Жанр: Драма
Стерегущий
...итесь сюда с личными вещами. Весь
отряд уже будет здесь. Отслужим напутственный молебен - и с богом!
Порт-артурский отряд сестер милосердия должен был выехать вечером
с тем же экстренным поездом, на котором отправляли рабочих для ремонта
тихоокеанских кораблей. На Знаменской площади у Николаевского вокзала
стояли толпы провожающих. Вокзал и перроны были забиты людьми и
багажом. Рослые жандармы едва справлялись, наводя порядок. Всюду
слышались крики и брань, везде толкались и давили друг друга.
Станционное начальство не знало, что делать.
Двадцать четыре сестры милосердия и сопровождавшие их
начальствующие лица приехали в девяти каретах и застряли у Знаменской
церкви. Проехать к вокзалу не было никакой возможности. Полицейский
офицер, к которому обратились за содействием, любезно улыбался и
беспомощно разводил руками:
- Не имею права кричать на людей. Патриотическая манифестация. С
утра толкутся. Придется подождать. Сейчас конные городовые проездку
будут делать.
На дебаркадер пробрались с отчаянным трудом как раз в ту минуту,
когда брякнул первый звонок. Цепь жандармов, взявшись за руки, изо
всех сил сдерживала толпу, стремившуюся на перрон.
Когда сестры милосердия показались на перроне, послышались крики:
- Покачать бы их следовало!
- Ура, сестрицы!
- В час добрый, сестрицы!
Наконец все как-то кончилось, все нашли свои вагоны и места,
уложили вещи, поблагодарили провожавших, пожали им руки. Поезд отошел
под прощальные крики сотен людей и приглушенные звуки военного
духового оркестра.
Таисия Петровна чувствовала себя усталой и разбитой. Она
взобралась на верхний диван и, лежа на нем, прислушивалась к
равномерному грохоту вагонных колес. Каждый их поворот уносил ее все
дальше и дальше от Петербурга, от всего того, что вчера еще было для
нее жизнью, а сейчас становилось уже только воспоминанием.
Через распахнувшиеся занавески светила круглая зеленоватая луна,
и в ее лучах купе казалось наполненным искрящейся пылью. Несмотря на
то, что свечи погасли, в купе было светло.
Немного отдохнув, Таисия Петровна отодвинула занавеску, заглянула
в вагонное стекло, прислушалась. Поезд замедлял ход. Подошел к станции
и остановился. Но вокруг продолжалась кипучая жизнь с беспокойными
шумами и звуками. Коротко и глухо вскрикивали маневрировавшие
паровозы, гремели, толкая друг друга, передвигаемые ими вагоны.
Изредка на паровозах открывали поддувала, из которых с натугой
вырывался пар. С другой стороны вагона тоже шла своя жизнь. По рельсам
двигались огромные тяжести, угадывавшиеся по дрожанию земли, по
глухому, грозному стуку. Стояли долго. Когда поезд тронулся снова,
Таисия Петровна утомленно закрыла глаза и скоро уснула.
Но в тех вагонах, где ехали рабочие, которые должны были срочно
устранить все повреждения на военных судах, пострадавших от вероломной
атаки японцев, спали немногие. Балтийцы, обуховцы и ижорцы вели между
собою нескончаемые разговоры о войне, о ее причинах, о будущих судьбах
России. Многие из них знали друг друга давно и не стеснялись говорить
откровенно и прямо.
- Не пойдет у нас эта война, - говорил рабочий Обуховского завода
оружейному мастеру Ижорского. - Сердца к ней у народа нет. Видали в
Питере манифестации, когда царь про войну объявил? Кто их делал да
"боже царя храни" пел? Чиновники, лавочники, студенты в мундирах. А
простой народ где был?.. Не было его, простого народа, - ни
мастеровых, ни мужиков. Рабочему люду от этой войны один прок: либо
перст пополам, либо ноздря надвое.
- Правильно, - соглашался ижорец, - кашу-то царь с министрами
заварил, а вот расхлебывать ее мы едем.
- Мне сдается, - сказал обуховец, - если мы эту дрянную кашу и
расхлебаем, то, как говорится, кашку-то слопал, а чашку-то об пол. Для
себя-то в другой посудине варить станем.
В соседнем отделении послышался взрыв хохота. Ижорец заглянул
туда. На обеих продольных скамейках, тесно сжавшись, сидели рабочие.
Втиснувшись между ними, на толстом березовом обрубке примостился
чертежник, пожилой, лысый со лба брюнет с негромким, вкрадчивым
голосом. Ему явно хотелось показать, что он разбирается в политике
лучше рабочих.
- Государственную думу нам надо, - назидательно поучал он
ласковым тенорком. - Ученые люди съедутся, поговорят да что-нибудь
умное и надумают. Вот мы и перестанем из стороны в сторону метаться.
- Толкуй, толкуй. Не больно нам нужна твоя дума. Такие же господа
лысые с козлиными бородками съедутся, как и ты. Где господа да наемные
чиновники с царским жалованием, там мастеровому и мужику хорошего
нечего ждать, - резко возразил слесарь Лифанов, отрезая себе кусок
колбасы, лежавшей на столике.
Алексея Лифанова товарищи по заводу любили за его острый ум и
правдивость, но еще больше за то, что видели в нем прекрасные черты
русского человека, искренне болеющего за общее дело. Даже в спокойных,
дружеских спорах Лифанов всегда называл себя "мы", а не "я".
Чувствовалось, что он и думает так: не только о себе, но обо всех, и
это располагало к нему, внушало доверие. В открытом взгляде его, как и
в словах, было что-то надежное, крепкое, честное, отчего все неясное и
запутанное начинало казаться простым и понятным.
Лысый чертежник на мгновение опешил от язвительной его реплики,
но тут же запальчиво крикнул:
- Спорить с доказательством надо, по-деловому, а ты на народных
выборных, как пень безголовый, клепаешь. Кто ты, мастеровой или чурка
с глазами?
- Нет, господин хороший, не чурка и не клепальщик, а слесарь и
сварщик, - полушутливо отозвался Лифанов и, обведя веселым взглядом
рабочих, дружески продолжал, обращаясь уже не к чертежнику, а ко всем:
- В думе кто сидеть будет?.. Господа помещики, купчики да попы. Хотели
бы они спать спокойно, да крестьянские блохи мешают. Мужику земля для
трудов нужна, для устройства всей жизни народной, а господам - для
плутней, чтобы эту самую землю в банке за рупь заложить да в свой
кошель положить. У нас вон полгубернии пустой земли стоит, ткни в нее
лопатой - сама сок пустит, да вот работать на ней не дают.
Монастырская, казенная да помещичья!
Сбившиеся в тесный полукруг рабочие, внимательно следившие за
спором, сочувственно и тревожно зашумели, выражая согласие с
Лифановым.
- С землей везде горе. Это-то так, - со вздохом произнес ижорец,
устало присаживаясь на корточки около нар. - Ну, а насчет думы ты
все-таки зря толкуешь.
- Опять двадцать пять, - досадливо протянул Лифанов. - Мы, брат,
не против думы, а против тех, кто в ней сидеть будет да заместо нас
решать станет, как рабочему или крестьянину жить по правде... А
правда-то у нас с ними разная... Слыхал, может, в Питере был такой на
все руки мастер Иван Васильевич Бабушкин?.. В юных летах мы с ним на
Семянниковском заводе работали. Ну и зимой девятьсот второго пришлось
встречаться... Так у него завсегда газета с собой была, "Искра"
называлась. Вот где правда-то наша полностью пропечатана, не
по-господски, а по-рабочему. Прочтет он, бывало, на тайной сходке
статью, и ясно станет: каким людям веру давать, каких под зад пинком
гнать.
- Это какой же Бабушкин? - оживляясь, спросил ижорец. - Которого
в прошлом году арестовали?
- Он самый. Мудрый человек. Голова! А ты за хозяйского
прихлебателя стоишь, - кивнул Лифанов в сторону чертежника,
- Смотри, мастеровой, доболтаешься! - сокрушенно, со скрытой
угрозой покачал головой чертежник. - И откуда в тебе злость эта самая
развелась?
- Ветром надуло на заводе, - отозвался насмешливо Лифанов. И,
помолчав, добавил с суровыми нотками в голосе: - У твоих-то, которых
ты в думу прочишь, руки-то будут белые, а наша работа черная. Цвет на
цвет не выходит!
День проходил за днем. Поезд то набирал, то сбавлял скорость,
уходя все дальше на восток. В Харбине стояли утомительно долго. Таисия
Петровна нехотя набросила на себя пальто и вышла на платформу. Длинный
зал первого класса был набит беженцами из Порт-Артура, ожидавшими
поездов на Россию. Кадникова прислушивалась к разноголосому говору.
Больше всего говорили о двадцать седьмом января. Все возмущались, что
на рейдах не была выставлена надлежащая охрана, пары в котлах не были
разведены, а минные сети спущены только на нескольких кораблях.
Какой-то подпоручик, сидя в буфете за столом и беспрерывно требуя
водки, графинчик за графинчиком, с пафосом говорил, что героями во
время внезапной атаки японцев на Тихоокеанскую эскадру оказались
только "Варяг" и "Кореец", погибшие в порту Чемульпо.
- А что было в Порт-Артуре? - свирепо спрашивал подпоручик. -
Безобразие, одно только безобразие!
Таисия Петровна отпила глоток из своего стакана и отставила его в
сторону. Чай был холодный и невкусный. Просить у буфетчика свежего не
захотелось. Она расплатилась и вышла на вокзальную площадь. Вокруг
сквера, распластавшегося перед вокзалом, сидели торговцы - китайцы с
бритыми черепами и длинными косами. Там и тут стояли китайские
полицейские, тоже длиннокосые, в фуражках русского образца, с длинными
бамбуковыми палками, которые они то и дело опускали на головы, плечи и
спины своих соплеменников. Таисии Петровне стало грустно от этого
зрелища. Она уже собиралась пойти назад, на платформу, когда услышала
за спиной чей-то взволнованный, приглушенный уличным шумом голос:
- Видно, везде, как у нас... И кому это только надо -
натравливать простой народ друг на друга?.. Цепных собак из людей
делают. Срам!
Кадникова оглянулась. Около нее стоял широкоплечий, статный
мужчина в замасленной одежде рабочего, с короткими густыми усами,
прямым крупным носом и гневно прищуренными светлыми глазами,
отливавшими синевой.
- Да, безрадостная картина, - откликнулась она невольно. - Кто
палку взял, тот и капрал.
- Ну, палка-то тоже о двух концах, - засмеялся Лифанов. -
Погуляет она когда-нибудь и по начальственным спинам. В иных странах,
сказывали, уже бывало такое. Обида да горе всему человека научат.
Таисия Петровна посмотрела на мастерового в упор. Негромкий смех
его прозвучал добродушно, но слова были жесткие, почти злые, и во
взгляде холодным огнем горела угроза кому-то.
"А ведь я его где-то видела, - вспомнила Кадникова. - Очевидно,
он едет с нами в одном из соседних вагонов".
Лицо мастерового понравилось ей, а смелая речь возбудила желание
узнать его ближе, глубже. Перебрасываясь короткими фразами, они пошли
вместе назад, к вокзалу, но Лифанов теперь больше спрашивал, чем
отвечал, пытливо всматриваясь в нее своими большими, продолговатыми,
проницательными глазами.
А над вокзалом и городом по ясному, голубому небу по-прежнему
плыли рассыпчатые, мелкие облака; плыли легко и плавно, как лебединые
стаи по озеру, и казалось - нет им конца.
Глава 9
"СТЕРЕГУЩИЙ" ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ
"Личное словесное предупреждение" о том, что вновь назначенный
командующий флотом выразил желание видеть его немедленно, лейтенант
Сергеев получил от флаг-адъютанта наместника, который, в свою очередь,
получил его на словах от дежурного флаг-капитана адмирала Макарова.
Немного подивившись сложному порядку передачи приказаний,
установленному в Порт-Артуре, лейтенант отправился в морской штаб к
адмиралу.
- Одну минуточку, - остановил Сергеева в приемной капитан второго
ранга в адъютантских аксельбантах. - Должен обратить ваше внимание,
лейтенант: командующий флотом ждет вас, а вы...
Трель электрического звонка оборвала капитана. Он шмыгнул в дверь
и, сейчас же вернувшись, объявил тоном человека, хорошо натасканного
на обслуживании начальнических кабинетов:
- Адмирал просит!
- Лейтенант Сергеев. Прибыл по приказанию вашего
превосходительства, - почтительно застыл Сергеев, не доходя нескольких
шагов до письменного стола, за которым сидел Макаров.
- Ну вот и хорошо, что не задержали, - дружески приподнялся
навстречу адмирал. Тон голоса был теплым, но лейтенант видел, как
глаза Макарова придирчиво обежали его с ног до головы. Адмиральской
требовательности Сергеев не боялся, он сам был требователен к себе, и
внешний облик его, как морского офицера, был безупречен.
- Рад вас видеть, Александр Семенович, лишний раз, -
удовлетворенно продолжал Макаров. - Приказ о назначении вас командиром
"Стерегущего" мною утвержден. Присутствующие здесь господа офицеры -
командный состав вашего миноносца: лейтенант Головизнин-второй, мичман
Кудревич, инженер-механик Анастасов.
Николай Семенович - балтиец, штурманский офицер, три года тому
назад плавал на "Корейце", получил на нем боевое крещение. Это,
конечно, не все, но много. Мичман Кудревич, мне уже насплетничали,
забияка, охотно кладет иностранцев на обе лопатки. Последнее неплохо в
нашей стране, где прослыть заграничным умником многие считают
счастьем.
И что забияка - ничего. Забияки - сквернословы, пустельги нам не
нужны, а забияки со светлой головой и большими мыслями куда как России
требуются.
"Ах, умница, милый!" - растроганно подумал Кудревич, чувствуя,
как в душе его всколыхнулось от слов адмирала что-то большое и
светлое. Макаров повел широкими плечами и медленно оглядел офицеров
дружелюбным, внимательным взором.
- Теперь речь пойдет о вас, инженер-механик. Я уже слышал о вас
от профессора Алексея Николаевича Крылова. Он показывал мне последние
чертежи ваших "мух-торпедоносцев". Да, на ваших корабликах можно
разгромить флот любого неприятеля. К сожалению, реализация ваших
чертежей отложена до конца войны. Но во мне вы всегда найдете горячего
защитника ваших идей.
Анастасов краснел от гордости и смущения. Похвалы боевого
адмирала, признанного авторитета в вопросах кораблестроения, не только
льстили его самолюбию, в них он слышал одобрение своих творческих
планов конструктора и был счастлив.
Макаров торжественно продолжал:
- Поздравляю вас, господа офицеры, с назначением на миноносец.
Вручая вам "Стерегущего", я не только таю надежду, но уверен, что вы
блистательно проявите все великолепные качества русского человека.
Создайте на "Стерегущем" железную дисциплину, воспитывайте в команде
храбрость и самоотверженность, отвагу и разумную инициативу,
основанную на знании порученного каждому дела.
Еще посоветую вам, господа офицеры, неустанно учиться в условиях,
максимально приближенных к боевой обстановке. Меньше отстаиваться на
внутреннем рейде, меньше торчать на внешнем рейде, больше плавать,
плавать при всякой погоде.
Сейчас мы вынуждены бездействовать, пока "Цесаревич", "Ретвизан"
и "Паллада" не возвратятся в строй. Это время мы должны использовать
для выяснения, где находится японская эскадра, чтобы затем, по мере
возможности, взять в свои руки инициативу и выиграть бой за обладание
морем.
Макаров внимательно вглядывался своими умными, совсем молодыми
глазами в лица офицеров, точно пытаясь прочесть в них ответ на свои
слова.
И когда Кудревич поймал на себе его взгляд, он почувствовал, как
легкий холодок восторга вдруг снова пробежал по его коже, заставив
зябко поежиться.
- Вернемтесь теперь к ближайшей задаче. На "Стерегущего"
возлагается подробный осмотр побережья и островов Эллиот и Блонд с
бухтой Торнтон. Цель разведки - выяснить местонахождение
неприятельской миноносной базы в девяностомильном районе от
Порт-Артура.
С неприятельскими миноносцами без особой нужды в артиллерийский
бой не вступайте, старайтесь избегать столкновений.
Не забывайте, что вы и "Решительный" отправляетесь в поиск, чтобы
доставить нужные сведения о враге. Сегодня вы только глаза эскадры.
Анастасов, держа в руках записную книжку, заносил в нее коротко
смысл наставлений адмирала. Когда Макаров подчеркнул голосом
запрещение ввязываться в бой, инженер-механик быстро и в то же время
почтительно спросил:
- Как нам понять ваш приказ: "Без особой нужды в бой не
вступать"? Насколько я помню ваши труды, вы были всегда сторонником
наступательной тактики. В одной из ваших статей прямо сказано "Мое
правило: если вы встретите слабейшее судно, нападайте, если равное
себе - нападайте, и если сильнейшее себя - тоже нападайте".
Макаров спокойно произнес:
- Инициатива в бою нужна, но все зависит от обстановки. Имейте в
виду: корабль, отправляющийся в разведку, должен все видеть и в то же
время оставаться незамеченным.
Адмирал встал, поднялись и все офицеры. Прощаясь с Сергеевым,
Макаров сказал вполголоса:
- Очень прошу вас, Александр Семенович, возьмите к себе на
"Стерегущего" лаборанта Менделеева Лемешко. И будьте помягче с ним.
Надо приласкать несчастного человека.
Из штаба новый командир и офицеры "Стерегущего" вышли на улицу
вместе.
- Придется спешно разыскивать Кузьмина-Караваева, - озабоченно
произнес Сергеев. - Где он сейчас может быть?
- В Морском собрании. Наслаждается выпивкой и едой, - уверенно
ответил Кудревич. - Честно говоря, и у меня под ложечкой засосало.
- Что ж, в четыре часа пообедаем и мы в "Саратове". Позвольте
мне, как новому начальнику, пригласить вас.
- А как же с приемкой "Стерегущего"?..
- Оттуда и отправимся принимать. Пока же займемся неотложными
делами, - ответил Сергеев, на ходу отдавая распоряжения, что надлежало
выполнить каждому офицеру.
Кузьмина-Караваева он действительно нашел в столовой Морского
собрания. К предстоящей сдаче миноносца бывший командир "Стерегущего"
отнесся безразлично.
- Черт с ним, - заявил капитан. - Одна морока с таким кораблем, а
экипаж на нем и того хуже.
Отставив бокал с вином, он пожаловался Сергееву на неопытность
молодых офицеров, на расхлябанность матросов, которые на всякую власть
зверьем смотрят, и пожалел, что во время войны нельзя таких явных
бунтовщиков закатать в дисциплинарный батальон.
Сергеев спокойно выслушал его, выпил с ним несколько рюмок
марсалы и, условившись о встрече на "Стерегущем", поехал на рикше в
штаб.
Покачиваясь на рессорах игрушечной колясочки, лейтенант
раздумывал о полученном назначении. Через каких-нибудь три-четыре часа
он вступит в командование боевым кораблем; пятьдесят пар незнакомых
любопытных матросских глаз выжидающе взглянут на него в упор. Куда и к
чему поведет он свой корабль и своих людей?..
В эту минуту навстречу ему прошагал по панели матрос, четко и
лихо отдавший морскому офицеру честь, по уставу отбросив в сторону
локоть.
"Кто он? - подумал Сергеев. - Мой?.. Чужой?.." - И, задержав
рикшу, окликнул:
- Со "Стерегущего"?
- Никак нет. Со "Страшного", - последовал звонкий, молодцеватый
ответ.
"Со "Страшного", со "Стерегущего" ли - все равно матрос! Вместе
завтра с японцами биться будем", - горделиво и радостно улыбнулся
лейтенант и тут же решил попросить Головизнина доложить к вечеру о
личном составе миноносца, чтобы разобраться в каждом отдельном
матросе, попытаться представить себе сильные и слабые стороны каждого.
Эта мысль взволновала Сергеева. Он хорошо понимал, как важно для
командира с первых же шагов взять правильный тон, установить контакт с
экипажем, заставить поверить в свои силы и опыт, в свое знание
морского военного дела.
"Конечно, с первых же дней надо будет не только связаться, но и
слиться с матросами, увлечь их, вызвать в сердце готовность на любой
подвиг, - думал он возбужденно. - При постоянной заботе о людях, об их
питании, обмундировании и отдыхе нельзя, однако, ни в чем допускать
ослабления дисциплины, которая должна быть разумной и крепкой.
Привычка к дисциплине - первый признак военной зрелости и культуры, а
у моряков она включает в себя и гордость своим кораблем. Нельзя идти
по стопам Кузьмина-Караваева".
Четверть пятого весь новый офицерский состав "Стерегущего" уже
сидел за обеденным столом в ресторане "Саратов".
- Вот уж не думал, что в Артуре так чудесно кормят! - сказал
Сергеев, накладывая себе на тарелку вторую порцию осетрины по-русски.
- Хозяин "Саратова" волжанин, повар с волжских пароходов. Рыбные
блюда ему особенно удаются, - степенно отозвался Головизнин. - А рыба
здесь нежная, сочная. В знающих руках это пища богов.
Офицеры чокнулись, поздравили друг друга с неожиданным
назначением на "Стерегущий", пожелали счастливых плаваний.
В Порт-Артур Сергеев прибыл уже знающим, зрелым моряком, успевшим
накопить солидный опыт в Балтийском и Черном морях. Понимая, что
здесь, в Желтом море, плавание будет много труднее и опаснее, он
принимал "Стерегущего" придирчиво, особенно машинное отделение.
Анастасов оказался на высоте. Командир видел, что инженер-механик
прекрасно знает корабельные механизмы, верит в них и умеет с ними
обращаться. Его замечания были коротки, деловиты, исчерпывающи.
Обходя миноносец, Сергеев хмурился. Все сложное хозяйство
"Стерегущего" его не радовало: миноносец был грязен, запущен. От
шедшего рядом Кузьмина-Караваева разило водкой, он много болтал и
смеялся.
Анастасов первый заметил и обратил внимание своего командира на
погнутый нос корабля.
Кузьмин-Караваев принялся объяснять, что несчастье произошло в ту
же злополучную ночь 26 января, когда "Стерегущий", входя на рейд,
черкнул тараном по борту какой-то портовый катер, возившийся с
"Ретвизаном". От столкновения таран сильно погнулся вправо.
- Впрочем, я полагаю, - закончил бывший командир "Стерегущего", -
что большого влияния на ход это иметь не будет. - И он вопросительно
посмотрел на Анастасова.
Болея душой за миноносец, тот промолчал, резко подернув плечами,
но с озлоблением подумал: "Испоганил, пьянчуга, корабль. Создавать
что-нибудь - так "не можу", а ломать - так мастак".
Окончив официальную часть сдачи, Кузьмин-Караваев пригласил всех
к себе вниз, где в маленьком, тесном помещении, носившем громкое
название кают-компании, жили офицеры.
Потолок, обитый белой клеенкой, можно было достать рукой; четыре
койки, скрытые занавесками, заменяли при надобности диваны. Освещение
кают-компании было скудное: круглые иллюминаторы диаметром вершка в
три; главным источником света служил палубный люк.
- Каюта без уюта, - негромко сострил Кудревич.
- Представляю себе, что делается тут во время качки, когда все
кругом герметически закрыто. Какой тут должен быть воздух, - хмурясь,
произнес Сергеев.
- И не говорите, - охотно отозвался Кузьмин-Караваев, улавливая
на лице Сергеева выражение брезгливости. - Не умеет Невский завод
миноносцы строить. Посадить вот в эту каюту во время шторма заводских
заправил Альберта да Гиппиуса и запереть часов на двенадцать, живо бы
научились строить. А то смотрите, пожалуйста, офицерам на миноносце
жить негде. Спать и то должны почти на виду, - ткнул он рукою на
занавески, скрывавшие койки.
Явно довольный, что он расстается с таким кораблем,
Кузьмин-Караваев предложил распить бутылку шампанского.
Пока вестовые хлопотали с фужерами и бутылкой, Кудревич поставил
в стойку привезенные им винчестеры, - личное офицерское оружие, -
уложил в настенный шкаф пачки патронов.
- Готово! - торжественно объявил он. - Винтовочки у моей койки
стоять будут. Пускай теперь "Миказа" покажется. Живо его продырявлю.
- В час добрый, мичман, - торжественно поднял свой бокал
Кузьмин-Караваев.
Прибежавший сигнальщик торопливо доложил о прибытии новой
команды. Офицеры вышли принимать ее.
Стоявшая на набережной команда была весела, оживленна. Уже по
первому взгляду на нее Сергеев сразу почувствовал, что экипаж ему дали
хороший, люди, как видно, подобрались в нем разбитные, смелые и
находчивые, и офицерам сжиться с ними будет нетрудно. Приняв от
офицера, приведшего команду, поименные списки, Головизнин начал
пропускать на "Стерегущий" людей, делая перекличку. Когда все сорок
восемь человек прошли по трапу и распределились по местам, старший
офицер вернулся в кают-компанию и занялся статистикой. Он любил
размышлять над предсказаниями цифр. Его влекли к себе обобщения,
аналогии, выводы. Когда он читал величавые сводки цифр
народонаселения, территорий, народных богатств, то ощущал в себе порой
умиление, порой задумчивость и сомнения. Все это давало ему познание
бытия, намечало перспективы действий, расширяло кругозор мышления.
Сейчас ему хотелось обобщить поступившие сведения о матросах,
узнать, из каких мест России явились они на миноносец. Это не было
праздным любопытством: статистическая сводка должна была приобщить его
к жизни этих людей.
Приготовив все для работы, Головизнин тщательно разлиновал листы
бумаги, тонкими двойными чертами наметил рубрики, в которых должен был
разместиться экипаж "Стерегущего".
Он слышал, как за бортом плескалась вода, как по палубе наверху
двигались люди, но постепенно так увлекся своей статистикой, что уже
не отвлекался ничем, пока не закончил работы и не отодвинул от себя
разлинованные листы.
К этому времени в кают-компании собрались все офицеры.
- Ну, как наш ноев ковчег? - добродушно засмеялся командир.
Головизнин почувствовал в тоне голоса расположение к себе. Это
порадовало его. Сдержанный и немногословный, Сергеев был тем образцом
офицера, которому он хотел подражать.
- Списки готовы, - протянул он командиру свою статистику. -
Двадцать пять губерний России прислали на "Стерегущ
...Закладка в соц.сетях
