Жанр: Драма
Стерегущий
...ющими губам, поворачиваясь к Гаврилюку, прекратившему на
минуту стрельбу. - Не повезло ему: целый флот по своим чертежам
построить мог, а видишь, как дело повернулось.
- Японцы гребут! - вдруг неистово заорал Кружко.
Матросы увидели, как от японских кораблей отваливали шлюпки,
наполненные вооруженными людьми. Взмахивая веслами, они ходко шли к
"Стерегущему".
На приближающихся японцев Тонкий смотрел сторожко,
прицеливающимся взглядом, и в его глазах загорался мрачный огонь
окончательного решения.
Ливицкого он нашел у правого крыла мостика.
- Ну, старший минер, - сказал Тонкий, - офицеров всех поубивало,
а япошки, видишь, плывут... Взберутся к нам с носа и кормы - и пропал
"Стерегущий".
Подняв глаза, старший минер увидел, что Тонкий дрожит от
усталости и контузий мелкой, непрекращающейся дрожью. Сердито буркнул:
- Что ты от меня хочешь?
- Насчет командования будем решать, минер. "Стерегущего" спасать
надо, - ответил Тонкий. - Сделаем с тобой так: ребят, которые живы, с
целыми руками, подберем и ударим по япошатам с обоих бортов. Я буду
щитить палубу от кормы, а ты с носа. Отобьем врага, сбросим в море,
можно будет и о машине подумать. Авось как-никак и налажу.
Минный машинист отошел.
На палубе в этот момент кое-где занимались, а кое-где и горели
выброшенные взрывами куски угля, и ярко пылали обрывки машинной
обтирки, пропитанной маслом.
Пожар заливался водой из ведер, которыми орудовал настолько
задымленный матрос, что лица его Ливицкий признать не мог. Матрос
работал с трудом: воды не хватало, огонь разгорался сильнее и сильнее.
Вдруг на тушение пожара самоотверженно поднялись, поддерживая
друг друга, тяжело раненные Зацепилин и Повалихин. С трудом
наклоняясь, они растаскивали голыми руками полыхавшее пламя и
сбрасывали его в воду.
- Ай, молодцы, вот молодцы! - восхитился Ливицкий. - И дерутся
весело, и на смерть идут бойко.
Неожиданно Повалихин упал лицом прямо в огонь. Зацепилин нагнулся
к товарищу, пытаясь поднять, но силы изменили ему и он свалился рядом.
- Держись, братцы! Держись, пензяки! - закричал Ливицкий,
бросаясь на помощь.
Он не добежал до них. Опять что-то рухнуло и упало ему на голову.
Силу удара Ливицкий ощутил чуть позднее, когда заныла рваная рана на
лбу, около виска, у которого бешено, оглушительными толчками билась
кровь. И стоило лишь минеру схватиться за висок, как кровь немедленно
побежала вниз, к подбородку, слепя и обессиливая. Он стирал ее с лица,
ужасаясь обилию и тягостно думая, зачем людям война, для чего они на
войне дерутся: только ли для того, чтобы друг другу кровь пускать, или
для чего большего?..
Ответа он себе не дал: сознание покинуло его раньше, чем он успел
собрать свои мысли.
Глава 15
ЛИЦОМ К ЛИЦУ
Плывя к "Стерегущему" на шлюпке, Кабаяси Ону с улыбкой сказал
своему соседу, морскому пехотинцу:
- Сегодня я накормлю русских постным обедом. Они будут довольны.
Но тут же он досадливо вспомнил, что сказанное не его собственные
слова. Их произнес янки-борец в конюшне порт-артурского цирка перед
своей борьбой с неизвестным русским мичманом. Глупо вел себя тогда
янки. Если не хватило сил против русского, можно было дать ему
подножку, незаметную, с подрезом, как в джиу-джитсу.
Суеверно поморщившись оттого, что так неудачно вспомнил
американца, потерпевшего от русского поражение, Кабаяси Ону
успокаивался по мере приближения к русскому миноносцу. Не корабль, а
исковерканное железо, пригодное, разве лишь для того, чтобы его
сфотографировать газетному корреспонденту.
Тем не менее со "Стерегущего" шлюпку с Кабаяси Ону встретили
ружейными выстрелами. Трое морских пехотинцев на шлюпке были убиты;
унтер-офицер ранен.
Показывая образец ловкости, Кабаяси Ону по багру, зацепленному за
поручни, влез на "Стерегущий" прежде всех. Он сразу же бросился к
фок-мачте и стал перебирать руками спускавшиеся с нее концы. Он тянул
их то вверх, то вниз, но флаг не спускался. Задрав голову, он увидел,
что флаг прибит гвоздями. Но разве Кабаяси Ону не поклялся, что снимет
его?
Привычно ловкими змеиными движениями, которыми он так недавно
восхищал в цирке Боровского порт-артурскую публику, японец полез на
мачту.
Но не было на мачте ни сочленений, как на бамбуке ни упоров, на
которые можно было опереться. Ноги скользили, срывались. Кабаяси Ону
полез к флагу "Стерегущего" медленно, как паук, проверяющий щупальцами
незнакомую и от этого страшную поверхность.
За карабкавшимся к флагу японцем уже давно следили тревожные
глаза Игнатия Игнатова и Ворожцова.
- Подожди, я срежу его! - гневно схватился за винтовку Игнатов. -
Храбрый, сволочь. Наперед всех залез.
- Ты-ы? - пренебрежительно протянул Ворожцов. - Отставить! По
уставу за флаги сигнальщики отвечают.
Смерив глазами расстояние между собою и Кабаяси Ону, Ворожцов
вихрем бросился к японцу:
- Ты что же, гад, делаешь!
Бросив винтовку и высоко подскочив, Ворожцов ухватил японца за
ногу и принялся стаскивать его. Кабаяси Ону свалился с мачты и сейчас
же упруго вскочил. С уверенной точностью, которой его тщательно и
настойчиво обучали мастера джиу-джитсу, он пригнулся, готовясь к
прыжку, и увертливо достал нож.
Потом, выпрямившись, как взметывается кверху внезапно
потревоженная змея, Кабаяси Ону сделал неожиданный прыжок и всей своей
тяжестью упал на Ворожцова. Сигнальщик пошатнулся, но устоял. Ударом
кулака он отбросил нож японца, направленный ему в грудь, и зажал врага
между локтями. Не выпуская его из железных тисков, он подошел вместе с
ним к борту и со страшною силою швырнул в море. В тот же миг тяжелый
удар обрушился ему на голову, и сразу же все завертелось, окуталось
тьмой. Видать, пришла "Стерегущему" смертельная опасность, надо было
сигналить аврал. Он быстро схватился за дудку и почувствовал, как
падает куда-то вниз, чему не видно ни дна, ни края.
"Никак, клеть сорвалась", - забеспокоился он, вспомнив родные
донецкие штольни, памятные ему на всю жизнь. От стремительного
движения клети у Ворожцова шумело в ушах, останавливалось сердце.
- Как глубоко... пожалуй, не долетишь до дна, - зашептал он уже в
предсмертном бреду и, теряя последнюю искру жизни, умолк навеки.
Цепляясь за борта баграми и абордажными топорами с крючьями на
концах, которые забрасывали всюду, где крюки могли за что-нибудь
зацепиться, японские матросы и морские пехотинцы лезли на носовую
часть палубы.
Тонкий, два Игнатовых, Харламов и Апришко частым огнем сбили в
воду японцев, пытавшихся взобраться на "Стерегущий" с кормы.
Стреляя, Тонкий нет-нет, да и оглядывался, что делается на носу.
Он видел, как с носа "Стерегущего" враг стал просачиваться вдоль
бортов миноносца направо и налево. И хоть схватки с врагом закипали
всюду, где одновременно могли задержаться пять-шесть человек,
ожесточенно размахивавших во все стороны оружием, все же матросы
"Стерегущего" пятились под неприятельским натиском.
- Теснят что-то наших, - озабоченно сказал Тонкий стоявшему рядом
с ним Майорову. - А Ливицкий куда-то пропал.
Майоров уловил в его словах гнетущую тревогу за судьбу
"Стерегущего" и сам беспокойно оглянулся назад. В это мгновение Тонкий
схватил его за рукав:
- Смотри, что делается! Неужели сдрейфили!
Майоров тоже увидел, как часть матросов с винтовками в руках
бросилась к баку и стала скрываться в машинном отделении. Но он
сказал:
- Не такие люди, чтобы дрейфить. Чести матросской не порушат.
Свое что-нибудь удумали.
- Ладно, пускай оттуда бьют, лишь бы били! - жестко бросил
Тонкий. - А япошат в море, видно, мне сунуть придется. Негоже им на
"Стерегущем" быть, пока на нем хоть один живой русский есть!
Майоров, подняв голову, с удивлением поглядел на Тонкого, а когда
увидел его глаза, сразу почувствовал, что человек говорит не на ветер.
Тонкий круто повернулся и пошел на бак.
- Держи левее, а то скосят! - крикнул ему вдогонку Майоров.
Тонкий слышал, что ему крикнули, но пошел прямо. Всем существом
своим он ощущал сейчас необходимость навести на миноносце боевой
порядок, объединить остававшихся в живых людей для беспощадного отпора
врагу в рукопашном бою, где каждый дерется и сам за себя и за каждого
локтевого с ним.
Он шел выпрямившись. Жужжавшие вокруг пули не могли заставить его
ни пригнуть голову, ни вобрать ее в плечи. Между второй и третьей
трубой навстречу ему стали высовываться в самых неожиданных местах
фигурки японцев в коротеньких шубейках с меховыми воротниками.
Он первым бросился на вставшего перед ним японца, пытавшегося
выстрелить в него. Страшным ударом приклада отбросил врага на леерное
ограждение. Потом выстрелил в одну из японских фигурок и быстро
прицелился в другую. В этот миг он услышал за собой крики и в
пол-оборота увидел, как на помощь ему с винтовками наперевес спешили
Майоров, Бондарь и еще несколько матросов. Тогда неистово закричав:
"Бей их до одного!" - он перехватил ружье на руку и пырнул штыком
морского пехотинца, только что швырнувшего мимо него абордажный топор.
Продолжая кричать "бей их до одного", - других слов Тонкий сейчас
сыскать не мог, - он поспешил туда, где виднелись спины своих
матросов, то нагибавшихся вперед, то отскакивавших назад, то
взбрасывавших высоко вверх руки с зажатыми в ник винтовками. Эти люди
яростно отбивались штыками и прикладами, сокрушая лезших на
"Стерегущего" врагов.
Число их таяло. Упоение успехом несло Тонкого на высокой и
стремительной волне, подстегивало в нем решительность, отвагу и удаль.
Время для него спуталось: минуты то мелькали мгновениями, то тянулись
часами. То он долго не мог поймать на мушку ни одного японца, то вмиг
выпускал всю обойму, снимая выстрелами по нескольку человек,
срывавшихся в воду вместе со своими баграми и абордажными крючьями.
В кормовой кочегарке, после того как один из японских снарядов
разорвался в угольной яме, образовалась пробоина против котла Э 3.
Кочегары Хасанов и Осинин быстро задраили пробоину, но в угольной яме,
где, кроме угля, были дрова и пакля, вспыхнул пожар. Трюмному
машинисту Василию Новикову, подоспевшему на помощь товарищам, удалось
пустить в дело помпу, и огонь своевременно был потушен. Машинные
квартирмейстеры Бухарев и Бабкин сейчас же отправились осматривать
повреждения котлов: не удастся ли возвратить жизнь кораблю? Бухарева
особенно беспокоила вода, кое-где уже подступавшая через мелкие
пробоины к топкам. Закончив осмотр, оба они сошлись вместе и
безнадежно посмотрели друг на друга.
- Э-эх, Рассеюшка наша, сколько муки за тебя народ принимает! -
вполголоса произнес Бухарев. Отводя от товарища глаза в сторону, он
говорил, понижая голос, все тише и тише: - Грусть берет, Михал
Федорыч, в рассуждении будущего. Семейный я, мальчонки у меня
подрастают. Трое. Глаз отцовский во как им нужен. Мать, она что!
Мальчишке, скажем, оплеуху надо влепить за баловство, а она
приголубит. "Дитятко, мол, мое..." Мальчонке доблесть внушать нужно, а
мать ему сайки печет... Смотришь, вместо заправского матроса
какая-нибудь цибулька и выросла.
Бабкин поглядел на Бухарева с сомнением.
- В резон не возьму, Иван Михайлович, почему такая забота вас
одолела. Мальчонки мальчонками, им своя мысль дадена, живи и действуй.
Казна им обязательно способие за вас отпустит, возьмут их в
фельдшерскую или пиротехническую школу, и амба. Тут дело ясное. А вот
насчет "Стерегущего" к какому мы с вами рассуждению придем?.. Если не
сейчас, так через час японцы нас на буксир возьмут.
Бухареву казалось, что Бабкин говорит не то, что ему, Бухареву, в
данный момент нужно. "Стерегущего", конечно, из головы не выкинешь,
только племя свое в смертный час тоже не забудешь. Жена моря не любит,
сыновей обязательно из морского в штатское сословие произведет. Где
это Бабкину понять, если в роду у него и духа морского не было, а
Бухаревы - все военные моряки: дед в Севастополе на Малаховом кургане
убит вместе с Нахимовым, отец вместе с Макаровым турецкие мониторы
взрывал. И сам он, Бухарев, от своей морской судьбы не отказывается,
хоть и не рядовым матросом числится, а в звании машинного
квартирмейстера первой статьи состоит. Чего уж тут с Бабкиным о
семейных делах рассуждать, если моряка только моряк понимает. И
Бухарев замолчал, притаил свои мысли, но они уже шли по другому курсу:
"Если даже японцы и возьмут "Стерегущего" на буксир, далеко не уйдут.
Нагонит их Макаров и отобьет "Стерегущего". Не такой человек адмирал,
чтобы на третий день своего приезда позволить японцам похвастаться
хоть самым малым успехом над русскими. Надо, значит, додержаться до
прихода Макарова, отбиваясь от неприятеля ружьями... Ну, а если бог
попустит несчастье, часто он, старикан, чудит, то..."
- Мое рассуждение насчет "Стерегущего" такое: в остатную минуту,
если она придет, откроем в машинном кингстоны. Слово мое свято.
- Это уж, конечно, - согласился Бабкин, крепче сжимая винтовку,
на которую опирался, и посмотрел на Бухарева внимательно, приязненно и
даже весело, всем сердцем ощущая, что нашел в нем единомышленника,
одинаково с ним понимающего необходимость предстоящего шага.
Батманов, только что возвратившийся в машинное отделение с
верхней палубы, возился у плохо захлопнутой двери, поминутно хватаясь
за раненую ногу. Звеня железом, он громоздил друг на друга
бесформенные обломки металла, складывая из них баррикаду. Кочегары
Осинин и Кузьма Игнатов, которого в отличие от другого Игнатова
команда звала не по фамилии, а просто Кузьмой, безразлично
присматривались к его работе и, осторожно придерживая заряженные
винтовки, отрывисто разговаривали между собой. От холодного металла
руки Батманова застывали, пальцы сводило судорогой. Он с самого утра
работал с металлом: давеча заделывал пробоину, сейчас закладывал
дверь. Работа у него не спорилась. Иззябшее, израненное тело
настоятельно требовало покоя. Кузьма, приглядевшись к морщившемуся от
боли Батманову, вдруг крикнул, вытаскивая из кармана смятое и мокрое
полотенце:
- Эй ты, башкир уфимский, на, завяжись! У тебя кровь из ноги
хлещет!
Батманов недоуменно посмотрел на него, провел рукой по своему
мокрому насквозь бушлату, потрогал набрякшую кровью штанину.
- Верно, - удивился он. - Где это меня наградили? Должно, у
вельбота, когда со старшим офицером стоял. То-то я смотрю, мне вдруг
на японцев наступать несподручно сделалось, сюда стрелять потянуло.
В его голосе слышалась явная досада. Он отодвинулся в сторону от
неоконченной баррикады и ловко поймал брошенное ему Кузьмой полотенце.
- Утиральник? - удивился он, рассматривая полотенце, вышитое
узорами из петухов, клюющих зерна, инициалами "И. К." и украшенное
кружевом. - Откеда взял такое?
- В Уфе мне зазнобушка одна вышивала, когда на службу шел.
Наказывала: "Вытирайте свое светлое личико, Кузьма Захарыч, если
заплачете когда, меня вспоминаючи. А вернетесь, над иконой венчальной
повесим. Буквы на нем наши одинаковые..." Ирина Коновалова ее зовут, а
меня Кузьма Игнатов. Значит, что вышитое "К. И." одинаково нам с нею
приходится.
- Ну, спасибо, земляк, - дрогнувшим голосом сказал Батманов,
перетягивая на ноге полотенце мертвым матросским узлом. - Видать,
крепко я ранен, силенок у меня что-то не стало. - И Батманов улыбнулся
Кузьме слабой, извиняющейся улыбкой, словно ему было стыдно, что он
растерял свои силы.
- Ничего, ничего, - ободряюще сказал Кузьма. - Ты покрепче
перетяни ногу-то утиральником, тогда обойдется. Кость в тебе, видать,
цела.
Осинин строго и осуждающе поглядел на них: "Нашли время лясы
точить, словно в лазарете сидят! Какие тут разговоры, если
"Стерегущему" конец приходит!"
Всего несколько минут назад пронзила его горячая пуля в ногу и от
взрыва шимозы лопнула барабанная перепонка уха. От сверлящей боли в
голове, от недоуменного ожидания, что будет дальше, хотелось кричать о
помощи, бежать к Алексееву, у которого были йод и бинты, вообще
делать, что делают люди, попавшие в бедственное состояние, а вот он
молчит и, стиснув зубы, сидит с винтовкой в руках.
И, гордый своим терпением, выносливостью, он выжидающе оглянулся
на возвратившихся из обхода Бабкина и Бухарева.
- Эка чего нагородил! - усмехнулся Бухарев, увидев баррикаду
Батманова. - Помрешь тут, так и душе вылететь некуда.
- Через котлы душа ваша в рай попадет, - буркнул Хасанов.
- А твоя через что?
- Мне рай без надобности, грехов много - не пускают.
- Ну, братцы-кочегарцы, что делать будем? - спросил Бабкин.
- Кто его знает, - ответил один только Кузьма, недоуменно пожав
плечом.
Разговор не клеился. Его вели просто так, для видимости.
Произносимое слово никак не вязалось с тем, что прочно уже засело у
всех в мыслях: умереть вместе со "Стерегущим".
БЕЗ ОФИЦЕРОВ
Приняв участие в тушении пожара трюмный машинист Новиков поднялся
на верхнюю палубу, чтобы доложить о положении в машинном отделении
Анастасову, но инженер-механика в живых уже не было. На палубе в это
время шел бой с японцами, сумевшими в разных местах взобраться с
помощью абордажных крючьев и багров на корабль. Заметив, как поредели
ряды защитников "Стерегущего", Новиков вспомнил, что в машинном
отделении есть еще люди, и, свалив ударами приклада двух преградивших
ему дорогу морских пехотинцев, заторопился назад.
- Открыть дверь! - гаркнул он, как только очутился у машинного
отделения.
Повелительный возглас был так решителен, что Кузьма Игнатов
поспешил выполнить приказание.
- Гузки себе у котлов греете? Думаете, офицеров поубивало, и
начальства на вас нет? - разъяренно выкрикнул Новиков, останавливаясь
у входа. - Живо на палубу!
- Ты что... сказился? Небось думаешь, струсили, спрятались? -
спокойно спросил Батманов.
- А то нет? - запальчиво возразил Новиков. - Вон сколько железа
вокруг себя наворотили, - откинул он сапогом в сторону какие-то
обломки.
- Ты, дядя, насчет трусов полегче, а то и по маковке заработать
можно, - сердито шагнул к нему Бухарев.
- Не меня бей, японца бей! - зло закричал Новиков. - Чего тут
разговаривать! Марш на палубу!
Сквозившая в нем решительность подействовала на всех. Каждый из
находившихся здесь не уклонялся от боя, нужно было только позвать их,
а Василия Новикова нельзя было не слушать, сам его вид звал вперед.
Его фуражка была разодрана пулей, по правой щеке бежала струйка крови,
руки, державшие за дуло винтовку, прикладом которой он только что сбил
двух врагов, дрожали от возбуждения. Этот человек знал цену жизни!
Бабкин наскоро рассказал, почему они с Бухаревым задержались
здесь. Батманов заявил, что отсюда ему сподручнее бить японцев, но
если это надо делать на палубе, пусть на палубе, ему все равно.
Осинин, Хасанов и Кузьма, ни слова не говоря, взялись за винтовки.
Новиков понял, что все подозрения были напрасны. Его окружали
люди, не прятавшиеся от опасности, но отыскивавшие выход, как бы лучше
справиться с нею. Вместе с тем он видел, что они верят ему и готовы
подражать его поведению и примеру. Он торопливо соображал, не нужно ли
крикнуть им "вперед", "за мною" или что-нибудь подобное, но их полная
готовность и решимость идти в бой остановила его от этого. Он просто
выскочил из машинного отделения, даже не повернувшись посмотреть, идут
они за ним или нет. Но он слышал за собой их напряженное дыхание и
лязг железа разбрасываемой ими баррикады.
Первым за Новиковым двинулся Бухарев. Отставив к стенке винтовку
и привычным движением послав вперед голову и ноги, он протолкнул себя
в узенькую дверь и быстро выскользнул на палубу.
Навстречу выскакивавшим из машинного отделения со стороны кормы
по железу зашаркали пули. Квартирмейстер понял, что стреляют в него.
Стало не по себе. Не то от возбуждения, не то от холода застучали
зубы. Он на мгновение приостановился, ожидая следующих выстрелов, но
они переместились куда-то в сторону. Потом как-то вскользь, необычайно
быстро, Бухарев увидел, как в него целится морской пехотинец,
чуть-чуть передвигая мушку карабина, и как проворно нагнулся, словно
споткнулся Новиков, чтобы поднять с палубы винтовку. К этим
стремительным, едва уловимым, обгонявшим бег времени впечатлениям у
Бухарева еще добавилось удивление перед Новиковым. Движения трюмного
машиниста были подобны колебаниям сгибавшейся и распрямлявшейся
пружины, и весь он был какой-то порывистый и упругий.
- Не бойся, не бойся! - ободряюще закричал Новиков. - Из укрытия
бей! - И, приостановившись, ткнул, почти бросил квартирмейстеру
заряженную винтовку.
"Да я и не боюсь вовсе", - мысленно запротестовал Бухарев,
инстинктивно падая за груду обломков; и только сейчас, зажав в руке
принятую от Новикова винтовку, сообразил, что выскочил на палубу
безоружным. И вновь подивился быстроте восприятий и находчивости
трюмного машиниста.
Стоявший невдалеке японец все еще продолжал целиться, ожидая,
когда квартирмейстер поднимется из-за прикрытия.
- Врешь! Не твоя возьмет! - бешено воскликнул Бухарев, укладывая
его выстрелом.
Алексей Осинин оттого, что болела раненая нога и сверлило в
контуженном ухе, с выходом на палубу несколько замешкался. Ему сейчас
очень хотелось жить. Жизнь была слишком заманчива, слишком хороша, и
Осинин никак не мог согласиться, что она исчезнет, растворившись в
вонючем дыме японских снарядов.
Как только он вышел на палубу, прямо в лицо ему блеснул огонь.
Потом в глаза бросился маленький японец в короткой, до поясницы,
хлопчатобумажной кофте цвета хаки, с воротником собачьего меха, с
металлическими застежками, поднятым до ушей. Враг стоял, прислонившись
спиной к исковерканному борту со сбитыми поручнями, и, почти не
целясь, стрелял из револьвера, должно быть, для большего устрашения
русских и для собственного успокоения.
Осинин понял: пришло время действовать. К сердцу его подкатывал
зловещий холодок. Рядом с собой он увидел Бухарева. Движения
квартирмейстера стали вдруг неуклюжими, мешковатыми; выплюнув сгусток
крови, он отступил за прикрытие, которое неосторожно покинул в азарте
боя.
- Кажись, помираю я, Алексей. Одолевают япошки... Скажи Василию
Новикову, чтобы кингстоны открыл. Нельзя отдавать врагу "Стерегущего",
- тихим, но твердым голосом произнес Бухарев и навсегда смолк,
свалившись боком на палубу.
Осинин уставился на собачий воротник ненавидящими глазами,
собираясь выстрелить.
- Погоди! - услышал он за собою. И тут же словно кто-то всхлипнул
протяжно и горько, как отплакавшийся ребенок.
Осинин повернулся, не сразу признал шедшего ему в затылок
матроса: бескозырка свалилась, по всему лицу струилась кровь, волосы
слиплись. Внезапно, припав на колено, матрос прицелился, выстрелил,
громко вскрикнул: "Припечатано!" И только по обычному словцу Осинин
узнал Гаврилюка.
Револьвер японца выпал из простреленной руки, но сам стрелок не
свалился.
- Упрямый черт! - пришел в бешенство Осинин, в свою очередь
стреляя в него, и удовлетворенно тряхнул головой, когда тот скатился
за борт.
На корму, где на "Стерегущего" с борта лезла новая партия врагов,
Осинин пошел напрямик, стреляя налево и направо. Из-за сбитой первой
трубы на него неожиданно бросился тщедушный офицер, взъерошенный, как
озлобившаяся собака. Офицер, нелепо подскакивавший кверху с обнаженной
саблей в руках, казался каким-то ненастоящим. Широко раскрывая рот с
реденькими жесткими усами над вывороченными, мясистыми, почти лиловыми
губами, он угрожающе и дико что-то кричал.
Осинин, вобрав голову в плечи, пошел на офицера, на ходу
перехватывая винтовку. Как на учении, наставился штыком на противника,
примерился глазами, куда колоть... Прошло несколько мгновений, сердце
отстучало несколько ударов... Офицер взмахнул и ударил саблей, но она
с лязгом скользнула по дулу винтовки и не отбила его. Офицер опять
что-то крикнул, тараща глаза, налитые злобой, и в тот же миг
трехгранное жало русского штыка проникло в его сердце.
- Припечатано! - яростно выдохнул Осинин, подражая поговорке
Гаврилюка. С силою откидываясь назад, он пытался вытащить штык и не
мог: в ноге невыносимо заныла рана, рука онемела, налилась огнем.
Осинин даже зубами заскрипел от страшной боли.
Неожиданный огонь выстрела, произведенного в упор, опалил ему
лицо. Не выпуская из рук винтовки, Осинин порывисто запрокинулся
навзничь. Штык оторвался от японца. Упершийся во что-то приклад на
мгновение поддержал Осинина... Качнувшись вперед и снова назад вместе
с солнцем, скользнувшим в глазах выщербленным и черным, как при
затмении, диском, кочегар грудью рухнул на палубу. Пришел в себя от
раздражающего запаха: палуба пахла кровью. На корме стоял сплошной
рев, это подбадривали себя японцы. Слабеющими руками Осинин снова
поднял винтовку. Зрение уже изменяло ему, он не различал отдельных
людей. Наседавшие враги казались сплошной черной стеной, из которой то
и дело вырывались язычки пламени. Он тушил их выстрелами...
Ливицкий тем временем постепенно приходил в себя. Боль, сжимавшая
гол
...Закладка в соц.сетях
