Жанр: Драма
Стерегущий
... быть, повез в Японию нужные
сведения.
- Такео Хиросо? - переспросил Макаров. - Знаю такого. Давно.
Офицер умный и талантливый. Воображаю, какую блестящую информацию
составил он для японского генерального штаба о нашей военной
готовности.
- О-о господи! - почти простонал Менделеев, вздыхая и тряся
головой. - С нищетой, темнотой, безграмотностью народной надо бы
воевать правительству нашему, а не с японцами. В своем государстве
порядок не можем навести, куцых реформ боимся, а лезем на другой конец
света, бряцаем оружием... Какая глупость!
Стрелки стенных часов показывали полночь.
Глава 4
ЦАРЬ РЕШАЕТ...
Заседание особого совещания по делам Дальнего Востока было
назначено на два часа. До начала его царь считал нужным переговорить с
военным министром, как следует относиться к домогательствам Японии к
корейскому правительству об открытии для иностранной торговли портов
Фуцзяна и Мозампо, которые когда-то посетил он сам; и нельзя ли на
гнусный тон самураев ответить переброскою одной-двух наиболее крепких
русских дивизий в Манчжурию, чтобы японцы поняли, что самодержавное
правительство России, которым так пренебрегает Япония, готово ко
всяким неожиданностям. Этими единственными соображениями
руководствовался царь, когда он вызвал генерала Куропаткина к
двенадцатичасовому завтраку.
Но вчерашний вечер спутал все расчеты Николая. Несколько дней
назад в российскую столицу прибыл из Парижа французский финансист
господин Госкье, в банкирском доме которого держала свои собственные
капиталы мать царя.
Француз приехал с отчетом, из которого усматривалось прекрасное и
вполне успешное ведение порученных ему денежных дел. Вдовствующая
императрица приняла его как личного гостя, с истинно царским радушием.
Госкье привез новые советы по размещению денежных средств российского
царствующего дома в надвигающемся 1904 году. Самым выгодным делом
банкир считал вложение нескольких миллионов рублей в золотом
исчислении в корейские предприятия, которые легко создать в форме
анонимных акционерных обществ для эксплуатации лесных массивов Кореи и
ее горных богатств. Особые выгоды от таких предприятий Госкье видел в
том, что в их основные средства можно было переместить по очень
высокой оценке все устаревшее оборудование русских фабрик и заводов,
которое в течение всего двух-трех лет было бы оплачено корейским
промышленным сырьем по чрезвычайно низким ценам. Вместо вывезенного в
Корею старого оборудования Россия сможет тогда закупить новое,
первоклассное, на лучших машиностроительных заводах Франции и Бельгии,
с рассрочкою платежа на 10-15 лет. Экономический эффект этих
мероприятий, по заверениям банкира, будет поразительным не только для
России, но и в международном масштабе. Поднимется курс русского рубля,
повсеместно оживится обрабатывающая промышленность, повысится
покупательная способность населения, появится спрос на предметы
широкого потребления, торговля предъявит требования на кредит и
банковские услуги.
Все эти блестящие прогнозы царь лично выслушивал вчера от Госкье,
сидя у царицы-матери в Аничковом дворце. Госкье, высокий элегантный
старик с изысканными манерами человека, привыкшего держать себя во
всех кругах общества так, чтобы всем служить недосягаемым образцом
сверхлюбезного обращения, говорил интересно и убедительно. На
благосклонный вопрос царя, бывал ли он когда-нибудь в Корее, ответил,
что никогда не стал бы столь убежденным деловым другом Кореи, если бы
не побывал в ней этим летом сам. Обаятельно улыбаясь, банкир рассказал
о своих впечатлениях от Кореи, в самых восторженных выражениях хваля
ее природу, красоту ландшафта, климат, естественные богатства,
население, обычаи и нравы.
Царь милостиво слушал его не прерывая. То, что говорил француз,
соответствовало и его мыслям об этой стране, и он думал, что тысячу
раз был прав статс-секретарь Безобразов, настойчиво советовавший ему
включить Корею в состав империи, как отваливающийся обломок
разрушающегося богдыханского Китая. Поэтому Николай решил перед
приемом Куропаткина повидаться еще раз с Безобразовым и сегодня же
окончательно сформулировать свое отношение к корейскому вопросу.
Безобразов был вызван в Зимний дворец к одиннадцати часам; царь
не хотел частной встречи своего статс-секретаря и военного министра,
зная, что за последнее время отношения этих двух людей дошли до
взаимной ненависти на почве различного понимания интересов России на
Дальнем Востоке.
День царя, как всегда, начался с посещения "примерочной". Этим
словом, так странно звучавшим в стенах дворца, называлась просторная
комната, где в шкафах, тянувшихся вдоль длинных стен, находились формы
различных русских и иностранных полков, в списках которых числился
царь. Каждое утро Николай, долго колеблясь, решал, какой мундир ему
сегодня надеть, вкладывая в этот пустяковый вопрос политическое Куропаткин ожидал аудиенции в "пикетной" комнате, где, по
преданиям, любила играть в мушку Екатерина II. Двухсветная "пикетная"
окнами выходила на Неву. По ее внутренним стенам, на высоте вторых
окон, тянулись хоры для музыки в мраморной с позолотой балюстраде. Из
того, что свидание с царем должно произойти в этой совершенно
изолированной комнате, Куропаткин понял, что разговор будет строго
конфиденциальный.
Николай вошел быстро, поздоровался суховато. Сейчас же, словно
продолжая только что прерванный разговор, отрывисто спросил:
- Алексей Николаевич, почему вы так упорно боитесь войны с
Японией? Есть ли для этого действительно веские основания? Или ваша
позиция исходит только из естественных колебаний, столь понятных при
принятии решения о начале военных действий?
Волнуясь и заметно комкая слова, Куропаткин принялся излагать
царю свои доводы. Николай отвернулся к окну и стал смотреть на
бугристую поверхность замерзшей Невы. Через всю ширину реки на
Петербургскую сторону, прямо к Петропавловской крепости, был устроен
перевоз - расчищенная от снега дорога, усаженная по бокам пушистыми
елками. По ней взад и вперед скользили зеленые сани-кресла,
подталкиваемые сзади мужиками в красных рубахах, с коньками на
валенках.
- Почему они в красном? - вдруг громко возмутился царь. - Ведь
знают же... Да еще около дворца!.. Надо сказать генералу Гессе, чтобы
распорядился. Не могу же я сам вникать во все мелочи, есть дела и
поважнее.
Рассерженный и все же заинтересованный тем, что происходило на
перевозе, царь слушал Куропаткина рассеянно, пропуская мимо сознания
подсчеты военного министра, что война с Японией обойдется России по
крайней мере в миллиард рублей золотом и не меньше пятидесяти тысяч
солдатских жизней. Хотел было возразить, что это пустяки: и деньги и
человеческие жизни в России найдутся. Но в этот момент его внимание
привлекло то обстоятельство, что один из мужиков, бежавших по
перевозу, потерял сорвавшийся с ноги конек. Стараясь удержать
равновесие, мужик потянул на себя сани. Они качнулись, полозья их
приподнялись вверх, сидевшая в кресле женщина в бархатной шубе
накренилась в сторону.
"Уронит ведь! - весь напрягся острым ожиданием Николай и как-то
мгновенно решил про себя: - Если уронит, Корея будет моя!"
И вслед за тем, как упали сани, раскатисто захохотал.
- Опрокинул-таки, шельма! Смотрите, генерал, - весело показывал
царь на ледовую дорогу, на которой лежали свалившиеся набок сани с
женщиной в бархатной шубе.
Куропаткин недоуменно замолк, беспомощно огляделся вокруг, поднял
глаза кверху и в это мгновение увидел появившуюся на хорах Александру
Федоровну. Царица делала в сторону мужа какие-то знаки, но Николай не
замечал их, увлеченный происходившим на Неве зрелищем.
Тогда Куропаткин, молодцевато вытягиваясь во фронт перед молодой
женщиной, громко произнес:
- А вот и солнышко взошло, ваше величество!
Теперь пришла очередь удивляться царю: никакого солнца на улице
не было, день стоял по-прежнему сумрачный, прижатый к Неве тяжелым
свинцовым небом. Царь повернулся к министру. По направлению взгляда
Куропаткина увидел Алису, радостно улыбнулся, быстро пошел на хоры.
Царица, коротко поцеловав стоявшего перед нею ступенькой ниже
Николая, весело сказала:
- У нас радость, Ники. Из Москвы приехали дядя Сергий и Элиз.
Будем завтракать у меня - я так соскучилась по сестре. Бедная, она
опять сильно изменилась, ее гнетут мрачные предчувствия, опять говорит
о монастыре... Относительно нас она видела замечательный сон: ей
приснился святой Серафим. Он подошел к ней вместе со своим медведем
такой радостный, благословил ее и предсказал, что если японцы
осмелятся воевать с нами, они будут сокрушены, а медведь кротко лег у
ног Элиз... Скорей кончай разговор и приходи к нам.
- Идите, генерал, водку пить, - проговорил Николай, спустившись к
насупившемуся Куропаткину. - Хозяйка на стол собрала, - щегольнул он
фразою, неоднократно слышанной им еще в детстве в Гатчинском дворце,
когда его отец, Александр III, звал к обеду своего неизменного
телохранителя и собутыльника генерала Черевина. - Идите, идите, - с
любезным простодушием повторил он. - У меня есть еще свои дела, более
важные, чем ваша Япония и все к ней относящееся.
МИЧМАН КУДРЕВИЧ
Мичман Кудревич проснулся самостоятельно. Оттого что никто не
тряс его за плечо и над ухом не скрипел настойчивый голос вестового,
как это всегда бывало по будням в часы пробуждения, мичман вспомнил,
что сегодня воскресенье и день можно провести, как заблагорассудится.
Машинально поднес к губам руку - разгладить и подкрутить усы, но
пальцы наткнулись на наложенный с вечера бинт, чтобы к утру усы
приняли лихой вид.
- Больших-Шапок! - негромко позвал мичман, пряча руку под одеяло.
Сейчас же послышался топот босых ног по коридору, дверь тоненько
пискнула, и у порога встал денщик подпоручика Алгасова Родион,
которого офицеры прозвали в шутку Рондиньон.
- Чего изволите, ваш-бродь? - спросил круглолицый, румяный
парень, скаля в добродушной улыбке великолепные зубы.
- А где же мой?
- С барином Семен Иванычем на базар ушел. За провизией.
- А подпоручик встал?
- Никак нет. Письма читают.
- От дамы сердца, наверно!.. Дай-ка со стола папиросу, зажги
спичку и проваливай.
Сделав две-три затяжки, Кудревич лениво поднялся, всунул ноги в
китайские войлочные туфли и, напевая мотив модной шансонетки, подошел
к окну.
В Порт-Артуре уже начиналось оживление. По улице с замерзшими за
ночь лужами тянулись с хворостом и гаоляном китайские волокуши,
запряженные в одну лошадь. Лошади, все бесхвостые, шли ленивым,
медленным шагом, опустив головы. Возчики-китайцы с длинными косами
лежали поверх хвороста, наваленного охапками, устало вытянув вперед
руки, на которые были намотаны вожжи.
Мичман по привычке взглянул на Золотую гору. На мачте висел знак
шторма.
"Потреплет сегодня кого-то в море", - подумал Кудревич. Отошел от
окна и выкатил ногой из-под кровати гимнастические гири. Взяв гантели
в руки, он проделал тридцать движений вверх, вперед, вбок и вниз.
Затем несколько раз присел, поднялся. По правилу, установленному для
себя, он проделывал все эти упражнения ежедневно - утром и перед сном.
Облекшись на время умывания в изрядно потрепанные тужурку и
брюки, Кудревич вышел в коридор. Соседняя дверь была полуоткрыта.
- Алгасик, к вам можно? - крикнул он.
- Входите, входите, мичман, - послышалось оттуда.
В комнате на кровати лежал совсем юный стрелковый офицер. На
верхней его губе красовались едва заметные, точно тушью проведенные
усики.
- Здравия желаю, господин подпоручик. Хорошо почивали? - шутливо
козырнул Кудревич.
- Великолепно! - откликнулся Алгасов. - Пришел домой, а здесь
сюрприз: письмо от отца. Одобряет папаша мою думку об академии. Даже
деньги перевел, чтобы я иностранными языками занялся по-настоящему.
Буду заниматься с баронессой Франк.
Лицо подпоручика дышало юношеским здоровьем. В светло-серых
добрых глазах светилось что-то наивное, нежное и чуть грустное.
- Не хитрите, дитя мое! Уроки уроками, а сердечко?.. - спросил
мичман, скрывая под усами легкую усмешку. - Знаете, золотко, любовь -
дело темное. По-всякому обернуться может. Это каждый профессор вам
скажет.
Алгасов густо порозовел. Казалось, что юноша уже начинает
сердиться на грубоватые насмешки товарища, но вместо резкой отповеди
мичману он дружелюбно сообщил:
- У баронессы Франк сегодня воскресные пироги. Мы званы вместе.
Надеюсь, помните?
- Можете не надеяться, золотко, - ответил Кудревич. - За каким
псом мне идти к вашей Франк на ее шмандкухен? Вас, я понимаю, влечет
туда некий предмет. А мне зачем? Да я лучше к Люсе Боровской пойду.
Вместе с ее лошадками овса пожую. Для меня ведь цирк - дом родной.
- Неудобно, мичман. Зовут от всей души. Помузицируете с
барышнями. Баронесса около вас стариной тряхнет. Споете с ней вместе.
- А вы с кем дуэты будете петь на восточной тахте? С Лелечкой
Галевич?.. Нет, дорогуша! Если уж вы принимаете меня за психически
тронутого, я лучше у Семена Ивановича полечусь.
- Ай! К чему Семен Иванович? Вот он, люпус ин фабуля* -
собственной персоной! - послышался голос доктора, и в дверях показался
Сеницкий. (* Волк в басне (лат.). Соответствует нашему, - "легок на
помине".)
- Господа офицеры! - командно крикнул Кудревич, вытягивая руки по
швам.
Быстро откинув одеяло, Алгасов пружинисто соскочил с кровати и, в
свою очередь, вытянулся во фронт, прижимая ладони к голым ногам, едва
прикрытым ночной рубашкой.
- Ну и чучела! - громко произнес Сеницкий. Голос у него был
раскатистый, басовитый. Доктор перевел взгляд с забинтованных усов
мичмана на полуголого Алгасова и так загрохотал смехом, что даже
закашлялся. - Один другого лучше! Ложитесь скорее, фендрик,
простудитесь. Сейчас вам новости расскажу.
Подпоручик юркнул под одеяло. Сеницкий присел на кровать.
- Люблю по-походному присесть на койку, - пробасил он певуче. -
Григорий Андреевич, что мы сегодня так расшалились?
- Любовь у их благородия объявилась, - съязвил Кудревич. - Их
благородие сейчас в состоянии телячьего восторга. Так, Гри-Гри, так? -
затормошил он Алгасова.
Подпоручик отбивался от него со смехом. Немало было у него причин
для веселья: письмо и деньги отца, мечты, об академии, но главное -
вчерашняя улыбка Лелечки, подавшая ему надежду на что-то такое, о чем
прежде он даже не смел думать.
- Любовь да стихи, мечты и хи-хи - это куроедам, вот что, -
презрительно поморщился Сеницкий. - Слушайте мои новости. Первая:
через две недели приезжает ко мне богоданная законновенчанная супруга.
Есть телеграмма из Питера - катит экспрессом, соскучилась, мол, по
мне. Вторая: покрутился сейчас по базару, вижу, краб... огромнейший! -
Сеницкий развел руками. - Черт его знает, где его поймали, сейчас
крабам не сезон. Потом подвернулся китаец с уткой, потом еще два - с
лососиной и с куропатками. А так как должен я вам отвальную сделать по
поводу приезда супруги и освобождения вами комнат, то и купил я все,
что мне предлагали. Погрузил на китайскую козу, поставил около нее в
почетный караул Больших-Шапок.
- В редакцию по пути не зашли почитать утренние телеграммы? -
спросил подпоручик.
- Об этом, Гри-Гри, потом. Есть еще новость. Из Питера пришло
предписание собирать в Порт-Артуре миноносцы из частей, изготовленных
в столице. Приняли к исполнению. Отвели место на Тигровом полуострове.
Стали прибывать части. Ужас! Лом! Ржавое железо! Труха... Приемщик,
командир "Петропавловска", возмутился. Взял весь груз, прибывающий для
миноносцев по железной дороге, на проверку на самой станции
назначения. Что же вышло? Груз шел не из Питера, а из Барнаула. Наряды
из Питера подписывал контр-адмирал Абаза, а накладные из Барнаула -
директор общества сибирского пароходства, сплавлявший сюда для
порт-артурской эскадры части развалившихся судов с Енисея и Оби.
Наместник приказал барону Франку произвести следствие, но в дело
вмешался всеядный Гинзбург, заявивший, что все, что не нужно нам, он
перепродаст Японии или Китаю.
- Мерзавцы все: и Гинзбург и Абаза! - нервно воскликнул Кудревич.
- Больших-Шапок! Где ты?
- Же сюи иси*, - стал на пороге Рондиньон. (* Я здесь (франц.).)
- О вездесущий, опять ты! Где же мой?
- Только что упредили краба варить и утку щипать, - мешая
французские слова с русскими, тоном строевого рапорта произнес денщик.
- А ну, Родион, выдь на минутку! - прикрикнул Сеницкий. И, глядя
вслед уходившему денщику, сказал:
- Гри-Гри, честное слово, это нехорошо.
- Что именно? - искренне удивился Алгасов.
- Да вот французите с денщиком. Имя ему Родион, а вы Рондиньоном
каким-то его называете, французским словам, как попугая, учите. Э, да
что мне с вами зря говорить! - махнул рукой Сеницкий. - Мне краба
преодолеть надо. - И с встревоженным видом вышел, волоча ногу.
- Эпикуреец! - сказал Кудревич, когда доктор захлопнул за собой
дверь. - Так вы, Гри-Гри, сегодня у Франков?.. Не забудьте тогда ногти
почистить, а то оскандалитесь. Лелечка нерях не любит.
- А, так вот почему у вас с ней разлад, - отпарировал подпоручик
ревнивый выпад товарища. - Учту... Явлюсь во всем блеске... Рондиньон,
где ты?
- Же сюи иси, - послышалось из-за двери, и в комнату вошел Родион
с каким-то свертком под мышкой.
- Умы-умы-ваться! - протрубил Алгасов, как ротный горнист в свой
рожок.
- Белье чистое взденьте, ваш-бродь, - суровя брови, сказал
денщик. - Суббота сегодня. Теплое оно. С-под подушки.
- Ладно, вздену. Вижу, вы с мичманом заодно. Давай, давай воду.
- Зубной порошок подай его благородию. На свидание идет. Улыбка
его должна ослеплять любимую девушку, - продолжал издеваться Кудревич.
Казалось, он ищет ссоры, но Алгасов и на этот раз дружески
улыбнулся и весело подтвердил:
- Да, да. Порошок и теплой воды.
- Э, черт, ничем тебя не проймешь! Вот что значит любовь, -
вздохнул горестно мичман. - Пришла, видно, пора влюбиться и мне... в
Боровскую или в Горскую. Авось исправят характер.
- Советую от души, - засмеялся Алгасов, подходя к табуретке, на
которую Родион поставил кувшин с водою.
Обнажившись до пояса, подпоручик быстро, но тщательно помылся,
насухо вытер себя мохнатым полотенцем и надел чистую, новую рубашку.
Кудревич мрачно посмотрел на него, отвернулся и молча вышел из
комнаты.
- Злобится он на вас, ваш-бродь, - неожиданно произнес денщик.
- За что?
- За барышню Лелечку, - широко улыбнулся Родион. - Больших-Шапок
мне говорил: любовь у них вроде налаживалась, а вы помешали, значит.
Алгасов смутился, хотел даже строго прикрикнуть на денщика, но,
обезоруженный его добродушным, открытым взглядом, сказал просто и
тихо:
- Нет, Рондиньон, не такой он человек, чтобы злобиться на
товарища. Не понять тебе наших дел, гениальный оруженосец.
Шоколадные конфеты в магазине Соловья, по мнению порт-артурских
дам, были изумительны. Мичман Кудревич купил их два фунта в нарядной,
цветной коробке для Лидии Александровны Горской, председательницы
местного театрального общества. За этой дамой, несмотря на затаенную
от всех влюбленность в Лелечку Галевич, он ухаживал от скуки уже
четвертый месяц подряд, с того дня, как "Ретвизан" прочно стал на
якорях на внутреннем рейде Порт-Артура. Командир "Ретвизана" капитан
первого ранга Щенснович даже пошутил как-то в кают-компании.
- Мичман Кудревич резко изменился в Порт-Артуре. В Кронштадте он
съезжал с корабля осенью, чтобы поохотиться за зайцами, а весною - за
девушками. Здесь же с осени начал охотиться за всеми особами
прекрасного пола, а что будет делать весной, неизвестно.
- Буду пожинать плоды труда своего, - под громкий смех
кают-компании ответил мичман.
Но Кудревич ухаживал за Горской лишь потому, что никак не хотел
признать своей неудачи у Лелечки, которая явно предпочла ему
застенчивого подпоручика Алгасова. Успех у капризной красавицы
Горской, хотя бы и показной, льстил самолюбию мичмана. Лидия
Александровна была не только красива, кокетлива, но и своеобразно
умна. Она считала себя артисткой и человеком без предрассудков, так
как имела небольшой голос и охотно выступала в любительских
спектаклях. Порт-артурские дамы недолюбливали Горскую и злословили по
ее адресу, хотя втайне завидовали ее эффектной наружности, умению
одеваться, но больше всего поголовному поклонению офицерской молодежи
ее сценическим талантам.
Подъезжая к ее квартире, Кудревич увидел, что по тротуару одиноко
прогуливается сама Лидия Александровна.
Он обогнал ее, остановил рикшу и пошел навстречу.
- Вы? - приятно удивилась она, бросив на мичмана взгляд,
показавшийся ему долгим и необычно нежным.
Мичман увидел перед собой смеющееся лицо Горской и всю ее,
нарядную, в большой шляпе, оживленную и словно сверкающую. Обаяние
женской красоты вдруг захватило его. Тонкий и нежный запах ее духов
кружил ему голову и щекотал нервы.
- Обязательно приходите сегодня в цирк, - нараспев заговорила
Лидия Александровна. - Будет бороться, наконец, Мюллер с каким-то
японцем сверхъестественной силы. Мы идем целой компанией.
- Есть, быть сегодня в цирке на борьбе, - с шутливой
почтительностью козырнул мичман. - Но предупреждаю: смотреть буду не
на борьбу, а на вас.
- На меня-а? - игриво протянула Горская. - Совершенно напрасно.
Все мои помыслы сегодня заняты борцами. Я обожаю борцов, как вы
шансонеток. Я все глаза прогляжу на их богатырские торсы, на бицепсы,
на связки мускулов, играющих под атласной кожей...
- Тысячу извинений, Лидия Александровна. Но неделю назад вы
уверяли, что обожаете только опереточных премьеров.
- Разве?.. Забыла. Знаете ли, на меня тело и мышцы влияют
непосредственнее, примитивнее, чем голос. - Она вызывающе,
бесцеремонно разглядывала мичмана, забавляясь быстрой сменой
переживаний, легко читавшихся на его лице. - Держу пари, что вы ни за
что не угадаете, где я только что была.
- Так точно, не угадал. Считаю пари проигранным.
- Как скоро! Даже потешиться не дали вашей недогадливостью!
Завтракала с мужем в "Саратове". Но, кроме мужа, там были князь
Микеладзе и трое борцов. Вы не ревнуете? По вашему торжественному виду
и коробке конфет я вижу, что вы решили нанести мне визит. Не так ли?
- Когда идешь к женщине, не забудь подарки и плеть, - несколько
невпопад произнес мичман, слегка опьяненный этой встречей и вместе с
тем уязвленный оказанным приемом.
- Глупенький, глупенький, - с искренней и от этого особенно
обидной насмешкой ответила Горская. - Когда вы и подобные вам мужчины
идете к женщине, вы прежде всего несете самих себя. Вспомните
замечательный миф о Самсоне и Далиле. Что остается от мужской силы,
если женщина захочет изничтожить ее? Головы Олоферна и Иоанна
Крестителя тоже не плохенькие побрякушки у женского кушака.
- Чтобы я потерял из-за женщин голову?.. Никогда! - воскликнул
Кудревич.
- Посмотрим! - вызывающе сверкнула она глазами, в зрачках которых
еще таился насмешливый огонек.
- Посмотрим! - в тон ей ответил мичман и стал вдруг
откланиваться.
Горская протянула ему руку. Кудревич, стоя, поднес ее к губам.
- Не забудьте про сегодняшний цирк, - напомнила она.
И, когда мичман был уже далеко, крикнула вдогонку:
- Вам надо многое позабыть и многому научиться, мальчик!
Кудревич явился в цирк к концу первого отделения. В центральной
шестиместной ложе он увидел Горскую и Галевич в обществе генерала Фока
и супругов Франк. Ускорив шаг, он направился к входу в конюшню, у
которого в свободной ложе сидела улыбавшаяся наездница Люся Боровская,
дочь директора цирка.
- Смотрите, какой мичман подсел к нашей директрисе, - на ломаном
английском языке сказал гимнаст на бамбуке Кабаяси Ону чемпиону двух
стран Мюллеру. - Красивый юноша и усы красивые. Мадемуазель Люся
улыбается ему так же ласково, как вам. Настоящая женщина.
- Я накормлю этого мичмана постным обедом, - зловеще пообещал
чемпион.
- Следует, - сказал японец. - Пусть поглодает крабий панцирь,
если мясо краба не для него предназначено.
Щеголеватый арбитр с ровным пробором на лоснившейся голове вышел
на арену. Объявив звонким голосом о начале борьбы, он скомандовал:
"Парад, алле!" Борцы под звуки марша с фанфарами гуськом обошли арену
и остановились вдоль барьера. "Бокеруан - Франция, Рацциони - Италия,
Мюллер - Германия и Соединенные штаты Америки", - представлял арбитр
борцов одного за другим.
Пересевший на свое место Кудревич видел, как Горская и Галевич
вслед за галеркой оживленно аплодировали наполовину обнаженным борцам.
И то, что Лелечка была в это время чем-то похожа на свою многоопытную
в любовных делах соседку, показалось мичману оскорбительным.
- Смотрите, каким безумным успехом пользуются борцы! Не только у
дам, но и у скромных девушек, - сказал он своему соседу лейтенанту.
Бессрочная борьба Мюллер - Таваками стояла последней в отделении.
В ноги Кудревича, обутые в шевровые легкие ботинки, несло холодом. Он
решил пренебречь схваткой Италии с Францией и выкурить папиросу
...Закладка в соц.сетях
