди на любом месте себя хорошо покажут, - проговорил
он громко и весело, и от его слов, а еще больше того от бодрого тона,
в котором звучали решимость и дружелюбие, недавняя тоска Лемешко
рассеялась, как от солнца и ветра туман.
Глава 11
НАВСТРЕЧУ ВРАГУ
Около девяти часов вечера "Стерегущий" на траверсе острова Кеп
заметил неподвижно стоявший большой японский корабль, освещавший
боевым фонарем вход в Дальнинскую бухту.
- Пожалуйте, приехали, - прошептал про себя Сергеев. И громко
добавил, обращаясь к находившимся с ним на мостике офицерам: - Не
обойдется без боя. Положение таково, что инициативу атаки выгоднее
взять на себя... Распорядитесь приготовить рулевые закладки, -
обратился он к Головизнину. - Если японцы станут удобно, ударьте
минами по поверхности. А вы, Владимир Спиридонович, подготовьте машины
на самый полный в любую секунду. Мы с вами, мичман, командуем здесь. В
случае боя драться до последнего человека... Прошу по местам, господа
офицеры.
- Есть по местам, - одновременно подтянулись все трое, чувствуя
важность момента и свою ответственность.
- Действуйте быстро. "Решительный" пошел в атаку, - крикнул
вдогонку Сергеев, заметив, что напарник "Стерегущего" полным ходом
двинулся вперед.
Но едва скорость "Решительного" была увеличена, как из труб,
вследствие усилившейся тяги, стали показываться уже не случайные
небольшие выброски пламени, а настоящие факелы. Это начало проявляться
плохое качество подбрасываемого в топки угля.
Предательские факелы сразу же были замечены японской флотилией,
укрывавшейся под Дальним.
Пять миноносцев немедленно открыли боевое освещение, отыскивая
своими прожекторами появившиеся в море корабли. Свет прожекторов
блуждал по морю так торопливо и трусливо, что Головизнин сравнил их с
глазами воришек, застигнутых на месте вернувшимся хозяином и ожидающих
сурового возмездия.
Но "Решительный", видимо, собирался возможно дольше скрывать от
японцев свое присутствие. Пользуясь тем, что основные силы врага были
далеко позади, он продолжал идти прямо к японскому большому кораблю.
Шум прибрежных бурунов и плеск волн скрадывали шум машин русского
миноносца. Он двигался вперед плавно и настойчиво.
Чтобы предотвратить выкидывание пламени из труб, он даже
несколько уменьшил ход, но зарево над ним не исчезло, и следившему за
ним Кудревичу казалось, что к неприятелю с неумолимой решительностью
крадется неведомое морское чудище. Прижимая к глазам бинокль, мичман
восторженно думал, что "Решительный", отваживаясь напасть на корабль
во много раз больший, оправдывает свое название, но Кудревич
завидовал, что инициативу нападения взял на себя не "Стерегущий".
Японские прожекторы продолжали воровато и нервно обшаривать
волны. И, словно подбадривая себя тем, что их много, с правой стороны
открыли боевое освещение еще пять неприятельских миноносцев.
Обе флотилии, определив по факелам из труб местонахождение
русских кораблей, тронулись с места. Одна, забежав под берегом, стала
теснить "Решительного" и "Стерегущего" назад в море; другая же шла на
пересечение их курса с намерением обойти и окружить их со всех сторон
превосходящими силами.
Разгадав намерение японцев, "Решительный" и "Стерегущий"
одновременно изменили курс к острову Южный Чаншаньдао с тем, чтобы
немного переждать там, а затем возвращаться в Артур с донесением о
результатах поиска.
Обстановка пока складывалась в их пользу. Большой японский
корабль вскоре прекратил освещение и затерялся во мраке. Японские же
миноносцы, пройдя траверс Южного Чаншаньдао и не сумев обнаружить
укрывшегося у берега неприятеля, также закрыли свои огни и скрылись из
виду, уйдя к Дальнинской бухте.
Русские миноносцы сблизились. Боссэ и Сергеев стали
переговариваться между собою голосом. Сообща решили отстояться у
Чаншаньдао с застопоренными машинами еще часа два.
- Константин Владимирович, сдайте вахту старшему офицеру и
пойдите немного отдохнуть. Следующая ваша вахта в пять утра, -
приказал Сергеев Кудревичу.
- Есть в пять утра, - откозырял мичман и весело сбежал в
кают-компанию, чуть освещенную электрической лампочкой, затененной
синим абажуром. Наскоро сорвав с себя шинель и фуражку, Кудревич с
размаху бросился в кресло и сейчас же забылся в полудремоте. Охотно
отдаваясь ей, он слышал со стороны машинного отделения какие-то
таинственные шорохи, равномерный шум, точно чье-то тяжелое дыхание;
слышал, как стучал руль под ударами зыби, как над головой шуршали
чьи-то шаги. Как ни хотелось, уснуть не удавалось. Стоило дремоте лишь
на мгновение перебороть сознание, как сейчас же, словно нарочно,
сердито и неестественно громко начинал стучать руль, усиливались
неизвестные шорохи. Мичман открывал слипающиеся глаза, смотрел на
часы, снова впадал в дрему. Ему казалось, что он совсем не спал, когда
стрелка подошла к пяти. Он надел валявшиеся рядом шинель и фуражку и
вышел наверх.
- Вижу предмет! - делая сильное ударение на первом "е", крикнул в
пространство сигнальщик Кружко. И вслед за ним тем же самым возгласом
откликнулся с правого борта сигнальщик Леонтий Иванов; а через секунду
с бака донеслось восклицание Воронцова:
- Вижу, дымит!..
Это в белесоватой мгле едва забрезжившего рассвета всевидящие
глаза сигнальщиков заприметили какие-то корабли.
Сергеев навел бинокль, сразу нашел дымы. Их было так много, что
сомнениям места не оставалось: отыскалась, наконец, японская эскадра,
которую Того так упорно и искусно прятал не то у Эллиота, не то у
Бицзыво.
"Вижу неприятеля!" - немедленно просемафорил Сергеев
"Решительному".
Лейтенант почувствовал себя довольным. Поставленная перед ним
Макаровым задача - во что бы то ни стало открыть местопребывание врага
- успешно выполнена.
"Ясно вижу!" - сию же минуту ответил "Решительный". Потом на нем
один за другим набрали сигналы: "Иду в Артур!.. Следовать за мной..."
Оба миноносца круто повернули.
"Решительный", увеличивая скорость, стремительно вырвался вперед.
Сергеев увеличил скорость своего миноносца несколько неохотно.
Ему хотелось подпустить японскую эскадру поближе, чтобы основательнее
рассмотреть ее силы.
Через несколько минут оба корабля вошли в маслянистую сетку
тумана, широким косяком нависшую над всем видимым пространством моря.
Туман скрывал все. Изредка "Стерегущий" терял из виду "Решительного".
- Вот навязалась погодка на нашу голову! - сердито сказал Сергеев
мичману.
- Сейчас ветер разгонит, - отозвался Кудревич.
Действительно, сильный западный ветер резкими порывами рвал
слоившиеся столбы тумана в клочья. Туман редел, рассеивался,
мало-помалу сменялся молочными тенями, за которыми начинали
угадываться массивы Ляотешаня и Золотой горы. Затем и эти призрачные
тени стали быстро таять по мере того, как поздний рассвет уверенно
переходил в синее раннее утро. Оно крепло и расцветало на глазах,
весело боролось с туманом и, насквозь просвечивая его, не оставляло на
море ни одного темного пятна.
- Те-те-те! Смотрите-ка, пожалуйста! - воскликнул вдруг Кудревич.
В уползавшей дымке тумана острые глаза мичмана увидели недалеко
от "Стерегущего" пять японских эскадренных истребителей, торопившихся
от Порт-Артура в море. Истребители шли на большой скорости; их трубы
то и дело обволакивались густыми, ржаво-темными клубами дыма,
мгновенно уносимого ветром. Открывшаяся неприятельская флотилия,
видимо, спешила. То были японские истребители: "Усугомо", "Синониме",
"Сазанами", "Акебоно". На носу пятого, двухтрубного, плывшего
головным, вместо названия был виден только знак "Э", но относящиеся к
номеру цифры были закрашены неровными мазками извести.
Значение этого Сергеев знал еще со времен Иносы: если
какой-нибудь японский корабль во время боевой операции не выполнил
безукоризненно и полностью полученного от штаба задания, он "терял
свое лицо", и его лишали имени. Вернуть потерянное имя он мог только
подвигом, который должен был искать... Должно быть, пятый японец был
из таких несчастливцев.
Корабль без имени Сергеев в первую минуту окрестил "Номер без
цифр", а затем "Замазанный нос". Сорвавшееся с языка наименование было
забавно, и лейтенант с улыбкой и чуть пренебрежительно, как вообще
глядят на признанных неудачников, приглядывался к двухтрубному
кораблю. Последний казался на вид гораздо большим, чем был на самом
деле. Сразу было трудно понять, отчего это происходило. Лейтенанту
потребовалось несколько мгновений, пока он сообразил, что дело в
слишком высоком полубаке, увеличивавшем контуры миноносца. Сначала это
пустячное открытие словно сняло с плеч Сергеева какую-то тяжесть,
мешавшую ему сосредоточиться. Но ощущение легкости было недолгим. Оно
исчезло, как только Сергеев с нарастающим вниманием стал
присматриваться к остальным японским судам. Они тоже чем-то смущали
его, в их очертаниях было что-то неестественное и ложное. С чувством
беспричинного затруднения, как человек ставший в тупик при решении
легчайшей задачи, Сергеев поглядывал то на истребители, то на море,
словно отыскивал в своем постоянном друге разрешения неожиданно
вставших вопросов.
Истребители, кроме "Номера без цифр", все четырехтрубные, все
копия в копию похожие на русские миноносцы, построенные в Порт-Артуре
Невским заводом, сильно дымили. Море, все более светлевшее под лучами
солнца, отражало в своих волнах косматые клочья их дымов длинными
полосами, зловеще похожими на черный траурный креп.
И вдруг по этим полосам лейтенант заметил, что на японских
истребителях дымили не все четыре трубы, а только две средние.
Сергееву сразу стало понятно все.
- Ну, нет! Нас фальшивыми трубами не возьмешь! - гневно
воскликнул он, сопоставляя увиденное с рассказами очевидцев о гриме
японцев под "Стерегущего" в памятную ночь их разбойничьего нападения
на порт-артурскую эскадру.
Чувствуя себя хозяином будущего, Сергеев ощутил неодолимую
потребность действовать немедленно. Подчиняясь ей, он не спеша, как бы
подчеркивая, что нет оснований ни для торопливости, ни для
беспокойства, обошел весь миноносец, удовлетворенно убеждаясь в его
полной боевой готовности. Чехлы с орудий и минных аппаратов были уже
сняты. Вся команда - комендоры, минеры, кочегары - выглядела бодро,
держалась молодцевато, но без того наигранного молодечества, которое
всегда режет глаз своей фальшью. Все они как-то ушли в себя; у всех
были одухотворенные лица, как у людей, приготовившихся к серьезному,
смертельно опасному делу.
Сергеев не умом - сердцем понял все это. Горделивое чувство
невольного уважения к экипажу "Стерегущего" овладело им. Именно таким
он и представлял еще юношей в своих думах экипаж "своего" корабля, где
каждый человек на месте, где никого не надо побуждать выполнять свой
долг, поднимать дух, устранять замешательство. Это были люди Ушакова и
Нахимова, русские орлы с бестрепетными и бесстрашными сердцами. Это
была русская сила, испытанная, уверенная в себе.
Опытное ухо, командира отмечало размеренно-отчетливый ритм
безукоризненно работавших машин. Находившийся при них Анастасов был
знатоком своего дела. "С ним можно доплыть и до бессмертия", - тепло и
шутливо подумал командир об инженер-механике.
"Пришел час!" спокойно и бодро подвел итоги командир
"Стерегущего" и снова приложил бинокль к глазам.
"Замазанный нос" искал подвига. Он круто сделал циркуляцию и,
развернувшись, стремительно пошел за "Стерегущим". Имея значительное
преимущество в ходе, он заметно нагонял его. Вслед за "Замазанным
носом" в сторону русских стали поворачивать и другие истребители.
Пользуясь своим численным превосходством, они навязывали "Стерегущему"
сражение.
Лейтенант решил первые выстрелы всадить в "Замазанный нос" в ту
самую минуту, когда последний станет параллельно борту "Стерегущего".
- Живей заряжать! - властно прорезал настороженную тишину голос
командира.
- Есть живей заряжать! - по-юношески звонко и задорно отозвался
голос Кудревича. Мичман с подчеркнутой торопливостью вынул часы и так,
чтобы видел Сергеев, проверял по ним, сколько времени заряжают орудие.
"Непременно вечером в Морском собрании расскажу, как во время боя
стоял с часами в руках, - подумал он. - Тонный номер..."
Улыбаясь возникавшим в его фантазии представлениям о всеобщем
удивлении офицеров, он с видом авторитетного ценителя любовался, как
комендоры быстро, с отменной ловкостью справлялись со своим делом.
Беззвучно открывалась смазанная маслом казенная часть, ее стальной зев
тут же захлопывался, глотнув изящный, похожий на сигару снаряд в
блестящих, словно только что начищенных медных ободках.
Нетерпеливое ожидание, когда орудия пустят врага на дно, все
больше и больше овладевало им. Он жадно перебегал глазами с одного
истребителя на другой, отыскивая жертву, которой первой надлежало
погрузиться в морскую пучину. Подплывавший "Усугомо" показался ему
подходящим.
Мичман отдал приказ взять этот корабль на прицел.
- Далече, ваше благородие, - не сразу и с сомнением в голосе
отозвался Астахов, примеряя расстояние между собою и назначенной
целью. - Трудно!
- Молчать! Выполняй приказ! Смотри мне, чтобы быстро! -
нетерпеливо прикрикнул на него мичман.
Астахов с легкой досадой принялся переводить целик. Вместо
"Усугомо" ему очень хотелось угроб
...Закладка в соц.сетях
