Жанр: Драма
Повести о глассах
...ову
блестящая мысль. Я поставил поднос на пол. Я повернулся к шкафчику с напитками и
взял початую бутылку виски. Я взял стакан и налил себе, пожалуй нечаянно, по
крайней мере, пальца на четыре этого виски. Бросив на стакан молниеносный, хотя
и укоризненный взгляд, я, как истинный прожженный герой ковбойского фильма,
одним махом опрокинул стакан. Скажу прямо, что об этом деле я до сих пор без
содрогания вспомнить не могу. Конечно, мне было всего двадцать три года, и я
поступил так, как в данных условиях поступил бы любой другой здоровый балбес
двадцати трех лет. Но суть вовсе не в этом. Суть в том, что я, как говорится,
непьющий. От одной унции виски меня либо начинает выворачивать наизнанку, либо я
начинаю искать еретиков среди присутствующих. Бывало, что после двух унций я
сваливался замертво.
Но этот день был, выражаясь крайне мягко, не совсем обычным, и я помню, что
когда я взял поднос и стал выходить из кухни, я никакой внезапной метаморфозы в
себе на заметил. Казалось только, что в желудке данного субъекта начинается
сверхъестественная генерация тепла, и все.
Когда я внес поднос в комнату, я не заметил никаких особых изменений и в
поведении гостей, кроме ободряющего факта, что дядюшка невестиного отца
присоединился к ним. Он утопал в глубоком кресле, когда-то облюбованном моим
покойным бульдогом. Его маленькие ножки были скрещены, волосы прилизаны, жирное
пятно на лацкане также заметно, и - чудо из чудес! - его сигара дымилась. Мы
приветствовали друг друга еще более пылко, словно наши периодические расставания
были слишком долгими, и терпеть их никакого смысла нет.
Лейтенант все еще стоял у книжной полки. Он перелистывал какую-то книжку и, повидимому,
был совершенно поглощен ею. (Я так и не узнал, что это была за книга.)
Миссис Силсберн уже явно пришла в себя, вид у нее был свежий, а толстый слой
грима нанесен заново. Она сидела на кушетке, отодвинувшись в самый угол от
дядюшки невестиного отца. Она перелистывала журнал.
- О, какая прелесть! - сказала она "гостевым" голосом, увидев поднос, который я
только что поставил на столик. Она улыбнулась мне со светской любезностью.
- Я налил только чуточку джина, - соврал я, размешивая питье в кувшине.
- Тут стало так прохладно, так чудесно, - сказала миссис Силсберн. - Кстати,
можно вам задать один вопрос?
И она отложила журнал, встала и, обойдя кушетку, подошла к письменному столу.
Подняв руку, она коснулась кончиком пальца одной из фотографий. - Кто этот
очаровательный ребенок? - спросила она.
Под мерным непрерывным воздействием кондиционированного воздуха, в
свеженаложенном гриме она уже больше не походила на измученного заблудившегося
ребенка, каким она казалась под жарким солнцем у дверей кафе на Семьдесят
девятой улице. Теперь она разговаривала со мной с тем сдержанным изяществом,
которое было ей свойственно, когда мы сели в машину около дома невестиной
бабушки, тогда она еще спросила, не я ли Дикки Бриганза.
Я перестал мешать коктейль и подошел к ней. Она уперлась лакированным ноготком и
в фотографию, вернее, в девочку из группы ребят, выступавших по радио в 1929
году. Мы, всемером, сидели у круглого стола; перед каждым стоял микрофон.
- В жизни не видела такого очаровательного ребенка, - сказала миссис Силсберн, -
знаете, на кого она немножко похожа? Особенно глаза и ротик.
Именно в эту минуту виски - не все, а примерно с один палец - уже начало на меня
действовать, и я чуть не ответил: "На Дикки Бриганзу", но инстинктивная
осторожность взяла верх. Я кивнул головой и назвал имя той самой киноактрисы, о
которой невестина подружка еще раньше упоминала в связи с девятью хирургическими
швами.
Миссис Силсберн удивленно посмотрела на меня:
- Разве она тоже участвовала в программе "Умный ребенок?"
- Ну как же. Два года подряд. Господи боже, конечно участвовала. Только под
настоящей своей фамилией. Шарлотта Мэйхью.
Теперь и лейтенант стоял позади меня, справа, и тоже смотрел на фотографию.
Услыхав театральный псевдоним Шарлотты, он отошел от книжной полки - взглянуть
на фотографию.
- Но я не знала, что она в детстве выступала по радио! - сказала миссис
Силсберн. - Совершенно не знала! Неужели она и в детстве была так талантлива?
- Нет, она больше шалила. Но пела не хуже, чем сейчас. И потом она удивительно
умела подбадривать остальных. Обычно она сидела рядом с моим братом, с Симором,
у стола с микрофонами, и как только ей нравилась какая-нибудь его реплика, она
наступала ему на ногу. Вроде как пожимают руку, только она пожимала ногу.
Во время этого краткого доклада я опирался на спинку стула, стоявшего у
письменного стола. И вдруг мои руки соскользнули - так иногда соскальзывает
локоть, опирающийся на стол или на стойку в баре. Я потерял было равновесие, но
сразу выпрямился, и ни миссис Силсберн, ни лейтенант ничего не заметили. Я
сложил руки на груди.
- Случалось, что в те вечера, когда Симор был особенно в форме, он даже шел
домой прихрамывая. Честное слово! Ведь Шарлотта не просто пожимала его ногу, она
наступала ему на пальцы изо всей силы. А ему хоть бы что. Он любил, когда ему
наступали на ноги. Он любил шаловливых девчонок.
- Ах, как интересно! - сказала миссис Силсберн. - Но я понятия не имела, что она
тоже участвовала в радиопередачах.
- Это Симор ее втянул, - сказал я. - Она дочка остеопата, жили они в нашем доме,
на Риверсайд-Драйв. - Я снова оперся на спинку стула и всей тяжестью навалился
на нее отчасти для сохранения равновесия, отчасти чтобы принять позу старого
мечтателя у садовой ограды. Звук моего голоса был удивительно приятен мне
самому.
- Мы как-то играли в мячик... Вам интересно послушать?
- Да! - сказала миссис Силсберн.
- Как-то после школы мы с Симором бросали мяч об стенку дома, и вдруг кто-то -
потом оказалось, что это была Шарлотта, - стал кидать в нас с двенадцатого этажа
мраморными шариками. Так мы и познакомились. На той же неделе мы привели ее на
радио. Мы даже не знали, что она умеет петь. Нам просто понравился ее прекрасный
нью-йоркский выговор. У нее было произношение обитателей Дикман-стрит.
Миссис Силсберн засмеялась тем музыкальным смехом, который наповал убивает
любого чуткого рассказчика, и трезвого, как стеклышко, и не совсем трезвого.
Очевидно, она только и ждала, чтобы я кончил, - ей не терпелось задать
лейтенанту мучивший ее вопрос.
- Скажите, на кого она похожа? - спросила она настойчиво. - Особенно рот и глаз.
Кого она напоминает?
Лейтенант посмотрел на нее, потом на фотографию.
- Вы хотите сказать - на этой фотографии? В детстве? Или теперь, в кино? О чем
вы говорите?
- Да, пожалуй, и тогда, и теперь. Но особенно на этой фотографии.
Лейтенант рассматривал фотографию довольно сурово, как мне показалось, словно он
никоим образом не одобрял, что миссис Силсберн - женщина и притом
невоеннообязанная - заставила его изучать какую-то фотографию.
- На Мюриель, - сказала он отрывисто. - Похожа тут на Мюриель. И волосы, и все.
- Вот именно! - сказала миссис Силсберн. Она обернулась ко мне: - Да, именно не
нее! - повторила она. - Вы знакомы с Мюриель? Я хочу сказать - вы ее видели в
такой прическе, знаете, волосы заколоты таким пышным...
- Я только сегодня впервые увидел Мюриель, - сказал я.
- Тогда просто поверьте мне на слово. - И миссис Силсберн выразительно постучала
по фотографии указательным пальцем. - Эта девочка могла бы быть двойником.
Мюриель в те годы. Как две капли воды.
Виски упорно одолевало меня, и я никак не мог воспринять эту информацию
полностью и, уж конечно, не мог предугадать все возможные выводы из нее. Я
вернулся к столику - чересчур, должно быть, стараясь идти по прямой, и снова
стал перемешивать коктейль. Когда я очутился по соседству с дядей невестиного
отца, он, стараясь привлечь мое внимание, приветствовал мой приход, но я был
настолько поглощен высказанным предположением о сходстве Мюриель с Шарлоттой,
что не ответил ему. Кроме того у меня немного кружилась голова. Появилось
неудержимое желание смешивать коктейль, сидя на полу, но я удержался.
Минуты две спустя, когда я начал разливать напиток, миссис Силсберн снова
обратилась ко мне с вопросом. Она почти что пропела его, так мелодично прозвучал
ее голос:
- Скажите, а это будет очень-очень нехорошо с моей стороны, если я спрошу про
тот случай, о котором упоминала миссис Бервик? Я про те девять швов, помните,
она рассказывала? Ваш брат, наверно, нечаянно толкнул ее или как?
Я поставил кувшин - он мне показался необычайно тяжелым и неудобным - и
посмотрел на нее. Как ни странно, несмотря на легкое головокружение, я
почувствовал, что даже дальние предметы ничуть не туманятся в глазах. Наоборот,
миссис Силсберн, стоявшая в центре комнаты, назойливо, словно в фокусе,
выделялась из всего окружающего.
- Кто такая миссис Бервик? - спросил я.
- Моя жена, - ответил лейтенант несколько отрывисто. Он смотрел на меня, словно
комиссия из одного человека, призванная проверить, почему я так медленно наливаю
коктейль.
- Да, да, конечно, - сказал я.
- Что это было - несчастный случай? - настаивала миссис Силсберн. - Он ведь не
нарочно? Или нарочно?
- Что за чушь, миссис Силсберн!
- Как вы сказали? - холодно бросила она.
- Простите. Не обращайте внимания. Я немного опьянел. Выпил на кухне лишнее,
минут пять назад.
Я вдруг оборвал себя и резко повернулся. В коридоре под знакомыми решительными
шагами загудел не покрытый ковром пол. Шаги стремительно двигались, надвигались
на нас - и через миг невестина подружка влетела в комнату.
Она ни на кого не взглянула:
- Дозвонилась наконец, - сказала она удивительно ровным голосом, без малейшего
нажима, - чуть ли не час дозванивалась. - Лицо у нее напряглось, покраснело -
вот-вот лопнет. - Холодное? - спросила она и, не останавливаясь, не ожидая
ответа, подошла к столику. Она схватила тот единственный стакан, который я успел
налить, и жадно, залпом выпила его. - В жизни не бывала в такой жаркой
комнате, - сказала она, ни к кому не обращаясь и ставя пустой стакан. Она тут же
схватила кувшин и снова налила стакан до половины, громко звякая кубиками льда.
Миссис Силсберн сразу оказалась у столика.
- Что они сказали? - нетерпеливо спросила она. - Вы говорили с Рэей?
Невестина подружка сначала выпила, поставила стакан и потом сказала: - Я со
всеми говорила. - И слова "со всеми" она подчеркнула сердито, хотя и без обычной
для нее театральности. Взглянув сначала на миссис Силсберн, потом на меня, а
потом - на лейтенанта, она добавила: - Можете успокоиться - все хорошо и
благополучно.
- Что это значит? Что случилось? - строго спросила миссис Силсберн.
- А то и значит. Жених уже не страдает от счастья.
В голосе невестиной подружки снова появились привычные ударения.
- Как это? C кем ты говорила? - спросил лейтенант. - Ты говорила с миссис
Феддер?
- Я же сказала: я разговаривала со всеми. Со всеми, кроме этой прелестной
невесты. Она сбежала с женихом. - Невестина подружка посмотрела на меня. -
Сколько сахару вы плюхнули в это питье? - раздраженно спросила она. - Вкус
такой, будто...
- Сбежала? - ахнула миссис Силсберн, прижимая руки к груди.
Невестина подружка только взглянула на нее:
- А вам-то что? Не волнуйтесь, дольше проживете!
Миссис Силсберн безвольно опустилась на кушетку. И я, кстати сказать, тоже. Я не
спускал глаз с невестиной подружки, и миссис Силсберн тоже неотрывно глядела на
нее.
- Видно, он тоже сидел у них на квартире, когда они туда приехали. Мюриель вдруг
схватила чемоданчик, и они тут же уехали, вот и все. - Невестина подружка
выразительно пожала плечами. Взяв стакан, она допила его до дна. - Во всяком
случае, всех нас приглашают на свадьбу. Или, как это там называется, когда жених
с невестой уж скрылись. Насколько я поняла, там уже целая куча народу. И у всех
по телефону голоса такие веселые.
- Ты сказала, что говорила с миссис Феддер. Она-то что тебе сказала? - спросил
лейтенант.
Невестина подружка довольно загадочно покачала головой:
- Она изумительна! Боже, какая женщина! Говорила совершенно спокойным голосом.
Насколько я поняла по ее словам, этот самый Симор обещал посоветоваться с
психоаналитиком, чтобы как-то выправиться. - Она снова пожала плечами: - Кто его
знает? Может, все и утрясется. Я слишком обалдела, не могу думать. - Она
смотрела на мужа: - Пойдем отсюда. Где твоя шапчонка?
Не успел я опомниться, как невестина подружка, лейтенант и миссис Силсберн
гуськом пошли к выходу, а я, хозяин дома, замыкал шествие. Я уже сильно
пошатывался, но никто не обернулся, а потому они и не заметили, в каком я
состоянии.
Я услыхал, как миссис Силсберн спросила невестину подружку:
- Вы заедете туда?
- Право, не знаю, - услышал я ответ, - если и заедем, так только на минуту.
Лейтенант вызвал лифт, и все трое, как каменные, уставились на шкалу указателя.
Казалось, слова стали лишними. Я стоял в дверях квартиры, в нескольких шагах от
лифта, бессмысленно глядя вперед. Дверцы лифта открылись, я громко сказал "до
свидания", и все трое разом повернули головы. "До свидания! До свидания!" -
проговорили они, а невестина подружка крикнула: "Спасибо за угощенье!" - и
дверца захлопнулась.
Неверными шагами я возвратился в свою квартиру, пытаясь на ходу расстегнуть
куртку или как-нибудь стянуть ее.
Мое возвращение в комнату восторженно приветствовал единственный оставшийся
гость - я совсем забыл про него. Когда я вошел, он поднял мне навстречу до краев
налитый стакан. Более того, он буквально помавал стаканом, кивая при этом
головой в мою сторону и ухмыляясь, словно наконец наступил тот долгожданный
счастливейший миг, по которому мы с ним так стосковались. Я никак не мог
ответствовать ему такой же улыбкой. Однако помню, что я его похлопал по плечу.
Потом я тяжело опустился на кушетку прямо против него, и мне наконец удалось
расстегнуть куртку.
- А вас есть дом? - спросил я его. - Кто за вами ухаживает? Голуби в парке, что
ли?
В ответ на столь провокационные вопросы мой гость снова с необыкновенным пылом
поднял в мою честь стакан, держа его так, словно это была пивная кружка. Я
закрыл глаза и лег на кушетку, задрав ноги и вытянувшись. Но от этого комната
закружилась каруселью. Я снова сел, рывком опустив ноги на пол, и от резкого
движения чуть не потерял равновесия, пришлось схватиться за столик, чтобы не
упасть. Минуту-другую я сидел, согнувшись, закрыв глаза. Потом, не вставая,
потянулся к кувшину и налил стакан, расплескивая питье с кубиками льда по столу
и по полу. Я посидел немного с полным стаканом в руке и, не сделав ни глотка,
поставил его прямо в лужицу посреди столика.
- Рассказать вам, откуда у Шарлотты те девять швов? - спросил я внезапно. Мне
казалось, что голос у меня звучит совершенно нормально. - Мы жили на озере.
Симор написал Шарлотте, пригласил ее приехать к нам в гости, и наконец мать ее
отпустила. И вот как-то она села посреди дорожки - погладить котенка нашей БуБу,
а Симор бросил в нее камнем. Ему было двенадцать лет. Вот и все. А бросил он
в нее потому, что она с этим котенком на дорожке была чересчур хорошенькая. И
все это поняли, черт меня дери: и я, и сама Шарлотта, и Бу-Бу, и Уэйкер, и Уолт.
Вся семья.
Я уставился на оловянную пепельницу, стоявшую на столике.
- Шарлотта ни разу в жизни не напомнила ему об этом. Ни одного разу.
Я посмотрел на своего гостя, словно ожидая, что он начнет возражать, назовет
меня лгуном. Конечно, я лгал. Шарлотта так и не поняла, почему Симор бросил в
нее камень. Но мой гость ничего не оспаривал. Напротив. Он ободряюще улыбался
мне, словно любое слово, какое я сейчас скажу, для него будет непреложной
истиной. Но я все же встал и вышел из комнаты. Помню, что, уходя, я чуть было не
вернулся и не поднял с пола два кубика льда, но это предприятие казалось
настолько сложным, что я проследовал дальше в коридор. Проходя мимо кухни, я
снял, вернее стащил, куртку и бросил ее на пол. В ту минуту мне казалось, что
именно в этом месте я всю жизнь оставлял свою одежду.
В ванной я немного постоял над корзиной с бельем, обдумывая, взять или не взять
дневник Симора, читать его дальше или нет. Не помню, какие аргументы я выдвигал
"за" и "против", но в конце концов я открыл корзину и вытащил дневник. Я снова
сел с ним на край ванны и перелистывал страницы, пока не дошел до последней
записи Симора:
"Один из солдат только что опять звонил в справочную аэропорта. Если и дальше
будет проясняться, мы к утру сможем вылететь. Оппенгейм сказал: нечего сидеть
как на иголках. Звонил Мюриель, все объяснил. Было очень странно. Она подошла к
телефону и все говорила: "Алло! Алло!" А я потерял голос. Она чуть не повесила
трубку. Хоть бы успокоиться немного. Оппенгейм решил поспать, пока не вызовут
наш рейс. Надо бы и мне выспаться, но я слишком взвинчен. Я ей звонил главным
образом, чтобы упросить, умолить ее просто уехать со мной вдвоем и где-нибудь
обвенчаться. Слишком я взвинчен, чтобы быть на людях. Мне кажется, что сейчас -
мое второе рождение. Святой, священный день. Слышимость была такая ужасная, да и
я еле-еле мог говорить, когда нас соединили. Как страшно, когда говоришь: я тебя
люблю, а на другом конце тебе в ответ кричат: "Что? Что?" Весь день читал
отрывки из Веданты. "Брачующиеся должны служить друг другу. Поднимать,
поддерживать, учить, укреплять друг друга, но более всего служить друг другу.
Воспитывать детей честно, любовно и бережно. Дитя - гость в доме, его надо
любить и уважать, но не властвовать над ним, ибо оно принадлежит богу". Как это
изумительно, как разумно, как трудно и прекрасно и поэтому правдиво. Впервые в
жизни испытывают радость ответственности. Оппенгейм уже дрыхнет. Надо бы и мне
заснуть. Не могу - кто-нибудь должен бодрствовать вместе со счастливым
человеком.
Я только раз прочел эту запись, закрыл дневник, отнес его в спальню и бросил в
саквояж Симора, лежавший на диванчике у окна. И потом я упал, вернее, сам
повалился на ближайшую кровать. Мне показалось, что я уснул или потерял сознание
еще раньше, чем коснулся постели.
Когда я часа через полтора проснулся, у меня раскалывалась голова и во рту все
пересохло. В спальне было почти темно. Помню, что я довольно долго сидел на краю
кровати. Потом, мучимый жаждой, я встал и медленно побрел в другую комнату,
надеясь, что там, в кувшине на столике, еще осталось что-нибудь мокрое и
холодное.
Мой последний гость, очевидно, сам выбрался из квартиры. Только пустой стакан и
сигара в оловянной пепельнице напоминали о его существовании. Я до сих пор
думаю, что окурок этой сигары надо было тогда же послать Симору - все свадебные
подарки обычно бессмысленны. Просто окурок сигары в небольшой, красивой
коробочке. Можно бы еще приложить чистый листок бумаги вместо объяснения.
Зуи
Перевод: Р. Райт-Ковалева
Считается, что факты, которыми располагаешь, говорят сами за себя, но мне
кажется, что в данном случае они даже несколько более вульгарны, чем это обычно
свойственно фактам. В противовес мы прибегаем к неувядающему и увлекательному
приему: традиционному авторскому предисловию. Вступление, которое я задумал,
столь торжественно и многословно, что такое и в страшном сне не приснится, и
вдобавок ко всему, в нем слишком много мучительно личного. И если мне особенно
повезет и у меня что-то получится, то по воздействию это можно сравнить только с
принудительной экскурсией по машинному отделению, которую я веду в качестве
экскурсовода, облаченный в старомодный цельный купальный костюм в полосочку Если
уж начинать, то с самого неприятного: то, что я собираюсь вам преподнести, вовсе
не рассказ, а нечто вроде узкопленочного любительского фильмика в прозе, и те,
кому довелось просмотреть отснятый материал, со всей серьезностью предупреждали
меня, что лелеять надежды на успешный прокат не стоит. Имею честь и несчастье
открыть вам, что эта группа оппозиционеров состоит из трех исполнителей главных
ролей: двух женских и одной мужской. Начнем с примадонны, которая, как мне
думается, была бы довольна, если бы ее коротко охарактеризовали как томную, но
утонченную особу. Она полагает, что сюжет нисколько не пострадал бы, если бы я
что-нибудь сделал с той сценой, где она несколько раз сморкается за пятнадцать
или двадцать минут. Проще говоря, вырезал бы ее и выбросил. Она говорит, что
противно смотреть, как человек сморкается. Вторая леди из нашей труппы -
вальяжная и клонящаяся к закату звезда варьете - недовольна тем, что я, так
сказать, запечатлел ее в старом поношенном халате. Но обе мои красотки (они
намекали, что именно такое обращение им приятно) не слишком воинственно нападают
на мой замысел в целом... Причина, признаться, страшно проста (хотя и заставляет
меня краснеть). Как они убедились на собственном опыте, достаточно одного
резкого слова или упрека, чтобы я разревелся. Но не они, а главный герой - вот
кто с неподражаемым красноречием убеждал меня не выпускать свой опус в свет. О н
чувствует, что вся интрига строится на мистицизме и религиозной мистификации, -
как он дал мне понять, во всем совершенно явно просматривается некое
трансцендентное начало, что внушает ему тревогу, так как может только ускорить
приближение дня и часа моего профессионального провала. И так уже люди, говоря
обо мне, покачивают головами, и если я еще хоть один раз в своем творчестве
употреблю слово "Бог" не в его прямом, здоровом, американском смысле - как некое
бранное междометие, - то это послужит явным свидетельством, точнее,
подтверждением того, что я уже начинаю хвастаться знакомствами в высших сферах,
а это верное свидетельство, что я человек пропащий. Разумеется, этого
достаточно, чтобы заставить нормального слабонервного человека, а в особенности
писателя, приостановиться. Я и приостанавливаюсь. Но не надолго. Потому что
любое возражение, как бы оно ни было красноречиво, должно быть еще уместным.
Дело в том, что я периодически выпускаю эти любительские фильмы в прозе с
пятнадцати лет. Где-то в книге "Великий Гэтсби" (эта книга была моим "Томом
Сойером" в двенадцать лет) молодой рассказчик заметил, что каждый человек
отчего-то подозревает самого себя в какой-то первородной добродетели, и далее
открывает нам, что у себя - храни его, Боже, - он считает таковой честность. А я
своей первородной добродетелью считаю способность отличить мистический сюжет от
любовного. Я утверждаю, что мой очередной опус - вовсе не рассказ о какой-то там
мистике или религиозной мистификации. Я утверждаю, что это сложный, или
многоплановый, чистый и запутанный рассказ о любви. Скажу в заключение, что сам
сюжет родился в результате довольно беспорядочного сотрудничества. Почти все
факты, с которыми вам предстоит ознакомиться (неторопливо, спокойно
ознакомиться), были мне сообщены с чудовищными перерывами в серии напряженных
для меня бесед наедине с тремя главными действующими лицами. Могу честно
заметить, что ни одно из этих трех лиц не поражало блистательным талантом
коротко и сжато, не вдаваясь в подробности, излагать события. Боюсь, что этот
недостаток сохранится и в окончательном, так сказать, съемочном варианте. К
сожалению, я не в силах его устранить, но все же попытаюсь хотя бы объяснить. Мы
- все четверо - близкие родственники, и говорим на некоем эзотерическом семейном
языке; это что-то вроде семантической геометрии, в которой кратчайшее расстояние
между двумя точками - наибольшая дуга окружности.
И последнее напутственное слово: наша фамилия - Гласс. Не пройдет и минуты, как
младший сын Глассов будет на ваших глазах читать невообразимо длинное письмо
(здесь оно будет перепечатано полностью, могу вас заверить), которое он получил
от самого старшего из оставшихся в живых братьев - Бадди Гласса. Стиль этого
письма, как мне говорили, отмечен далеко не поверхностным сходством со стилем,
или манерой письма, автора этих строк, и широкий читатель, несомненно, придет к
опрометчивому заключению, что автор письма и я - одно и то же лицо. Да, он
придет к такому заключению - и тут уж, боюсь, ничего не поделаешь. Но мы все же
оставим этого Бадди Гласса в третьем лице от начала и до конца. По крайней мере,
у меня нет достаточно веских оснований, чтобы менять положение.
В десять тридцать утра, в понедельник, в ноябре 1955 года Зуи Гласс, молодой
человек двадцати пяти лет, сидел в наполненной до краев ванне и читал письмо
четырехлетней давности. Письмо казалось почти бесконечно длинным, оно было
напечатано на нескольких двойных листах желтоватой бумаги; Зуи стоило некоторого
труда поддерживать страницы, опирая их о свои колени, как о два сухих островка.
По правую руку от него, на краю встроенной в стенку эмалированной мыльницы,
примостилась слегка раскисшая сигарета, но она все еще горела, потому что он то
и дело брал ее и делал одну-две затяжки, почти не отрывая взгляда от письма.
Пепел неизменно падал в воду - или прямо, или скатывался по странице письма. Но,
судя по всему, Зуи не обращал внимания на весь этот беспорядок. Однако, он
замечал, а может быть, только что заметил, что горячая вода действует на него
потогонно. Чем дольше он читал - или перечитывал, - тем чаще и тем тщательнее он
стирал пот со лба и с верхней губы.
Предупреждаю заранее, что в Зуи так много сложности, раздвоенности,
противоречивости, что здесь придется вставить не меньше двух абзацев, касающихся
его личности. Начнем с того, что это был молодой человек небольшого роста и
чрезвычайно легкого телосложения. Сзади - и особенно, когда на виду оказывались
все его позвонки, - он вполне мог бы сойти за одного из тех городских
полуголодных ребятишек, которых каждое лето отправляют подкормиться и загореть в
благотворительные лагеря. Крупным планом, в фас или в профиль, он был
замечательно, даже потрясающе хорош собой. Старшая из его сестер (которая из
скромности предпочитает называться здесь вигвамохозяйкой из племени такахо)
попросила меня написать, что он похож на "синеглазого ирландско-иудейского
следопыта из племени могикан, который испустил д
...Закладка в соц.сетях
