Жанр: Драма
Стерегущий
...в
буфете. Там готовились к антракту: расставляли на стойке крабы в
горчичном соусе, бутерброды с паюсной и свежей икрой, с увесистыми
ломтями ветчины. Выставленная снедь заслуживала внимания.
Бокал токайского показался мичману тоже совершенно необходимым.
Он пил его не торопясь, маленькими глотками, когда влетевший в буфет
лакей восторженно заорал:
- Ну и валяет японец Таваками американского немца, сейчас кончит!
- и немедленно скрылся.
Кудревич поспешил на свое место. Вино бросилось в голову,
согрело. В манеже все показалось ему более ярким, нарядным. Лелечка
Галевич в каракулевом саке, в черном бархатном токе с белым
султанчиком выглядела такой обаятельной, так живо напомнила ему
мимолетный его успех у нее, что взбудораженное сердце мичмана зажглось
снова ревностью к Алгасову. Мичман не мог оторвать от Лелечки глаз,
пока гром аплодисментов не привел его в себя. Опустив взгляд на арену,
он увидел, как Мюллер, зверски выкатив глаза, прижимал к ковру обеими
лопатками распластанного и безвольного Таваками.
Музыка замолкла, было слышно шипение углей в дуговых лампах.
Таваками, свесив руки вдоль туловища, шел в конюшню, понурившись.
Арбитр торжественным голосом объявил, в какое время и каким приемом
чемпион Америки и Германии Мюллер победил непобедимого чемпиона Японии
Таваками.
Мюллер раскланивался, тяжело и возбужденно дыша. Его ноги,
похожие на уличные чугунные тумбы, обтянутые нежно-розовым трико,
заметно дрожали. Отдав последний поклон, он требовательно посмотрел на
арбитра. Поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, арбитр объявил,
что непобедимый чемпион двух материков, борец тяжелого веса господин
Мюллер вызывает на борьбу всех и каждого, кто желает померяться с ним
силами сегодня, завтра, когда угодно.
"Непобедимый чемпион" держался заносчиво, презрительно
посматривая вокруг заплывшими жиром глазами. Его взгляд упал на
Кудревича и несколько мгновений с вызовом задержался на нем. Нагло
уставившись на мичмана, Мюллер сделал приглашающее движение на арену.
Кудревич остался невозмутимым. Борец пренебрежительно отвернулся в
сторону. Ни к кому не обращаясь в отдельности, намеренно громко, чтобы
слышали все в манеже, пролаял еще срывавшимся после борьбы голосом:
- Смелый, сильный джентльмен нет в русский флот... Шэйм!* (*
Позор! (англ.).)
Сорвавшись с места и не глядя на Мюллера, мичман стремительно
направился в конюшню. Ему сразу же попался навстречу директор цирка.
Схватив его за лацкан фрака, Кудревич притянул к себе голову
Боровского и зашептал ему что-то на ухо часто-часто. Директор внезапно
заулыбался. Через несколько мгновений выйдя в манеж, он громогласно
объявил публике, что дирекцией цирка только что принят вызов "чемпиону
двух материков" от неизвестного джентльмена на вольную русскую борьбу
с любыми иностранными вариациями. Борьба состоится завтра. Джентльмен
будет бороться в маске, которую снимет только в случае поражения.
Мюллер удивленно слушал. А разобрав, повернулся к директорской
ложе, где все еще продолжала сидеть Люся Боровская, и высокомерно
сказал сквозь зубы:
- Очень карашо! Посмотреть будем, как трещаль, его кости. - И,
повернувшись в сторону Кудревича, сделал рукою вращательное движение,
показывавшее, что он хватает его за шиворот, крутит со страшной
быстротой в воздухе и затем бросает оземь.
В день борьбы мичман Кудревич приехал в цирк в черной маске,
сшитой из шелка по особому фасону. Маска скрывала его волосы и лицо до
самой шеи.
Протолкаться через манеж было трудно из-за большого скопления
публики, которая толпилась в проходах, разыскивая свои места. Число их
Боровский предусмотрительно увеличил, наклеив на скамейках
дополнительные ярлычки. Зрители рассаживались, поругивая тесноту,
уминаясь, пристраиваясь поудобнее.
Кудревичу пришлось пройти через конюшню. Его провели в кабинет
директора, маленькое помещение с кислым запахом, сплошь увешанное
афишами и литографиями, изображавшими артистов и цирковые номера. В
углах "кабинета" стояли козлы с разложенными на них дамскими седлами.
Довольный дополнительным сбором, Боровский был необычайно
любезен. Все лучшие билеты были распроданы еще до обеда, оставшиеся
брали с боя, у кассы была давка. Приезд Кудревича директор от Мюллера
скрыл. Борец целый день был в грозном настроении и все стращал кого-то
на ломаном английском языке с немецким акцентом:
- Я накормлю его постным обедом!
В кабинет вошла Люся Боровская. Увидев Кудревича в маске,
всплеснула руками, звонко расхохоталась:
- Иезус-Мария, какой смешной чертушка!
Потом ее поразили его странно сверкавшие в прорезях маски глаза,
настороженные, ушедшие в себя.
"Трусит", - решила она и громко спросила:
- Как вы решились? Мюллер ведь очень сильный. И тяжелый. В нем
шесть пудов веса.
- Что же, я свиные туши и по семь пудов в трюм бросал, -
усмехнулся под маской мичман.
Голос Кудревича звучал глуховато, но уверенно.
"Нет, не боится", - подумала Боровская и тут же решила держать
крупное пари за мичмана. Послав ему воздушный поцелуй и обещающую
улыбку, шаловливо спросила:
- После победы ужинаем вместе, не правда ли? - И упорхнула легко
и грациозно, как делала это ежедневно, выбегая в манеж на вызовы
публики, не отпускавшей ее с арены.
Перед началом борьбы Мюллер распорядился вынести на арену свои
гири и гимнастические снаряды. Известие об этом сейчас же
распространилось по всей труппе, хорошо знавшей, что это значит. В
тихие дни, когда на представлениях народу бывало маловато и надо было
разжечь интерес к будущим, Мюллер демонстрировал на арене свою силу.
Сломав пальцами несколько пятаков и пожонглировав немного двухпудовыми
гирями в каждой руке, он объявлял, что завтра будет рвать мышцами
цепи, а затем вызывал на борьбу с собой всех желающих.
Видя сейчас Мюллера в подобном настроении, все в труппе были
убеждены, что разгневанный "янки-дудл", как его звали борцы-соперники,
быстро сломит неизвестного смельчака.
И все, начиная от арбитра и кончая конюхами, резавшими морковь
для продажи посетителям, угощавшим лошадей, охотно шли на пари с Люсей
Боровской, азартно ставившей за неизвестного джентльмена трешки,
пятерки и даже десятки, будучи уверенными, что Мюллер не подкачает и
директрисина монетка перекочует в их пустоватые карманы.
Борца знали все, ему аплодировали. Кудревича в черной маске и
черном трико встретили холодновато. Пока Мюллер раскланивался с
публикой, мичман окидывал глазами зрителей. Как и вчера, в центральной
ложе сидели Горская и Галевич, которых сегодня ему только и хотелось
видеть.
Кто хоть немного был знаком с мичманом, тот не мог не признать
его даже в сегодняшнем необычном наряде.
Пропорционально сложенный, он весь состоял из мышц. По всему его
телу каменными желваками вздымались и громоздились мускулы.
Капельмейстер поднял дирижерскую палочку, взмахнул, словно
разрушая какую-то преграду в воздухе. Покрывая нескладный гомон толпы,
в манеже блестящим каскадом звуков разлился рубинштейновский
вальс-каприс.
Мюллер и мичман сошлись. Противники были осторожны. Сблизившись
лбами, они топтались на месте, стараясь захватить друг у друга руки.
Толстый борец дышал Кудревичу прямо в лицо, обдавал его запахом
сигары и лука. Так они топтались с четверть часа, пока с галерки не
понеслись крики:
- А ну, Мюллер, поддай черному огонька!
- Черный, шевелись!
Зрители не только смотрели на борцов, они оценивали их движения,
опекали, хвалили, порицали.
Неожиданно для противника Мюллер упал на колени, больно ударив
мичмана в живот. Тот перегнулся к затылку Мюллера. В это мгновение
борец выпрямился. Отбивая макушкой подбородок Кудревича назад, он
прижал мичмана к своей могучей груди. Арбитр подбежал к борцам, его
свисток неистово заверещал. Сразу же, словно захлебнувшись, умолк
оркестр, и наступившая тишина подчеркнула остроту момента.
Кудревич быстро спохватился, напряг все мускулы тела.
Пространство между ним и противником на одно мгновение стало шире.
Мичману этого было достаточно, чтобы скользнуть ногами к ковру и
твердо стать на нем. Нажим на его руки ослабел. Рывком он высвободил
их, забросил за спину Мюллера, сплел в железное запястье. Теперь
противники уже не топтались, а неподвижно стояли в тесном обхвате,
который Кудревич рвал, выгибая назад спину. Затем мичман быстро
пригнулся в коленях, схватил руки Мюллера, дернул их в разные стороны,
вверх и вниз так сильно, что они безвольно разомкнулись, а его
подбородок неожиданно лязгнул о маковку мичмана, да так и прилип к
ней. Стальные объятия Кудревича не давали партнеру пошевелиться. Не
выпуская обессиленного борца из рук, мичман понес свой груз к ложам,
где, привстав со стульев, ему бешено аплодировали женщины, которых он
сегодня хотел видеть. Под звуки гремевшего туша он положил Мюллера на
барьер у ложи Галевич и Горской...
Мичман был вызван к адмиралу Алексееву на другой же день.
Подъезжая к его резиденции, Кудревич улыбался едко и независимо, но на
душе было неприятно.
В приемной наместника, у внутренней двери в кабинет, стоял
жандарм с обнаженной саблей.
Флаг-офицер с преувеличенной веселостью поздоровался с
Кудревичем.
- Н-да, хорош мальчик уродился!.. Туда, - кивнул он на дверь
кабинета, - приказано не пускать. Там сейчас фитилят начальство первых
рангов: читают нотации и директивы, а командиры оправдываются и дают
обещания. Мне приказано от имени наместника объявить вам
неудовольствие и вручить вот эту цидулку.
Приказом наместника мичман списывался с "Ретвизана" на берег и
направлялся впредь до особого распоряжения в город Дальний.
Зеркало в желтой ясеневой раме, висевшее в прихожей, было
небольшое, но верное. В нем Лелечка Галевич увидела прежде всего себя:
овальное, немного бледное сегодня лицо, темно-серые глаза под чуть
приподнятыми, как бы удивленными бровями, небольшой, прекрасно
обрисованный рот и русые шелковистые волосы.
Затем в зеркале за ее спиной отразился старый китаец Фу Эр-цай,
домоправитель отчего дома, со сморщенным бесстрастным лицом. Он держал
в прижатых к груди руках каракулевый сак, готовый подать его в нужную
минуту.
Лелечка не спеша пристраивала к волосам бархатную шляпку с белым
султанчиком-эспри. Лишь с помощью второй длинной булавки удалось
приладить ее надлежащим образом. Китаец привычно ловко встряхнул
красиво подобранными и сшитыми каракулевыми шкурками, помог надеть их
на покатые девичьи плечи.
- Твоя куда ходи? Моя папа что пиши? - спросил он у девушки,
выпуская ее в дверь.
- Твоя Петербург пиши, моя баронессе Франк ходи, свою судьбу ищи,
- игриво помахала она ему перчаткой.
Постукивая фетровыми ботиками по тротуару, выложенному кирпичом в
елочку, Лелечка быстро шла по Морской, запруженной толпою, в которой
слышалась многоязычная европейская речь. Вдоль тротуара у ящиков с
японскими мандаринами и американскими консервами из ананасов сидели на
корточках китайцы-торговцы. Пренебрежительно и косо поглядывая на
европейцев, они время от времени монотонно выкрикивали гортанными
голосами: "Микана!", "Ананаса!" Торговцев было много. Они виднелись до
самого конца улицы, упиравшейся в блестевшее под оранжевым солнцем
море, где сейчас густо дымил уходивший из Порт-Артура английский
пароход "Фули".
Ближе к дворцу наместника все чаще и чаще стали попадаться
знакомые. Лелечка то и дело наклоняли голову, охотно отвечая на
приветствия козырявших ей офицеров и снимавших котелки штатских, но
думала только о подпоручике Алгасове. Внезапно появившееся чувство к
этому юному, застенчивому офицеру открыло ей какой-то неведомый мир,
резко отличный от всего, что она знала с детства. И то, что в этом
волшебном мире было нечто запретное, не вполне ясное, значение чего
она еще не могла себе полностью объяснить, наполняло ее безотчетной
радостью жизни, делало тело легким, как облако, уносимое ветром, и,
как это эфирное облако, она теперь вся словно парила в воздухе.
Углубляясь в новые свои переживания, Лелечка скользила по тротуару,
будто танцуя мазурку, темпы которой только начинает набирать
требовательный партнер.
Но вместо Гри-Гри она увидела направлявшегося к ней генерала
Фока. Небрежно-снисходительно козыряя отдававшим ему честь офицерам,
он мрачно покрикивал нижним чинам, становившимся ему во фронт:
- Тверже печатай! - а шедшей в строю команде бросил: - Шире шаг!
Левофланговый, прижми плечо, не лови ворон!
Лелечка коснулась рукой холодного лба, словно у нее закружилась
голова, и зажмурила глаза. А когда открыла их, Фок стоял уже рядом.
Папаха из меха тибетской козы была низко надвинута на ушедшие под
густые брови небольшие глаза, смотревшие надменно и строго. Резкими
тенями синели на щеках впадины под угловатыми монгольскими скулами.
Жесткие волосы бакенбард, побритых на прусский образец, казались
продолжением папахи.
Генерал протянул девушке руку театрально-величественным жестом
человека, уверенного в своем превосходстве.
Прошло уже несколько месяцев с того дня, как он высказал ей на
"Боярине" свои сокровенные намерения, а дело не подвинулось ни на шаг.
Он не мог сделать ей и формального предложения: внезапный отъезд
Галевича в Петербург спутал его планы. Однако генерал нисколько не
сомневался в согласии на брак и отца и дочери.
Сейчас он решил поразить ее воображение внезапностью
- Я долго думал, Елена Владиславовна, прежде чем сказать вам это.
Сегодня вы должны обязательно дать мне ответ, - сурово промолвил Фок,
упрямо нахмурив брови и отводя от девушки глаза, внезапно блеснувшие
хищным, звериным огоньком.
Лелечка засмеялась. Смех ее был кокетлив и для генерала
загадочен. Надменно-самоуверенный Фок был ей смешон и даже чуть жалок,
и все же она потаенно гордилась, что вызывает в нем смятение чувств,
радостно ощущая свою девичью привлекательность, очарование своей юной
прелести.
- Так как же ответ? - не унимался Фок.
- Я... я подумаю, - нерешительно произнесла девушка, обрывая свой
смех.
- Опять думать? Еще думать? Да что вы можете придумать, кроме
единственного слова "да"?
- Я все-таки подумаю, - упрямо и несколько тверже повторила она,
боясь оскорбить его прямым, резким отказом, который давно уже вертелся
на языке.
- Наш разговор напоминает мне костер из сырых осиновых дров, -
рассердился генерал, - сколько ни дуй, ничего, кроме дыма, не выдуешь.
Лелечка промолчала и вдруг увидела, что по улице прямо к ней
торопливо идет Алгасов.
- Простите, мой генерал, - зазвеневшим от радости голосом бросила
она Фоку, - я должна вас оставить. Спешу.
- А как же ответ?
- Быть может, кому-нибудь скажу "да"! - звонко воскликнула
Лелечка. Она повернулась и посмотрела куда-то вбок сияющими глазами.
Фок понял, что этот взгляд не для него. Девушка быстро пошла, почти
побежала навстречу приближавшемуся офицеру, и каблучки ее ботиков
весело застучали по тротуару, выложенному кирпичом в елочку.
Глава 6
НАЧАЛО ВОЙНЫ
В первых числах января все японские пароходы курсировавшие вдоль
портов Тихоокеанского побережья, прекратили свои рейсы. Зато в
корейский порт Чемульпо стали прибывать огромные винтовые корабли, на
гафелях которых трепыхались американские и английские флаги. Пароходы
один за другим привозили зашитые в добротные циновки грузы в адрес
китайского купца Тифонтая, японской фирмы Мицуями и "Русского
лесопромышленного товарищества на Дальнем Востоке". Торопливость, с
которой разгружались прибывшие суда, была для Чемульпо необычайной и
потому казалась подозрительной. Бросалась в глаза настороженная
тревожность наблюдавших за выгрузкой капитанов и их помощников,
опасливо озиравшихся по сторонам. Зато, когда разгрузившиеся пароходы
уходили с высоко поднятыми над водой бортами, показывавшими, что
вместительные трюмы совсем пусты, капитаны стояли на своих мостиках с
бесстрастными лицами, и в глазах их читалось спокойное удовлетворение.
23 января капитан английского парохода "Фули" подходил к Чемульпо
с обоснованными опасениями. В потаенных гаванях Бенгальского залива,
Яванского и Южно-Китайского морей, у странно пустых, будто нарочно
освобожденных от посторонних наблюдателей причалов Суматры и Борнео,
грузил он длинные, похожие на гробы ящики, тяжелые, как слитки
металла. Минуя Формозский пролив, чтобы не встретиться там с
любопытными до чужих грузов военными кораблями всех национальностей,
"Фули" воровато проскользнул между Формозой и Филиппинскими островами
в Тихий океан. Тут вливавшиеся в океан бирюзовые волны Формозского
пролива изменили свою окраску и сделались зелеными. Дальше зеленый
цвет сменился серым, а в Тихом океане вода стала совсем черной: ударил
норд-ост. Тихий океан неистово раскачивал "Фули", стремясь его
опрокинуть; огромные волны наваливались на одряхлевший от времени
железный корпус и с грохотом отбегали, обнажая винты, яростно
дробившие воздух. Но английский пароход шел уверенно и быстро. Мерно
стучал его лаг, миля за милей ложилась за его кормой: груз Тифонтая
нужно было доставить к сроку, иначе капитану грозила крупная
неустойка.
Одновременно с "Фули" в гавань Чемульпо уверенно и нагло вскочил
чумазый, весь в черном дыму японский миноносец с двузначным номером на
носу вместо наименования.
У миноносца был высокий полубак, затянутый по леерному
заграждению грязноватым брезентом, и это делало военный корабль
похожим на коммерческое судно. Полуминоносец-полукупец быстро причалил
к пристани, и, пока "Фули" пришвартовывался, японские матросы уже
расхаживали по молу и набережной. Матросы были вооружены, держали себя
развязно и, скаля, зубы, вызывающе покрикивали на сбегавшиеся отовсюду
к прибывшему английскому пароходу толпы корейцев и китайских кули,
спешивших наняться на разгрузку.
Капитан "Фули" пережил несколько неприятных минут. Уж не его ли
пароход вызвал неожиданное прибытие вооруженных японцев? Но
первоначальное чувство испуга скоро прошло. Он увидел, как начали
проявляться признаки жизни на русском крейсере "Варяг", стоявшем на
рейде между военными кораблями других национальностей. Среди всех
других судов он выделялся орудийными установками, грозным профилем
белых бортов и казался самым большим и красивым. Красавец "Варяг"
медленно разворачивался по ветру, словно хотел что-то предпринять. На
японском миноносце раздались трели боцманских дудок, отрывистые слова
команды на непонятном языке, и, подчиняясь им, японские матросы быстро
покидали набережную, перепрыгивая на миноносец прямо через борт.
- То-то, - удовлетворенно сжал кулаки в карманах меховой куртки
капитан "Фули" и приступил к разгрузке своих трюмов.
Вечером на "Фули" стало известно, что миноносец привез японского
консула из Чифу. Консул отыскивал во всех близлежащих к Японии портах
свободные иностранные пароходы и немедленно фрахтовал их в русские
гавани Порт-Артур и Владивосток.
Японский консул Мидзуно Кокичи явился на "Фули" на следующее
утро. Его провели к капитану. За иллюминатором капитанской каюты тихо
плескалась волна, сквозь толстое стекло было видно, как с моря в залив
со стороны острова Иодольми то и дело входили и выходили неуклюжие
рыболовецкие суда корейцев с четырехугольными парусами, тяжелые
грузовые джонки и шаланды, как сновали по рейду юркие военные баркасы
и паровые катера, тоненькими гудками требовавшие себе дорогу и
уважения к национальным флагам.
Над "Фули" в свободном и гордом полете пролетали вездесущие
чайки; ветер колыхал над ним флаг старой Англии. Английский капитан,
подвигая к Мидзуно Кокичи уже початую бутылку рома, рассказывал
японскому консулу о своих скитаниях по свету.
Мидзуно Кокичи, то придвигая к себе, то отодвигая стакан с
недопитым ромом, казалось, внимательно слушал и вежливо кивал головой.
Через иллюминатор он видел стоявший на рейде "Варяг". Окидывая крейсер
опытным глазом человека, выросшего у моря, консул с огорчением думал,
что в русском корабле удачно сочетались не только радующая глаз
красота, но и поразительная мощность, с которой японской эскадре
придется побороться всерьез.
Капитан говорил, умолкал, снова начинал говорить, не задавая
консулу никаких вопросов. Чувствуя вежливое нетерпение капитана,
Мидзуно Кокичи решил, наконец, открыть карты. Не пойдет ли "Фули" в
Порт-Артур? Идти нужно экстренно и самым быстрым ходом, чтобы
немедленно взять из русского города всех японцев, которым вдруг
неожиданно захотелось выбраться оттуда к себе на родину с семьями и
всем скарбом. Чтобы своевременно вывезти мирных японцев из
Порт-Артура, консул не постоит за ценой. Вопрос о фрахте должен быть
решен сию минуту. Время не ждет.
- Конечно, я не политик, точнее говоря, я не силен в политике, но
привык наблюдать жизнь и думать о ней. В жизни я кое-что понимаю. Раз
вы платите, я согласен. Вопрос в цене, - сказал англичанин японцу.
Фрахт состоялся. Консул был необычайно щедр. Вопреки известной
всем привычке японцев торговаться, он сразу же согласился на
заломленную английским капитаном цену.
- Но имейте в виду, - повелительно сказал консул, - я тоже еду с
вами в Артур... И со мной мой лакей. Запомните: мой лакей.
- Есть, сэр. С вами едет ваш лакей. Из уважения к вам ему будет
предоставлена отдельная каюта. Мои помощники потеснятся.
- И, кроме того, отдельная гичка в Порт-Артуре. Лакей поедет на
ней собирать мои вещи, разбросанные в разных местах.
- Есть, сэр. И отдельная гичка для ваших дел.
Через час на английский пароход явились Мидзуно Кокичи и его
лакей. У лакея была небольшая, изящно подстриженная бородка и воинская
выправка.
Сейчас же на "Фули" звякнул машинный телеграф, и его машины
пришли в движение; за кормою забурлила вода, вздрогнул нос парохода,
столкнувшись со льдиной.
"Фули" приспустил свой флаг, проходя мимо "Варяга" и салютуя ему.
Над рейдом Чемульпо метался ветер, срывая пену с гребней волн, и
лаг "Фули" в мерной поспешности, соответствовавшей условленной плате,
стал отсчитывать одну милю за другой.
Утро 26 января только-только занималось, когда Мидзуно Кокичи
вошел в каюту своего "лакея".
- Хиросо, - сказал он лакею, - мы подходим к Порт-Артуру.
- Я не сплю, - ответил Хиросо. - Я перечитываю "Ници-ници". Вы
читали это воззвание? - Возвысив голос, Хиросо прочел: - "Вперед же,
пехотинцы Ниппона, вперед, кавалеристы страны Восходящего солнца,
бейте и гоните дикую орду, пусть наше знамя водрузится на вершинах
Урала!"
- Пусть наше знамя водрузится на вершинах Урала! - торжественно
повторил Мидзуно Кокичи. - Японская нация сознает свою силу и
перешагнет через Манчжурию и Сибирь до Европы.
Японцы вышли на палубу. Рыжие берега Порт-Артура уже открывались
на горизонте. "Фули" быстро приближался к маяку, стоявшему в проходе
между двумя рейдами.
Капитан "Фули" козырнул японцам, они ответили тем же. Хиросо
отвернулся в сторону. С капитанского мостика ему хорошо была видна
грязноватая палуба, покрывшаяся за ночь тоненьким слоем льда; по
палубе лениво двигались фигуры матросов.
- Ваш экипаж плохо работает, - сказал Хиросо капитану. - Матросы
даже не радуются Порт-Артуру.
- Вы правы, сэр, - почтительно ответил капитан. - Экипаж -
шотландцы и индусы, и те и другие бездельники. Индусы привыкли только
фантазировать о свободе, но не работать.
- Когда Индия будет наша, мы научим индусов работать на нас, -
зло процедил сквозь зубы Хиросо.
Маяк остался позади, водное пространство рейдов сузилось,
скалистые берега Порт-Артура все больше и больше сжимали водный
простор Желтого моря.
- Беда, если тут затонет какой-нибудь пароход, - произнес
англичанин. - Тогда в Порт-Артур никому не войти и не выйти оттуда.
Хиросо и Мидзуно Кокичи быстро переглянулись.
Англичанин поднес к глазам бинокль. Все рельефнее и рельефнее
выделялись давно привычные капитану контуры Золотой горы, крепостные
сооружения, знакомые корабли русской эскадры, здания. Уже стало видно,
как на широкой улице, где помещался лучший в Порт-Артуре ресторан
"Саратов", хорошо известный капитану, поднялось и рассеялось ржавое
облако пыли, взбитой кверху быстро проехавшей коляской.
- Вот русская эскадра, - обращаясь к японцам, махнул биноклем
англичанин.
Но японцы уже сами глядели на нее во все глаза. Эскадра стояла на
внешнем рейде без паров по диспозиции мирного времени. Броненосцы и
крейсеры были расположены в шахматном порядке по четыре корабля в
линии, всего шестнадцать вымпелов. Миноносцы стояли на внутреннем
рейде.
- Здесь ничто не изменилось, - облегченно вздохнув, произнес
Мидзуно Кокичи, обращаясь к Хиросо.
Экстренный рейс "Фули" был окончен. Медленно разворачиваясь,
входил на внутренний рейд огромный пустой корабль, его протяжный гудок
разнесся над бухтой. На мачте взлетели четыре цветистых флага.
Английский пароход, становясь на причал, называл свое имя по
международному коду. Потом на "Фули" раздались свистки командира и его
помощников, и матросы стремительно рванулись на палубу. Заработала
лебедка, загремела якор
...Закладка в соц.сетях
