Жанр: Драма
Стерегущий
...ову клещами, потихоньку стихала, рассеивался стоявший перед глазами
туман. Возвращалось то состояние, когда не ощущая физических
страданий, чувствуешь себя здоровым.
"Живем, - удовлетворенно подумал старший минер, - можно и
курнуть".
Но кисет в суматохе боя потерялся, и Ливицкий смачно выругался.
Неподалеку от него лежал японский офицер с колотыми ранами. Он тяжело
дышал, непрерывные судороги сводили в сторону его исковерканный рот с
крупными желтыми зубами. В его направленных на минера ненавидящих
глазах ясно читалось желание убить русского. Ливицкий несколько
мгновений смотрел на него с чувством разгоравшегося гнева, потом с
усилием отвернулся в сторону: не пришибить бы гада из-за своего
горячего, справедливого матросского сердца. Уйти подальше от греха,
хотя бы и оправданного. Еще злые люди скажут, что добил врага
раненого. И Ливицкий поспешно отодвинулся от ставшего вдруг
безразличным человека в чужой военной форме.
Сделав по палубе несколько шагов, минер вдруг вспомнил о главном.
Ведь он же условился с Тонким, что будет защищать нос, а тот - корму
"Стерегущего". А что вышло? Корабль кишмя кишит япошатами, а он,
Ливицкий, зыркает глазами по сторонам, где бы куревом раздобыться.
Нет, медлить было больше нельзя. "Уничтожить японца - уничтожить
смерть", - подсказывал ему разум.
Ливицкий двинулся вперед, и сразу все определилось. На палубе
были еще живые, сражавшиеся русские. Совсем рядом в нелепой позе - не
то сидя на корточках, не то полулежа на локтях - стрелял кочегар
Рогулин. Когда Ливицкий обходил его, их взгляды встретились. В глазах
Рогулина он увидел азарт боя, неистовый блеск решимости. У труб в
таких же полулежачих позах притаились Сапожников и другие матросы.
- Чего разлеглись, ребята? - окликнул он их. - Вставайте!
Они быстро стали подниматься, черные от копоти, опьяневшие от
кислых пороховых газов, забрызганные кровью. Ливицкий понял, что люди
собрались в победный путь. Он никогда в жизни не ходил впереди людей,
ведя их за собой на смерть, но ему казалось, если это случится, он
крикнет им, как седоусый казачий атаман: "А ну хлопцы, за мной!"
Так он и крикнул. Вытянувшись во весь рост, он шагал, прижимая к
боку винтовку, далеко вынося ее штык. Он колол и стрелял, желая быть
примером для других.
Это поняли и японцы. Их пули рассекли ему грудь и щеку. Он упал,
обливаясь кровью и хрипя. Японский боцман, быстро присев около него на
корточки, ударил старшего минера по голове абордажным топором, но и
сам уже встать не мог: набежавший Хасанов раздробил ему череп
прикладом.
Тесная кучка русских и японцев сбилась вместе. Над головами
поднимались и опускались приклады и сабли. Слышались отрывистые
возгласы и глухие удары, будто кого-то втаптывали в землю, а тот
сопротивлялся и протяжно стонал.
Предоставив сгрудившихся людей своей судьбе и обойдя труп
Ливицкого, японский офицер с поднятым в руке револьвером попытался
пробраться на середину "Стерегущего", но путь ему преградил Хасанов.
Краткую долю секунды смотрели они друг другу в глаза. Грозным был этот
миг. Знать, смерть свою увидел японец, видно, понял, что развороченный
трюмный вентилятор станет его могилой. Закричав дико и пронзительно,
взмахнул он револьвером, но выстрелить не успел: по самую шейку вонзил
в него штык Хасанов.
На выручку своему офицеру кинулись морские пехотинцы. Верным
русским штыком хотел отбиваться от них старшина, но простреленные руки
не повиновались.
Слезы поползли по его лицу, когда он понял бессилие рук своих, но
это была лишь мгновенная вспышка слабости.
Ударом ноги сшиб Хасанов японца и бил его каблуками, пока горячая
пуля не вывела его самого из строя навсегда.
Отступая от наседавшего с обеих сторон врага, горсточка
израненных моряков скрылась в офицерской кают-компании; шесть человек
во главе с Василием Новиковым заперлись в машинном отделении.
Сигнальщик Леонтий Иванов как пришел в кают-компанию, так и
махнул на все рукой. Был "Стерегущий" справный корабль, поискать
такого другого надо, а сейчас чисто склад старого железа... До чего
изменчива жизнь! Еще вчера она была ясной, как море в штилевую погоду,
когда на далеком горизонте небо спокойно сливается с водою, и все, что
есть на воде, в бинокле и дальномере проектируется выпукло и
отчетливо. А сейчас и посмотреть некуда, сиди, как зверь в клетке!
Сигнальщик тоскливо поднимал глаза к потолку. Оттуда время от
времени отваливалась задымленная белая краска. Она падала кусками,
похожими на кору, свернувшуюся от огня. Между металлическими
перекладинами потолка проглядывало черное железо, и сигнальщику
чудилось, что именно эти обнажившиеся места жалобно позванивали
оттого, что происходило наверху.
Вся кают-компания представлялась сейчас Иванову металлической
коробкой: железо на потолке, бронза в иллюминаторах и ручках дверей,
медь на пороге. И, помимо желания Иванова, все в этой металлической
коробке привлекало его внимание, внушало тревогу: пустячный шорох в
углу, незамечаемый в обыкновенных условиях; перемещавшиеся в стеклах
светлых люков тени. Даже медные прутья, перехватывавшие ковровую
дорожку на ступеньках лестницы, казались насторожившимися, чего-то
ожидавшими.
Потом через люки и лестницу стали влетать пули. Они били по
настланному в кают-компании половику. Иванову казалось, что кто-то
строгий и требовательный выбивает из ковров облачка пыли, оставленной
в ковровых складках ленивыми руками вестовых.
Солнце, нет-нет, да и врывавшееся в иллюминатор, словно
заигрывало с Ивановым, перекидывая свои зайчики то на графин в
деревянной подставке, то на медь порога, то на лицо. Встав, он подошел
ближе к иллюминатору и прильнул к стеклу, заделанному в медный ободок
с винтами и кольцами, и сейчас же от фигуры Иванова в кают-компании
протянулась громоздкая тень, дрожавшая в пляске пылинок. Тогда, встав
на диван, он стал смотреть через светлый люк.
Глаза Иванова зорко и строго смотрели на палубу, обнимали предмет
за предметом, отмечали непорядок, разрушения. Мимо люка мелькали ноги
в желтых кожаных крагах и матерчатых гетрах с металлическими
пуговицами. Под ногами суетившихся наверху людей змеились струйки
пламени, курился дым. Время от времени обильно текла вода. Должно
быть, на огонь опрокидывали ведра воды, но огонь не сдавался, распухал
на глазах, и тогда сигнальщик предупреждающе крикнул:
- Братцы, палуба горит!
Матросы недоумевающе смотрели на Иванова. Никто не понимал,
почему вдруг снова загорелась палуба, пожар на которой был ими так
тщательно затушен.
Испуганный голос разорвал тишину:
- Братцы, а где же цинки с патронами?
Кричал минер Черемухин. У него было встревоженное лицо, и он
недоуменно разводил руками.
Тотчас все стали осматривать свои подсумки.
- У меня пять обойм, - подсчитал Харламов.
- У меня три, - горестно покачал головою Аксионенко, держа их у
себя на руке.
- А я свои все расстрелял, - хриплым шепотом выпалил Батманов,
мокрый, закопченный, весь в крови. - Мне сегодня досталось больше
всех, - сердито добавил он, но в этих словах сквозила не жалоба, а
гордость, которую все поняли и оценили по достоинству.
- На тебе две мои, - великодушно предложил Харламов. - В Артуре
сочтемся.
Черемухин смущенно смотрел на товарищей. Он только что обнаружил
у себя в кармане четыре обоймы и теперь досадовал на себя за
сорвавшийся крик об отсутствии патронов. Ему было стыдно за свое
малодушие и сейчас хотелось доказать всем, что он ничего не боится. Он
беспокоился только, как бы не потерять сознания, так как руки
становились вялыми и глаза застилало туманом.
- Ладно, этими обоймами япошат тоже можно набить, как мух, -
словно извиняясь, сказал он и с удовлетворением заметил в глазах
товарищей молчаливое одобрение.
Опустившись на одно колено и прислонившись к полуобгоревшему
дивану, он стал тянуть зубами бинт, перевязывая себе рану. Отсюда ему
хорошо были видны все находившиеся в каюте. Какие сильные,
неустрашимые люди: все изранены, все истекают кровью, ни один не
поддался не только панике, но даже унынию!
Аксионенко от страшной боли в плече и боку не мог двигаться, но
сознания не терял. Он видел, как кровь все шла и шла, но унять ее не
мог. Батманов, оставив винтовку, стал хлопотать около него. Он нервно
покрикивал на квартирмейстера осипшим, сорванным голосом, приказывая
то повернуться, то не стонать. А когда увидел, что его крик только
раздражает Аксионенко, успокоительно похлопал его по колену.
- Ничего, ничего. В тебе только две пули сидят, в Артуре живо
выковыряют.
Страдающий от ран Аксионенко смотрел на измученные лица товарищей
и завидовал им: все же они держались на ногах, тогда как он вот-вот
упадет и уже больше не встанет.
Он передвинулся ближе к лестнице, откуда обычно тянуло свежим
воздухом, и в изнеможении прижался к ее ступенькам. И время вдруг для
него застыло, словно перековалось в металл, на котором он лежал.
Минуты текли медленно, томительно, бесконечно. Но с палубы, вместо
свежего воздуха, несло теперь тем же запахом, который стоял в
кают-компании: знакомым запахом крови и смерти.
Максименко к тому, что нет патронов и горит палуба, отнесся
спокойно. В эти минуты его мысль работала с отчетливой ясностью,
отыскивая пути к спасению. Он не привык теряться ни в какой
обстановке, жизнь приучила ко всему. Он был потомственный тульский
оружейник и с малых лет привык к оружию. Его отец, оружейный
мастер-кустарь, приносил на дом получаемые от владельцев маленьких
заводиков оружейные детали и части, и вся семья была занята сборкой из
них дешевых охотничьих берданок и револьверов "бульдогов", обладать
которыми являлось мечтой каждого мальчишки в России. Семья была
большая: со вдовыми и незамужними тетками и сестрами, с двоюродными
холостыми и женатыми братьями. Работали в одной общей комнате. Дружно
стучали молотки, визжали ножовки, скрипели напильники. Иногда тетка и
сестры заводили песню, и отец подтягивал им сиплым баском. А иногда
сам отец напевал что-нибудь духовное. Когда кончал, ему шутливо
хлопали в ладоши, как в театре, а он добродушно посмеивался. Атмосфера
товарищества и родственной душевной теплоты была в этой комнате. Зримо
ощущаемы оказывались здесь узы кровного родства, скрепленного общими
интересами и работой. Глядя сейчас на людей, находившихся в
кают-компании, Максименко, если не думал, то чувствовал, что и здесь
была общая мастерская, где весь экипаж "Стерегущего" творил нужное
России дело, где крепость своего духа и одинаковое понимание долга они
перековывали в величие родины.
Иванов, видя сумрачные и озабоченные лица матросов, снова
прильнул к иллюминатору. Сначала он ничего не мог рассмотреть в
сверкающей дали, слепившей ему глаза.
Когда попривык к солнцу, ему показалось, что со стороны
Порт-Артура появились дымы.
"Дым. Серый... У японцев - черный... Наши плывут, - быстро подвел
он итоги виденному. - Дым тянет к Ляотешаню, плывут от берега, а не к
берегу", - подыскивал он подкрепление своим сокровенным мыслям, и по
мере того как убеждался, что норд относил растрепанный дым к
Ляотешаню, губы его раздвигались в радостной улыбке.
Скоро в каюте послышался его негромкий, сдержанный, как бы
успокаивающий товарищей голос:
- Сдается, Макаров вышел из Артура. Дымит кто-то здорово.
И хотя после этого сообщения патронов в подсумках не прибавилось
и количество мелькавших на палубе японских теней не уменьшилось, еще
более окреп у матросов боевой дух.
Не изменила и Максименко его выдержка. Оглядывая каюту, заметил
он в углу ружейную стойку. А когда отдернул скрывавшую ее занавеску,
увидел личное оружие офицеров - четыре винчестера и четыре пачки
патронов.
- Не одолеть нас японцу! - торжественно закричал он. - Братцы,
держись до Макарова. Вот они, патроны!
Его голос потонул в матросском "ура". В том, что судьба
неожиданно послала им четыреста патронов, все увидели предвестие
победы.
- Пускай теперь они сунутся! - грозно потряс Батманов своей
трехлинейкой. - На выручку идет Макаров! Может быть, со всем флотом!
Батманову и Иванову оставили трехлинейки. Максименко, Аксионенко,
Черемухин и Харламов взяли винчестеры. Максименко первым зарядил свой,
показал другим, как надо заряжать. Взволнованный, со сбившимися усами,
он был весел и возбужден. Хлопая ладонью по стволу винчестера, он
радостно говорил:
- Вот он, коханый мой, попался. Ну, держись теперь, вражья сила!
Наделаем мы с тобой делов, чертям жутко станет.
Глава17
"НОВИК" ИДЕТ НА ПОМОЩЬ
Заснуть в ночь на 26 февраля адмиралу Макарову не удалось. Мозг
будоражили впечатления последних двух дней, требовавшие немедленного
решения и выводов на будущее. Впечатления были довольно противоречивы.
Экипажи рвались в бой, хотя первые неудачи эскадры вызвали у матросов
недоверие к некоторым офицерам, у многих же офицеров нетрудно было
заметить чувство растерянности.
О недоверии к офицерам, честно и не боясь, признались адмиралу
опрошенные им порознь у себя в каюте несколько специалистов и матросов
сверхсрочной службы.
Выслушав моряков, искренно возмущавшихся невежеством некоторых
своих командиров, адмирал нашел необходимым в ближайшие же дни
проверить не только боевые качества офицеров, но и уровень их
теоретических знаний и практических навыков. В то же время он
чувствовал неловкость и раздражение: и за то, что ему предстоит
произвести эту работу, и за то, что находятся люди, считающие для себя
возможным служить во флоте офицерами без любви к делу, без знания
дела.
Потом мысли перешли на другое: удастся ли "Стерегущему" и
"Решительному" отыскать местопребывание японской эскадры?
Тревожное раздумье мешало сну. Скоро он понял, что не уснет
сейчас, и встал. Перед тем как сесть за стол, взглянул в окно. Лунная
ночь шла тихою поступью, не спеша. С неполным еще лунным светом
соперничали лучи прожекторов с Золотой горы и Тигрового полуострова,
освещавшие то рейды, то море.
В дверь постучали. Мичман Пилсудский, прибывший из штаба адмирала
Витгефта, привез экстренное сообщение, что с наблюдательных постов
замечены вражеские корабли, направляющиеся к рейду
Макаров отправил Пилсудского на квартиру к капитану первого ранга
Матусевичу с требованием явиться в штаб и сам отправился туда же.
Адмирал подъезжал к штабу, когда береговые батареи открыли огонь
по появившимся на внешнем рейде японским истребителям.
Явившемуся капитану Матусевичу адмирал приказал выйти с
миноносцами "Выносливый", "Властный", "Бесстрашный" и "Внимательный" и
отогнать в море корабли противника.
Остаток ночи Степан Осипович провел в штабе.
До рассвета никаких сообщений о судьбе ушедших в море шести
миноносцев не поступало. Чтобы быть готовым ко всяким случайностям,
адмирал решил находиться при эскадре, подняв свой флаг на крейсере
"Новик".
Солнце едва-едва золотило верхушки гор, когда адмирал приехал на
Адмиралтейскую пристань. К его удивлению, он нашел на ней Верещагина и
полковника Агапеева, одного из своих ближайших помощников.
- Василий Васильевич, - искренне изумился Макаров, - что вы тут
делаем в такую рань?
- Наблюдаю за ходом истории. Слушал ночную пальбу береговых
батарей. Просидел у окна до рассвета, ожидая, не повторится ли
двадцать шестое января. А рано утром увиделся с Александром
Петровичем, и полковник мне любезно разъяснил, что японцы
действительно делали попытку прорваться на рейд, а наши миноносцы
пошли их отгонять. Вот я и решил ввернуться в самую гущу событий.
- И пришли в такую рань? Небось и кофе не пили?
- Да ведь и вы явились не поздно, - в тон Макарову произнес
Верещагин. - А что до кофе, то в Порт-Артуре я очутился, чтобы не в
кофейнях сидеть, а быть участником боев.
Верещагин и Макаров дружески посмотрели друг на друга и
рассмеялись.
- В порту боев много не увидите, - пошутил Макаров. - В порту
больше драки происходят. Сражаются в море.
- То-то вы в море все выходите...
- Не иронизируйте, Василий Васильевич. С завтрашнего дня, ей-ей,
каждодневно выходить будем.
- Почему с завтрашнего, а не с сегодняшнего? Лучше сегодня, чем
завтра, - это ведь старая истина.
- Врага никак не нащупаем. Черт его знает, где Того прячется?
Если "Стерегущий" мне сегодня сведений о Того не привезет, сам пойду в
разведку на "Новике".
- Один?
- Нет, с матросами.
- А сейчас вы куда?
- Туда же. На "Новик".
- Ну, если вы на "Новик", то и я с вами. Возьмете?
- Ну, что мне с вами делать? - развел руками Макаров. - Имейте
только в виду, что я намерен произвести дальнюю разведку с боем.
Смотрите, как бы вам на "Новике" не пришлось пережить чего-нибудь
неожиданного.
- Эх, Степан Осипович, знаем мы с вами друг друга лет тридцать, а
вы все такими вещами шутите. Мой "крестик" георгиевская дума мне за
что-нибудь присудила?.. И разве нам с вами в Средней Азии у ворот
столицы Тамерлана или Хивы, безопаснее было?.. Мне опасности не под
стать бояться - я русский.
- Василий Васильевич, - мягко сказал Макаров, - я вовсе не шучу.
Я действительно боюсь за вас. Вы не просто русский, вы талантливый
русский художник. Ваше бранное поле - жизнь, тогда как для нас,
военных, бранное поле всегда либо жизнь, либо смерть. Для меня мой
долг - бой, для вас ваш долг - кисть. Я обязан предупредить вас, что
пойду на рискованное дело. Где начинается море, там может кончиться
жизнь.
- Благодарю вас. Я давно знаю, что для вас, где кончается море,
там кончается и жизнь. Но ведь и моя работа художника немыслима без
знания жизни народа: его труда, его радостей, его страданий и его
подвигов.
- Так на "Новик"? - весело блеснул глазами Макаров.
- На "Новик", - ответил Верещагин. - Какое чудесное наименование
для корабля! Насколько мне помнится, так назывались в старину люди,
вносившие в военное и другие дела новые начала, новые умения. Быть
может, порт-артурский "Новик" тоже символ обновления Тихоокеанского
флота, и ваш флаг на нем - флаг борьбы со всеми гнилыми традициями, со
всем тем, на что ропщут сейчас порт-артурские моряки.
- Спасибо на добром слове, - растроганно ответил адмирал. - Беру
на себя смелость сказать, что из "Новика" я постараюсь сделать
корабль, свято чтущий памятные заветы Гангута, Чесмы и Синопа.
- И корабль, действующий, как "Константин", - подсказал полковник
Агапеев.
Адмирал промолчал.
На "Новике" уже давно не спали. Крейсер сверкал ослепительной
чистотой, палубы были выскоблены до блеска, просмоленные пазы их
тщательно промыты, все медные части надраены.
У парадного трапа Макарова встретил командир крейсера капитан
первого ранга Эссен. На шканцах построилась команда. Горнисты
протрубили "поход", матросы вскинули винтовки на караул, офицеры,
салютуя, взмахнули обнаженными палашами. Адмирал, поздоровавшись с
командой, стал обходить фронт, внимательно вглядываясь в матросские
лица.
Матросы в безупречно пригнанном обмундировании выглядели
молодцевато.
Пройдя по фронту, адмирал отправился в командирский салон, где
для него было приготовлено помещение.
- Немного прилягу, - сказал он флаг-офицеру. - Распорядитесь,
чтобы командиры всех шести миноносцев, находящихся в море, немедленно
по прибытии явились ко мне на "Новик" для доклада. По явке их
разбудить меня сейчас же. Будите также при первой необходимости.
Верещагину и Агапееву офицеры крейсера предложили чай в
кают-компании. Молодежь с живым любопытством оглядывала знаменитого
живописца, которого впервые имела возможность видеть так близко.
Художник и Агапеев приняли приглашение. Верещагин извинился, что
одет по-походному, в кожаную тужурку. Его извинения были приняты с
добродушным смехом.
- A la guerre, comme a la guerre!*, - любезно сказал старший
офицер. (* На войне как на войне.)
За столом разговор шел главным образом о подробностях вероломного
нападения японцев месяц тому назад.
Инженер-механик с моложавым лицом, но совершенно седыми волосами
пил чай, в который подливал какую-то жидкость, похожую на коньяк,
принесенную с собой в аптекарской бутылке темного цвета.
Сосредоточенно глядя в стакан на свою недопитую целебную микстуру, он
витиевато произнес:
- Первые неудачи наши произошли оттого, что люди оказались не на
высоте. Большим аршином питерское начальство и те, кто над ним, наших
вельмож порт-артурских мерили. А на практике аршин оказался
несоответствующим масштабу ожиданий, и, выражаясь фигурально, сатрапы
наши и вице-короли предстали перед судом истории недомерками. Вот и
побили их японцы. Но матросам и солдатам это не стыдно. Они еще и не
начинали воевать...
Сидевший рядом с Агапеевым мичман Андреев сказал:
- Знаете, полковник, наша морская офицерская молодежь буквально
ожила с приездом адмирала Макарова. Но удивительнее всего то, что в
него сразу поверили и все матросы. Интереснейшее психологическое
явление - это влияние личности командира на подчиненных. Особенно у
нас, моряков. Уж если мы влюбляемся в кого-нибудь, так безоговорочно и
до конца. В армии это происходит реже.
- Совершенно понятно, - ответил Агапеев. - Если в сухопутной
войне личность главного начальника, морально действуя на подчиненных,
оказывает большое влияние на общий ход военных действий, то в морской
войне личность начальника имеет несравненно большее значение. И вот
почему: в сухопутной войне войска не видят главнокомандующего, он
где-то далеко, вне всяких выстрелов и управляет действиями отдельных
частей при помощи телефонов, телеграфов и других способов. Иное дело в
морской войне. Адмирал находится на корабле в условиях, одинаковых со
всеми, и это известно каждому матросу. Даже больше. Там, где адмирал,
неприятель всегда сосредоточивает свой огонь, и, значит, риск для
адмирала гораздо значительнее, чем для простого матроса, а это,
конечно, оказывает свое влияние на нижних чинов. Ну, а слава адмирала
Макарова тянется со времен корабля "Константина". Много раз показывал
Степан Осипович, как нужно уметь рисковать жизнью.
Полковник Агапеев излагал свои мысли не спеша, изредка
останавливаясь, чтобы хлебнуть чаю.
- Ну, знаете, полковник, - снова вмешался в разговор
инженер-механик, - версия о том, что адмиралам грозят большие
опасности, чем другим чинам экипажа, уже устарела. Адмирал Того,
например, держит свой флаг на "Миказе", на котором рубка закрыта
четырнадцатидюймовой броней, совершенно неуязвимой в боях на дальних и
средних дистанциях. На наших кораблях адмиралов защищают боевые рубки
у передней мачты: на крейсерах с броней от трех до шести дюймов, на
броненосцах - от девяти до двенадцати.
- Штабс-капитан, - полусердито, полушутливо обратился к
инженер-механику старший офицер, - мне кажется, что аптекарский чай
приносит вам больше вреда, чем пользы. К чему вы пытаетесь нас пугать?
Мы все прекрасно знаем, что броня наших рубок тоньше, чем у японцев.
Значит, Степан Осипович будет нести большую, чем адмирал Того,
опасность и, во всяком случае, равную с нами всеми. Чего вы спорите?
- Я и не спорю вовсе, - обиженно возразил инженер-механик. - Я
хотел сказать, что броня на крейсерах может быть снесена снарядами от
восьми дюймов, но у японцев орудий восьмидюймового и выше калибра не
так уж много.
- Чтоб наделать нам массу неприятностей, хватит, - сердито
проворчал старший офицер.
Вошедший в кают-компанию флаг-офицер от имени адмирала пригласил
к нему Верещагина и Агапеева. На ходу он сообщил, что у адмирала
сейчас командир миноносца "Властный", лейтенант Карцев.
Вошедшие Верещагин и Агапеев обменялись поклонами с лейтенантом
Карцевым, человеком с большой черной бородой и насмешливыми глазами.
Макаров просил сесть и предложил Карцеву продолжать доклад, еще раз
повторив, как миноносцы встретились с японцами.
- Слушаюсь. Так вот, как я уже докладывал, мы вышли. Допуская
возможность ежесекундного столкновения с неприятелем, миноносцы имели
заряженными все пушки и минные аппараты. Но неприятель исчез, словно
растворился. Должно быть, напугался крепостной артиллерии. Только под
самое утро южнее Ляотешаня мы обнаружили четыре вражеских истребителя
и завязали бой. "Выносливый" на полном ходу открыл огонь по головному
миноносцу неприятеля, но очень быстро сам получил снаряд в машинное
отделение и потерял ход. Воспользовавшись этим, противник прошел,
стреляя, под кормою "Выносливого". Осколками вражеских снарядов ранены
командир отряда капитан первого ранга Матусевич, мичман Заев и девять
матросов. Второй миноносец противника, ведя огонь, видимо, решил
таранить "Выносливого", но проскочил мимо. "Выносливый" в это время
исправлял машину и энергично отстреливался, а через четверть часа
присоединился к нашему отряду. Мой "Властный" в начале боя вслед за
"Выносливым" атаковал четырехтрубный неприятельский миноносец,
намереваясь его таранить, но маневр не удался. "Властный" проскочил за
кормой противника в нескольких саженях. В те мгновения, когда мы
скользили мимо враг
...Закладка в соц.сетях
