Жанр: Драма
Повести о глассах
...асовкой, - законное разрешение конфликта, который даже...
- И ты все это сказал?
- Сказал, не сомневайся! Я же только что тебе объяснил, что не умею держать язык
за зубами. Как же, я ему все сказал! Он там так и остался сидеть один, и ему
явно хотелось сквозь землю провалиться. Или чтобы один из нас провалился в
тартарары - надеюсь, черт возьми, что он имел в виду меня. В общем, это была
сцена под занавес в истинном духе Сан-Ремо.
Зуи снял ногу с подоконника. Он обернулся, вид у него был напряженный и
взволнованный, и, выдвинув стул с прямой спинкой, сел к столу матери. Он закурил
потухшую сигару, потом беспокойно подался вперед, положив обе руки на столешницу
вишневого дерева. Рядом с чернильницей стояла вещь, которую его мать
использовала как пресс для бумаг: небольшой стеклянный шар на черной
пластмассовой подставке, а в нем - снеговик в цилиндре. Зуи взял в руки игрушку,
встряхнул ее и сидел, созерцая кружение снежинок.
Фрэнни приложила руку козырьком ко лбу и смотрела на Зуи. Он сидел в самом ярком
потоке лучей, проникавших в комнату. Если бы ей хотелось смотреть на него
подольше, она могла бы переменить положение, но тогда ей пришлось бы потревожить
Блумберга, который, видимо, спал.
- А у тебя и вправду язва? - вдруг спросила она. - Мама сказала, что у тебя
язва.
- Да, господи боже ты мой, у меня язва. У нас сейчас Калиюга, брат, Железный
век. И любой человек старше шестнадцати лет и без язвы - просто проклятый шпион.
Он снова, посильнее на этот раз, встряхнул шар со снеговиком.
- Но вот что забавно, - сказал он. - Хесс мне нравится. По крайней мере, он мне
нравится, когда не пытается навязать мне свое творческое убожество. Все же он
хоть носит жуткие галстуки и нелепые костюмы с набитыми ватой плечами в этом
запуганном, сверхконсервативном, сверхпослушном сумасшедшем доме. И мне нравится
его самодовольство. Он так самодоволен, что держится даже скромно, дурак
несчастный. Он явно считает, понимаешь ли, что его неуклюжий, напыщенно-смелый,
"незаурядный" талант делает честь телевидению, а это уже какая-то дурацкая
разновидность скромности, если вдуматься. Он смотрел на стеклянный шар, пока
снежная круговерть немного утихла.
- И Лесаж мне в каком-то смысле нравится. Все, что ему принадлежит, лучше, чем у
других, - его пальто, его катер с двумя каютами, отметки его сына в Гарварде,
его электробритва, - все. Как-то он повел меня к себе обедать, а по дороге
остановился и спрашивает, помню ли я "покойную кинозвезду Кэрол Ломбард". И
предупреждает, чтобы я приготовился к потрясающей неожиданности, потому что его
жена, мол, вылитая Кэрол Ломбард. Вот за это я буду любить его по гроб жизни.
Жена его оказалась до предела усталой, рыхлой блондинкой, похожей на персиянку.
Зуи живо обернулся к Фрэнни, - она что-то сказала.
- Что? - спросил он.
- Да! - повторила Фрэнни, бледная, но сияющая - видно, и она тоже была обречена
любить Лесажа по гроб жизни.
Зуи с минуту молча курил свою сигару.
- Но вот что меня убивает в этом Дике Хессе, - сказал он. - Вот отчего я такой
мрачный, или злой, или какой там еще, черт побери; ведь первый сценарий, который
он сделал для Лесажа, был просто хороший. Он был почти отличный, честное слово.
Это был первый сценарий, по которому мы сняли фильм, - ты, кажется, не видела -
была в школе или еще где-то. Я там играл молодого, очень одинокого фермера,
который живет вдвоем с отцом. Парень чувствует, что фермерская жизнь ему
ненавистна, они с отцом вечно бьются, чтобы заработать на хлеб, так что после
смерти отца он тут же продает скот и начинает строить великие планы - как он
поедет в большой город и будет там зарабатывать.
Зуи опять взял в руки снеговика, но трясти не стал, а только повернул подставку.
- Там были неплохие места, - сказал он. - Распродав коров, я то и дело бегаю на
выпас присмотреть за ними. И когда перед самым отъездом я иду прогуляться на
прощанье со своей девушкой - я ее веду прямиком на выпас. Потом, когда я уже
перебрался в большой город и поступил на работу, я все свободное время
околачиваюсь возле загонов для скота. А конец такой: на главной улице громадного
города, где мчатся сотни машин, одна машина делает левый поворот и превращается
в корову. Я бегу за ней прямо на красный свет - и гибну, затоптанный обезумевшим
стадом.
Он встряхнул снеговика.
- Может, там ничего особенного и не было - можно смотреть телевизор и стричь
ногти на ногах, - но, по крайней мере после репетиций не хотелось поскорее
смыться домой, чтобы никому на глаза не попадаться. Там была хоть какая-то
свежесть и своеобразие - не просто очередной расхожий сюжетец, кочующий по всем
сценариям. Поехал бы он, к чертовой матери, домой, поднакопил бы силенок. Всем
пора разъехаться по домам, черт побери. Мне до смерти надоело играть резонера в
жизни окружающих. Боже, ты бы посмотрела на Хесса и Лесажа, когда они обсуждают
новую постановку. Или вообще что-нибудь новое. Они счастливы, как поросята, пока
не появлюсь я. Я себя чувствую одним из тех зловещих подонков, против которых
всех предостерегал любимец Симора Чжуан-цзы: "Когда увидишь, что так называемый
мудрец ковыляет в твою сторону, берегись". - Он сидел неподвижно, глядя на
пляску снежинок. - Бывают минуты, когда я бы с радостью лег и помер, - сказал
он.
Фрэнни тем временем не сводила глаз с высвеченной солнцем пятна на ковре у
самого рояля, и губы ее заметно шевелились.
- Это так смешно, ты даже представить не можешь, - сказала она чуть-чуть
дрожащим голосом, и Зуи nocмотрел на нее. Она казалась еще бледнее оттого, что
губы у нее совсем не были подкрашены. - Все, что ты говоришь, напоминает мне все
то, что я пыталась сказать Лейну в субботу, когда он начал меня донимать.
Вперемежку с улитками, мартини и прочей снедью. Понимаешь, мы с тобой думаем не
совсем одинаково, но об одном и том же, мне кажется, и по одной и той же
причине. По крайней мере, похоже на то.
Тут Блумберг встал у нее на коленях и принялся кружиться на месте, чтобы улечься
поудобнее, как это часто делают собаки, а не кошки. Фрэнни положила руки ему на
спину, как бы не обращая на него внимания, но помогая и направляя, и продолжала:
- Я уже до того дошла, честное слово, что сказала вслух самой себе, как псих
ненормальный: "Если я еще хоть раз услышу от тебя хоть одно въедливое,
брюзгливое, неконструктивное слово, Фрэнни Гласс, то между нами все кончено -
все кончено". Некоторое время я держалась неплохо. Почти целый месяц, когда ктото
изрекал что-нибудь типично студенческое, надуманное и попахивающее
беспардонным эгоизмом или вообще выпендривался, я хоть держала язык за зубами. Я
ходила в кино, или в читальне просиживала целые дни, или принималась как
сумасшедшая писать статьи о комедии эпохи Реставрации или о чем-то в этом роде -
но я, по крайней мере, радовалась, что временно не слышу собственного своего
голоса. - Она потрясла головой. - Но вот однажды утром - хоп - и я опять
завелась с полоборота. Я всю ночь не спала, не помню почему, а в восемь у меня
была лекция по французской литературе, так что я в конце концов встала, оделась,
сварила себе кофе и пошла гулять по университетскому городку. Мне так хотелось
уехать на велосипеде ужасно далеко и надолго, но я боялась, что будет слышно,
как я вывожу велосипед со стоянки - вечно что-нибудь падает,- и я просто пошла в
аудиторию на литфаке, уселась и сижу. Сидела, сидела, потом встала и начала
писать цитаты из Эпиктета по всей доске. Я всю доску исписала - сама не знала,
что я столько помню. Слава богу, я успела все стереть, пока никто не вошел. Все
равно это было ребячество - Эпиктет меня бы просто возненавидел за это, но... -
Фрэнни запнулась. - Не знаю... Наверно, мне просто хотелось увидеть на доске имя
хорошего человека. В общем, с этого все и началось. Весь день я ко всем
придиралась. Придиралась к профессору Фаллону. Придиралась к Лейну, когда мы
говорили по телефону. Придиралась к профессору Тапперу. Все шло хуже и хуже. Я
даже к соседке по спальне стала придираться. Господи, бедняга Беверли, я стала
замечать, что она иногда глядит на меня будто в надежде, что я надумаю
перебраться в другую комнату, а на мое место переедет хоть мало-мальски
нормальный и приятный, человек, с которым можно жить в мире и спокойствии. Это
было просто ужасно! А хуже всего то, что я знала, какая я зануда, знала, что
нагоняю на людей тоску, иногда даже обижаю, - но я никак не могла остановиться!
Не могла перестать брюзжать, и все тут.
У Фрэнни был не на шутку расстроенный вид, она примолкла, пытаясь столкнуть вниз
топчущегося Блумберга.
- Но хуже всего было на занятиях, - решительно сказала она. - Это было хуже
всего. Понимаешь, я вбила себе в голову - и никак не могла выбросить, что
колледж - это еще одно фальшивое бессмысленное место в мире, созданное для
собирания сокровища на земле, и все такое. Бог мой, сокровище - это и есть
сокровище. Ну какая разница: деньги это, или культура, или просто знание? Мне
казалось, что все это - одно и то же, стоит только сорвать обертку - да так оно
и есть! И мне иногда кажется, что знание - во всяком случае, знание ради знания
- это хуже всего. Это самое непростительное, я уверена.
Фрэнни нервно, без всякой необходимости, отбросила волосы со лба левой рукой.
- Мне кажется, все это не так уж меня бы расстроило, если бы хоть один раз -
хоть разок - я от кого-нибудь услышала пусть самый маленький, вежливый,
мимолетный намек на то, что знание должно вести к мудрости, а иначе это просто
возмутительная трата времени, и все! Как бы не так! Во всем университете никогда
никто и не заикнется о том, что мудрость - это цель всякого познания. Даже само
слово "мудрость" и то почти не упоминается. А хочешь услышать что-то смешное?
Хочешь услышать что-то взаправду смешное? За четыре года в колледже - и это
чистая правда,- за все четыре года в колледже я всего один раз слышала слова
"мудрый человек", и это на первом курсе на лекции по политике! А знаешь откуда
оно выплыло? Говорили о каком-то старом придурковатом государственном деятеле,
который сколотил состояние на бирже, а потом отправился в Вашингтон и стал
советником президента Рузвельта! Ты только подумай, а? Почти за четыре года в
колледже! Я не говорю, что такое случается со всяким, но меня эти мысли так
огорчают, что взяла бы и умерла.
Она замолчала и, по всей видимости, вспомнила об интересах Блумберга. Губы ее
так побледнели, что казались едва заметными на бледном лице. И они были покрыты
мелкими трещинками.
Зуи давно уже не сводил с нее глаз.
- Я хотел тебя спросить, Фрэнни, - неожиданно сказал он. Он снова отвернулся к
столу, нахмурился и встряхнул снеговика. - Как по-твоему, что ты делаешь с
Иисусовой молитвой? - спросил он. - Именно это я пытался выяснить вчера вечером.
Пока ты меня не послала подальше. Ты говоришь про собирание сокровищ - деньги,
имущество, культура, знания и прочее, и прочее. А ты, непрерывно повторяя
Иисусову молитву - нет, ты дай мне договорить, пожалуйста, - непрерывно повторяя
Иисусову молитву, не собираешь ли ты тоже сокровище в своем роде? И это нечто
можно точно так же пустить в оборот, до последнего треклятого кусочка, как и те,
другие, более материальные вещи? Или то, что это - молитва, так уж меняет дело?
Я хочу спросить, неужели для тебя все дело заключается в том, по какую сторону
человек складывает свое сокровище - здесь или там? Там, где воры не подкапывают
и не крадут, и так далее?12 Значит, вся разница только в этом? Погоди минуточку,
пожалуйста, дай мне кончить, и все.
Несколько секунд он просидел, глядя на маленькую бурю в стеклянном шаре. Потом:
- В твоем отношении к этой молитве есть что-то такое, отчего меня мороз по коже
подирает, если хочешь знать правду. Ты думаешь, что я хочу заставить тебя
бросить молитву. Не знаю, хочу я или не хочу - это вопрос спорный, но я очень
хотел бы, чтобы ты мне объяснила, из каких соображений, черт возьми, ты ее
твердишь?
Он сделал паузу, но не настолько длинную, чтобы Фрэнни успела вставить слово.
- Если рассуждать, сообразуясь с элементарной логикой, то, насколько я понимаю,
нет ни малейшей разницы между человеком, который жаждет материальных сокровищ -
пусть даже интеллектуальных сокровищ, - и человеком, который жаждет сокровищ
духовных. Как ты сама сказала, сокровище есть сокровище, черт бы его побрал, и
мне сдается, что девяносто процентов ненавидевших мир святых, о которых мы знаем
из священной истории, были, по сути дела, такими же непривлекательными
стяжателями, как и все мы.
Фрэнни сказала ледяным тоном, насколько ей позволила легкая дрожь в голосе:
- Теперь уже можно тебя перебить, Зуи? Зуи поставил на место снеговика и
принялся играть карандашом.
- Да, да. Перебивай, сказал он.
- Я знаю все, о чем ты говоришь. Ты не сказал ничего такого, о чем бы я сама не
думала. Ты говоришь, что я хочу получить что-то от Иисусовой молитвы, - значит,
я такая же стяжательница, по твоим словам, как и те, кто хочет соболье манто,
или жаждет славы, или мечтает, чтобы из него так и пер какой-нибудь дурацкий
престиж. Я все это знаю! Господи, неужели ты меня считаешь такой идиоткой?
Ей так мешала дрожь в голосе, что она почти не могла говорить.
- Ну-ну, успокойся, успокойся.
- Не могу я успокоиться! Ты меня совершенно вывел из себя! По-твоему, что я
делаю здесь, в этой дурацкой комнате: худею как сумасшедшая, довожу Бесси и Леса
чуть ли не до истерики, ставлю дом вверх дном, и все такое? Неужели ты не
понимаешь, что у меня хватает ума волноваться из-за тех причин, которые
заставляют меня творить эту молитву? Это же меня и мучает. И то, что я чересчур
привередлива в своих желаниях - то есть мне нужно просветление или душевный
покой вместо денег, или престижа, или славы, - вовсе не значит, что я не такая
же эгоистка и не ищу своей выгоды, как все остальные. Да я еще хуже, вот что! И
я не нуждаюсь в том, чтобы великий Захария Гласс мне об этом напоминал!
Тут голос у нее заметно прервался, и она снова стала очень внимательна к
Блумбергу. До слез, судя по всему, было недалеко, если они еще не полились.
Зуи сидел за столом и, сильно нажимая на карандаш, заштриховывал букву "о" на
обратной стороне промокашки, где была напечатана какая-то реклама. Некоторое
время он продолжал это занятие, а потом бросил карандаш рядом с чернильницей. Он
взял свою сигару, которая лежала на краю медной пепельницы, там оставался окурок
сантиметров в пять. Зуи глубоко затянулся, словно это была трубка от
кислородного аппарата в мире, лишенном кислорода. Потом как бы через силу он
снова взглянул на Фрэнни.
- Хочешь, я попробую соединить тебя с Бадди по телефону сегодня вечером? -
спросил он. - Мне кажется, тебе нужно поговорить с кем-то - а я тут ни к черту
не гожусь.
Он ждал ответа, не спуская с нее глаз.
- Фрэнни! Скажи, хочешь?
Фрэнни не поднимала головы. Казалось, что она ищет у Блумберга блох, так
тщательно она перебирала пальцами пряди шерсти... На самом деле она уже плакала,
только как бы про себя: слезы текли, но не было слышно ни звука. Зуи смотрел на
нее целую минуту, если не дольше, а потом сказал, не то чтобы ласково, но
ненавязчиво:
- Фрэнни. Ты хочешь, чтобы я дозвонился до Бадди?
Она покачала головой, но не подняла глаз. Она продолжала искать блох. Немного
погодя она ответила на вопрос Зуи, но довольно неясно.
- Что? - спросил Зуи. Фрэнни повторила свои слова.
- Я хочу поговорить с Симором, - сказала она.
Зуи еще некоторое время смотрел на нее, и лицо его совершенно ничего не
выражало, разве что капельки пота выступили на его длинной и определенно
ирландской верхней губе. Потом, со свойственной ему резкостью, он отвернулся к
столу и опять стал заштриховывать букву "о". Но почти тут же бросил карандаш. Он
неторопливо, по сравнению с его обычными темпами, встал из-за стола и, прихватив
с собой окурок сигары, занял прежнюю позицию у окна, поставив ногу на
подоконник. Мужчина повыше, с более длинными ногами - взять хотя бы любого из
его братьев, - мог бы поставить ногу на подоконник с большей легкостью. Но зато,
когда Зуи уже сделал это усилие, можно было подумать, что он застыл в
танцевальной позиции.
Мало-помалу он позволил себе отвлечься, а затем его всерьез захватила маленькая
сценка, которая во всей своей первозданности, не испорченная сценаристами,
режиссерами и продюсерами, разыгрывалась пятью этажами ниже, на другой стороне
улицы. Перед частной женской школой рос развесистый клен - одно из четырех или
пяти деревьев на той, более выигрышной, стороне улицы, и в данный момент за этим
кленом пряталась девчушка лет семи-восьми. На ней была темно-синяя курточка и
берет, очень похожий по оттенку на красное одеяло в комнате Ван Гога в Арле. С
наблюдательного пункта Зуи этот беретик мог сойти за пятно краски. Футах в
пятнадцати от девочки ее собачка - молоденькая такса в зеленом кожаном ошейнике
с поводком - вынюхивала ее следы; песик носился кругами как оголтелый, таща за
собой поводок. По-видимому, потеряв хозяйку, он не в силах был вынести эту муку,
и когда наконец он уловил ее запах, он был уже на пределе отчаяния. Радость
обоих при встрече не поддавалась описанию. Таксик негромко взвизгнул, потом
распластался перед ней, трепеща от восторга, а хозяйка, что-то крича, быстро
перешагнула через ограждавшую дерево проволоку и подхватила его на руки. Она
долго хвалила его понятными только участникам игры словами, потом опустила его
на землю, взяла в руки поводок, оба весело побежали к западу, в сторону Пятой
авеню и парка, и скрылись из виду. Зуи машинально взялся рукой за раму окна,
словно собираясь поднять ее и посмотреть вслед уходящим. Но в этой руке у него
оказалась сигара, и он упустил момент. Он затянулся сигарой.
- Черт побери, - сказал он. - Есть же славные вещи на свете - понимаешь, славные
вещи. Какие же мы идиоты, что так легко даем сбить себя с толку. Вечно, вечно,
вечно, что бы с нами ни случилось, черт побери, мы все сводим обязательно к
своему плюгавенькому маленькому "я".
Как раз в эту минуту Фрэнни у него за спиной высморкалась простодушно и
старательно, и звук оказался значительно громче, чем можно было ожидать от столь
утонченного и хрупкого на вид органа. Зуи обернулся и посмотрел на нее не без
осуждения.
Фрэнни, комкая несколько листков "Клинекса", взглянула на него.
- Ну извини меня, - сказала она. - Уже и высморкаться нельзя?
- Ты кончила?
- Да, кончила! Господи, что за семейка. Если тебе нужно всего лишь высморкаться,
ты просто жизнью рискуешь.
Зуи отвернулся к окну. Он коротко затянулся, скользя взглядом по бетонным
блокам, из которых была сложена школа.
- Бадди как-то, года два назад, высказал мне довольно здравую мысль, - сказал
он. - Надо бы только вспомнить про что.
Он замолчал. И Фрэнни, все еще не расставаясь со своим "Клинексом", взглянула на
него. Когда Зуи делал вид, что ему трудно что-то вспоминать, эти паузы неизменно
вызывали у его сестер и братьев живой интерес, даже могли сойти за развлечение.
Как правило, он просто притворялся, что вспоминает. Почтя всегда это был прием,
вошедший в привычку за те пять поучительных лет, когда он был диктором "Умного
ребенка", и, стараясь не выдать свою несколько противоестественную способность
цитировать мгновенно и по большей части дословно почти все, что он когда-либо
читал или даже слышал, если это его интересовало, он выработал манеру, подражая
другим детям, участвовавшим в программе, морщить лоб и делать вид, что хочет
выиграть время. И сейчас он тоже наморщил лоб, но начал говорить намного раньше,
чем обычно в подобных случаях, как будто почувствовал, что Фрэнни, его давнишняя
партнерша, раскусила его трюк.
- Он сказал, что мужчина должен быть способен на все: и если он лежит у подножия
холма с перерезанной глоткой, медленно истекая кровью, и мимо пройдет красивая
девушка или старуха с прекрасным кувшином, который покоится в совершенном
равновесии у нее на голове, он должен найти в себе силы приподняться на локте и
следить за кувшином, покуда тот не скроется, целый и невредимый, за вершиной
холма.. Он обдумал сказанное, затем негромко фыркнул.
- Хотел бы я видеть, как это у него получится, подонок он этакий. - Он затянулся
сигарой. - В нашем семействе каждый получает свою религию в отдельной
упаковке, - прибавил он тоном, начисто лишенным благоговения. - Уолт был
настоящим фанатиком. Уолт и Бу-Бу были самыми ярыми приверженцами религии в
нашей семье...
Он затянулся сигарой, как будто стараясь отпугнуть удовольствие, которого не
хотел испытывать.
- Уолт как-то сказал Уэйкеру, что в нашем семействе, должно быть, каждый накопил
черт знает сколько дурной кармы за свои прошлые воплощения. Уолт создал свою
теорию: что религиозная жизнь, со всеми сопутствующими мучениями, насылается
Богом на тех людей, у которых хватает нахальства обвинять его в том, что он
создал такой гнусный мир.
С дивана раздался негромкий смех, выражавший одобрение присутствующих.
- Этого я никогда не слыхала, - сказала Фрэнни. - А какие религиозные взгляды у
Бу-Бу? Я не знала, что они у нее есть.
Зуи немного помолчал, потом сказал:
- Бу-Бу? Бу-Бу уверена, что мир сотворил мистер Эш. Она это прочла в "Дневнике"
Килверта. Детишек в приходской школе Килверта спросили, кто сотворил мир, и один
малыш ответил: "Мистер Эш".
Фрэнни выразила свой восторг довольно громко. Зуи обернулся, посмотрел на нее и
- "непредсказуемый" молодой человек! - скорчил очень кислую мину, как будто
внезапно отрекся от всяких проявлений неуместной веселости. Он снял ногу с
подоконника, опустил окурок сигары в пепельницу на письменном столе и отошел от
окна. Он медленно двинулся по комнате, засунув руки в карманы, но все же
направляясь в какое-то определенное место.
- Пора мне отсюда убираться. Я приглашен к ленчу, - и тут же наклонился,
неторопливо и по-хозяйски всматриваясь в глубину аквариума. Потом настойчиво
постучал ногтем по стеклу.
- Стоит мне отвернуться на пять минут, как все морят моих черных моллинезий
голодом. Надо было взять их с собой в колледж. Я же знал.
- Ой, Зуи. Ты это повторяешь пять лет подряд. Пошел бы и купил новых.
Зуи продолжал стучать по стеклу.
- Все вы, школьные ничтожества, одним миром мазаны. Жесткие, как гвозди. Это,
брат, не простые черные моллинезий. Это родные существа.
Сказав это, он снова растянулся на ковре, уместившись благодаря своей худобе в
довольно узком пространстве между настольным радиоприемником "Штромберг-Карлсон"
и набитым до отказа кленовым стеллажом для журналов. И снова Фрэнни были видны
только каблуки и подошвы его ботинок. Однако не успел он улечься, как тут же
снова сел, и его голова и шея внезапно выскочили из-под прикрытия - эффект был
жутковато-комический, вроде трупа, выпадающего из шкафа.
- Молитва идет полным ходом, а? - сказал он. И снова исчез из виду. С минуту он
молчал. А потом, с таким сверхизысканным акцентом, что слова едва можно было
разобрать: - Нельзя ли с вами перекинуться парой слов, мисс Гласс, если не
возражаете?
На это с дивана ответили отчетливо зловещим молчанием.
- Тверди свою молитву, если хочешь, или возись с Блумбергом, или кури вволю,
только обеспечь мне пять минут нерушимого молчания, сестренка. И, если это
возможно, никаких слез. О'кей? Ты слышишь?
Фрэнни ответила не сразу. Она поджала ноги, укрытые пледом. И покрепче прижала к
себе спящего Блумберга.
- Я тебя слышу, - сказала она и подобрала ноги еще больше, как в крепости
поднимают подъемный мост, готовясь к осаде. Она помолчала, потом заговорила
снова: - Можешь говорить все, что тебе угодно, только без оскорблений. Сегодня
утром я просто не готова к взбучке. Понятно?
- Никаких взбучек, никаких взбучек, сестренка. И я никого никогда не
оскорбляю. - Руки у него были благочестиво скрещены на груди. - О, порой я
немного резок, да, если на то есть повод. Но оскорблять - нет, никогда. Я лично
всегда полагал, что самый лучший способ ловить мух...
- Я серьезно говорю, Зуи, - сказала Фрэнни, обращаясь более или менее к его
ботинкам. - Кстати, я хотела бы, чтобы ты сел. Каждый раз, как здесь учиняются
адские скандалы, прямо смешно, что все это доносится именно с того места, где ты
лежишь. И на этом месте всегда лежишь именно ты. А ну-ка, сядь, пожалуйста.
Зуи закрыл глаза.
- К счастью, я знаю, что ты шутишь. В глубине души ты этого не думаешь. Мы с
тобой в глубине души знаем, что это единственный кусочек священной земли во всем
этом проклятом доме с привидениями. Как раз в этом месте я держал своих
кроликов. А они были святые кролики, оба. По сути дела, это были два
единственных кролика-отшельника в целом...
- Да перестань ты! - сказала Фрэнни, явно нервничая. - И если хочешь что-то
сказать, начинай. Я только прошу, чтобы ты хоть чуть-чуть помнил о такте, я себя
сейчас так плохо чувствую - вот и все. Ты - самый бестактный человек из всех,
кого я знаю, это точно.
- Бестактный? Ничего подобного. Откровенный - да. Темпераментный - да. Пылкий.
Жизнерадостный, может быть, излишне. Но никто никогда не...
- Я сказала: бестактный! - перебила его Фрэнни довольно горячо, но рассмешить
себя она не давала. - Попробуй только заболей как-нибудь и пойди сам себя
навести, тогда ты поймешь, какой ты бестактный! Когда кому-нибудь не по себе, то
ты - самое невыносимое существо, какое я знала в своей жизни. Стоит только
чихнуть, знаешь, как ты себя ведешь? Каждый раз, как окажешься поблизости, ты
смотришь на человека, как враг. Ты абсолютно не способен сочувствовать, ты -
самый бесчувственный человек на свете. Да, самый!
- Ладно, ладно, ладно, - сказал Зуи, не открывая глаз. - Нет, брат, совершенства
на земле. - Чуть смягчив и сделав повыше свой голос, он без напряжения, не
переходя на фальцет, продемонстрировал Фрэнни хорошо знакомую манеру их матери,
и, как всегда, очень похоже.
- Мы сгоряча говорим такое, молодая леди, что вовсе не собирались говорить и о
чем назавтра придется очень пожалеть.
Потом он неожиданно
...Закладка в соц.сетях
