Жанр: Драма
Повести о глассах
...но пытаясь парализовать зрительный нерв,
погрузить все образы в черную пустоту. Хотя ее пальцы дрожали, а может быть,
именно от этой дрожи они казались особенно тонкими и красивыми. На миг она
застыла напряженно в этой почти утробной позе - и вдруг разрыдалась. Она плакала
целых пять минут. Плакала громко и неудержимо, судорожно всхлипывая, - так
ребенок заходится в слезах, когда дыхание никак не может прорваться сквозь
зажатое горло. Но вдруг она перестала плакать - остановилась сразу, без тех
болезненных, режущих, как нож, выдохов и вдохов, какими всегда кончается такой
приступ. Казалось, она остановилась оттого, что у нее в мозгу что-то моментально
переключилось, и это переключение сразу успокоило все ее существо. С каким-то
отсутствующим выражением на залитом слезами лице она подняла с пола свою сумку
и, открыв ее, вытащила оттуда книжечку в светло-зеленом матерчатом переплете.
Она положила ее на колени, вернее, на одно колено и уставилась на нее не мигая,
словно только тут, именно тут, на ее колене, и должна была лежать маленькая
книжка в светло-зеленом матерчатом переплете. Потом она схватила книжку, подняла
ее и прижала к себе решительно и быстро. И, спрятав ее в сумку, встала и вышла
из кабинки. Вымыв лицо холодной водой, она взяла с полки чистое полотенце,
вытерла лицо, подкрасила губы, причесалась и вышла из дамской комнаты.
Она была прелестна, когда шла по залу ресторана к своему столику, очень
оживленная, как и полагалось, в предвкушении веселого университетского
праздника. Улыбаясь на ходу, она подошла к своему месту, и Лейн медленно встал,
не выпуская салфетку из рук.
- Ты уж прости, пожалуйста, - сказала Фрэнни. - Наверно, решил, что я умерла?
- Как это я мог подумать? Умерла... - сказал Лейн. Он отодвинул для нее стул. -
Просто не понял, что случилось, - Он вернулся на место. - Кстати, времени у нас
в обрез. - Он сел. - Ты в порядке? Почему глаза красные? - Он присмотрелся
поближе: - Нездоровится, что ли?
Фрэнни закурила.
- Нет, сейчас все чудесно. Но меня никогда в жизни так не шатало. Ты заказал
завтрак?
- Тебя ждал, - сказал Лейн, не сводя с нее глаз. - Все-таки что с тобой было?
Животик?
- Нет. То есть и да и нет. Сама не знаю. - Она взглянула на меню у себя на
тарелке и прочла, не беря листок в руки. - Мне только сандвич с цыпленком и
стакан молока... А себе заказывай что хочешь. Ну, всяких там улиток и осьминожек.
Прости, осьминогов. А я совсем не голодна.
Лейн посмотрел на нее, потом выпустил себе в тарелку очень тоненькую и весьма
выразительную струйку дыма.
- Ну и праздничек у нас, просто прелесть! - сказал он. - Сандвич с цыпленком,
матерь божья!
- Прости, Лейн, но я совсем не голодна, - с досадой сказала Фрэнни. - Ах, боже
мой... Ты закажи себе, что хочешь, непременно, и я с тобой немножко поем. Но не
могу же я ради тебя вдруг развить бешеный аппетит.
- Ладно, ладно! - И Лейн, вытянув шею, кивнул официанту. Он тут же заказал
сандвич и стакан молока для Фрэнни, а для себя улиток, лягушачьи ножки и салат.
Когда официант отошел, Лейн взглянул на часы: - Нам надо попасть в Тенбридж в
час пятнадцать, в крайнем - в половине второго. Не позже. Я сказал Уолли, что мы
зайдем что-нибудь выпить, а потом все вместе отправимся на стадион в его машине.
Согласна? Тебе ведь нравится Уолли?
- Понятия не имею, кто он такой.
- Фу, черт, да ты его видела раз двадцать. Уолли Кэмбл, ну? Да ты его сто раз
видела...
- А-а, вспомнила. Ради бога, не злись ты, если я сразу не могу кого-то
вспомнить. Ведь они же и с виду все одинаковые, и одеваются одинаково, и
разговаривают, и делают все одинаково.
Фрэнни оборвала себя: собственный голос показался ей придирчивым и ехидным, и на
нее накатила такая ненависть к себе, что ее опять буквально вогнало в пот. Но
помимо воли ее голос продолжал:
- Я вовсе не говорю, что он противный и вообще... Но четыре года подряд, куда ни
пойдешь, везде эти уолли кэмблы. И я заранее знаю - сейчас они начнут меня
очаровывать, заранее знаю - сейчас начнут рассказывать самые подлые сплетни про
мою соседку по общежитию. Знаю, когда спросят, что я делала летом, когда возьмут
стул, сядут на него верхом, лицом к спинке, и начнут хвастать этаким ужасно,
ужасно равнодушным голосом или называть знаменитостей - тоже так спокойно, так
небрежно. У них неписаный закон: если принадлежишь к определенному кругу - по
богатству или рождению, - значит, можешь сколько угодно хвастать знакомством со
знаменитостями, лишь бы ты при этом непременно говорил про них какие-нибудь
гадости - что он сволочь, или эротоман, или всегда под наркотиками, - словом,
что-нибудь мерзкое. Она опять замолчала. Повертев в руках пепельницу и стараясь
не смотреть в лицо Лейну, она вдруг сказала:
- Прости меня. Уолли Кэмбл тут ни при чем. Я напала на него, потому что ты о нем
заговорил. И потому что по нему сразу видно, что он проводит лето где-нибудь в
Италии или вроде того.
- Кстати, для твоего сведения, он лето провел во Франции, - сказал Лейн. - Нет,
нет, я тебя понимаю, - торопливо добавил он, - но ты дьявольски несправедли...
- Пусть, - устало сказала Фрэнни, - пусть во Франции. - Она взяла сигарету из
пачки на столе. - Дело тут не в Уолли. Господи, да взять любую девочку.
Понимаешь, если б он был девчонкой, из моего общежития например, то он все лето
писал бы пейзажики с какой-нибудь бродячей компанией. Или объезжал на велосипеде
Уэльс. Или снял бы квартирку в Нью-Йорке и работал на журнал или на рекламное
бюро. Понимаешь, все они такие. И все, что они делают, все это до того - не
знаю, как сказать - не то чтобы неправильно, или даже скверно, или глупо - вовсе
нет. Но все до того мелко, бессмысленно и так уныло. А хуже всего то, что, если
стать богемой или еще чем-нибудь вроде этого, все равно это будет конформизм,
только шиворот-навыворот. - Она замолчала. И вдруг тряхнула головой, опять
побледнела, на секунду приложила ладонь ко лбу - не для того, чтобы стереть пот
со лба, а словно для того, чтобы пощупать, нет ли у нее жара, как делают все
мамы маленьким детям.
- Странное чувство, - сказала она, - кажется, что схожу с ума. А может быть, я
уже свихнулась.
Лейн смотрел на нее по-настоящему встревоженно - не с любопытством, а именно с
тревогой.
- Да ты бледная как полотно, - сказал он. - До того побледнела... Слышишь?
Фрэнни тряхнула головой:
- Пустяки, я прекрасно себя чувствую. Сейчас пройдет. - Она взглянула на
официанта - тот принес заказ. - Ух, какие красивые улитки! - Она поднесла
сигарету к губам, но сигарета потухла. - Куда ты девал спички? - спросила она.
Когда официант отошел, Лейн дал ей прикурить.
- Слишком много куришь, - заметил он. Он взял маленькую вилочку, положенную у
тарелки с улитками, но, прежде чем начать есть, взглянул на Фрэнни. - Ты меня
беспокоишь. Нет, я серьезно. Что с тобой стряслось за последние недели?
Фрэнни посмотрела на него и, тряхнув головой, пожала плечами.
- Ничего. Абсолютно ничего. Ты ешь. Ешь своих улит. Если остынут, их в рот не
возьмешь.
- И ты поешь.
Фрэнни кивнула и посмотрела на свой сандвич. К горлу волной подкатила тошнота, и
она, отвернувшись, крепко затянулась сигаретой.
- Как ваша пьеса? - спросил Лейн, расправляясь с улитками.
- Не знаю. Я не играю. Бросила.
- Бросила? - Лейн посмотрел на нее. - Я думал, ты в восторге от своей роли. Что
случилось? Отдали кому-нибудь твою роль?
- Нет, не отдали. Осталась за мной. Это-то и противно. Ах, все противно.
- Так в чем же дело? Уж не бросила ли ты театральный факультет?
Фрэнни кивнула и отпила немного молока.
Лейн прожевал кусок, проглотил его, потом сказал:
- Но почему же, что за чертовщина? Я думал, ты в этот треклятый театр влюблена,
как не знаю что... Я от тебя больше ни о чем и не слыхал весь этот...
- Бросила - и все, - сказала Фрэнни. - Вдруг стало ужасно неловко. Чувствую, что
становлюсь противной, самовлюбленной, какой-то пуп земли. - Она задумалась. -
Сама не знаю. Показалось, что это ужасно дурной вкус - играть на сцене. Я хочу
сказать, какой-то эгоцентризм. Ох, до чего я себя ненавидела после спектакля, за
кулисами. И все эти эгоцентрички бегают вокруг тебя, и уж до того они сами себе
кажутся душевными, до того теплыми. Всех целуют, на них самих живого места нет
от грима, а когда кто-нибудь из друзей зайдет к тебе за кулисы, уж они стараются
быть до того естественными, до того приветливыми, ужас! Я просто себя
возненавидела... А хуже всего, что мне как-то стыдно было играть во всех этих
пьесах. Особенно на летних гастролях. - Она взглянула на Лейна. - Нет, роли мне
давали самые лучшие, так что нечего на меня смотреть такими глазами. Не в том
дело. Просто мне было бы стыдно, если бы кто-нибудь, ну, например, кто-то, кого
я уважаю, например мои братья, вдруг услыхали бы, как я говорю некоторые фразы
из роли. Я даже иногда писала некоторым людям, просила их не приезжать на
спектакли. - Она опять задумалась. - Кроме Пэгин в "Повесе", я ее летом играла.
Понимаешь, было бы очень неплохо, если б не этот сапог - он играл Повесу -
испортил все на свете. Такую лирику развел - о господи, до чего он все
рассусолил!
Лейн доел своих улиток. Он сидел, нарочно согнав всякое выражение с лица.
- Однако рецензии о нем писали потрясающие, - сказал он. - Ты же сама мне их
послала, если помнишь. Фрэнни вздохнула:
- Ну, послала. Перестань, Лейн.
- Нет, я только хочу сказать, ты тут полчаса разглагольствуешь, будто ты одна на
свете все понимаешь как черт, все можешь критиковать. Я только хочу сказать,
если самые знаменитые критики считали, что он играл потрясающе, так, может, это
верно, может быть, ты ошибаешься? Ты об этом подумала? Знаешь, ты еще не совсем
доросла...
- Да, он играл потрясающе для человека просто талантливого. А для этой роли
нужен гений. Да, гений - и все, тут ничего не поделаешь, - сказала Фрэнни. Она
вдруг выгнула спину и, приоткрыв губы, приложила ладонь к макушке. - Странно, я
как пьяная, - сказала она. - Не понимаю, что со мной.
- По-твоему, ты гений? Фрэнни сняла руку с головы.
- Ну, Лейн. Не надо. Прошу тебя. Не надо так со мной.
- Ничего я не...
- Одно я знаю: я схожу с ума, - сказала Фрэнни. - Надоело мне это вечное "я, я,
я". И свое "я", и чужое. Надоело мне, что все чего-то добиваются, что-то хотят
сделать выдающееся, стать кем-то интересным. Противно - да, да, противно! И все
равно, что там говорят...
Лейн высоко поднял брови и откинулся на спинку стула, чтобы лучше дошли его
слова.
- А ты не думаешь, что ты просто боишься соперничества? - спросил он нарочито
спокойно. - Я в таких делах плохо разбираюсь, но уверен, что хороший
психоаналитик - понимаешь, действительно знающий, - наверно, истолковал бы твои
слова...
- Никакого соперничества я не боюсь. Наоборот. Неужели ты не понимаешь? Я боюсь,
что я сама начну соперничать, - вот что меня пугает. Из-за этого я и ушла с
театрального факультета. И тут никаких оправданий быть не может - ни в том, что
я по своему характеру до ужаса интересуюсь чужими оценками, ни в том, что люблю
аплодисменты, люблю, чтобы мной восхищались. Мне за себя стыдно. Мне все
надоело. Надоело, что у меня не хватает мужества стать просто никем. Я сама себе
надоела, мне все надоели, кто пытается сделать большой бум.
Она остановилась и вдруг взяла стакан молока и поднесла к губам.
- Так я и знала, - сказала она, ставя стакан на место. - Этого еще не было. У
меня что-то с зубами. Так и стучат. Позавчера я чуть не прокусила стакан. Может,
я уже сошла с ума и сама не понимаю.
Подошел официант с лягушачьими ножками и салатом для Лейна, и Фрэнни подняла на
него глаза. А он взглянул на ее тарелку, на нетронутый сандвич с цыпленком. Он
спросил, не хочет ли барышня заказать что-нибудь другое. Фрэнни поблагодарила
его, нет, не надо.
- Я просто очень медленно ем, - сказала она. Официант, человек пожилой,
посмотрел на ее бледное лицо, на мокрый лоб, поклонился и отошел.
- Хочешь, возьми платок? - отрывисто сказал Лейн. Он протягивал ей белый
сложенный платок. Голос у него был добрый, жалостливый, несмотря на упрямую
попытку заставить себя говорить равнодушно.
- Зачем? Разве надо?
- Ты вспотела. То есть не вспотела, но лоб у тебя в испарине.
- Да? Какой ужас! Извини, пожалуйста! - Фрэнни подняла сумочку и стала в ней
рыться. - Где-то у меня был "клинекс".
- Да возьми ты мой платок, бога ради. Какая разница, господи боже ты мой!
- Нет, такой чудный платок, зачем я его буду портить, - сказала Фрэнни. Сумочка
была битком набита. Чтобы разобраться, она стала выкладывать на стол всякую
всячину рядом с нетронутым сандвичем, - Ага, вот оно! - Она открыла пудреницу с
зеркальцем и быстрым легким движением промакнула лоб бумажной салфеточкой. - Бог
мой, я похожа на привидение. Как ты терпишь меня?
- Это что за книга? - спросил Лейн. Фрэнни буквально вздрогнула. Она посмотрела
на кучку вещей, выложенную из сумки на скатерть.
- Какая книга? - сказала она. - Ты про эту? - Она взяла книжечку в светлозеленом
переплете и сунула в сумку. - Просто захватила почитать в вагоне.
- Ну-ка дай взглянуть. Что за книжка? Фрэнни как будто ничего не слышала. Она
открыла пудреницу и еще раз взглянула в зеркало.
- Господи! - сказала она. Потом собрала все со стола: пудреницу, кошелек,
квитанцию из прачечной, зубную щетку, коробочку аспирина и золоченую мешалку для
пунша. Все это она спрятала в сумочку. - Сама не знаю, зачем я таскаю с собой
эту золоченую идиотскую штуку, - сказала она. - Мне ее подарил в день рождения
один мальчишка, ужасный пошляк, я еще была на первом курсе. Решил, что это
красивый и оригинальный подарок, смотрел на меня во все глаза, пока я
разворачивала пакетик. Все хочу выбросить ее и никак не могу. Наверно, так и
умру с этой дрянью. - Она подумала. - Он все хихикал мне в лицо и говорил, что
мне всегда будет везти, если я не расстанусь с этой штукой.
Лейн уже взялся за одну из лягушачьих ножек.
- А все-таки что это за книжка? - спросил он. - Или это тайна, какая-нибудь
чертовщина? - спросил он.
- Ты про книжку в сумке? - сказала Фрэнни. Она смотрела, как он разрезает
лягушачью ножку. Потом вынула сигарету из пачки, закурила. - Как тебе сказать, -
проговорила она. - Называется "Путь странника". - Она опять посмотрела, как Лейн
ест лягушку. - Взяла в библиотеке. Наш преподаватель истории религии, я у него
прохожу курс в этом семестре, нам про нее сказал. - Она крепко затянулась. - Она
у меня уже давно. Все забываю отдать.
- А кто написал?
- Не знаю, - небрежно бросила Фрэнни. - Очевидно, какой-то русский крестьянин. -
Она все еще внимательно смотрела, как Лейн ест. - Он себя не назвал. Он ни разу
за весь рассказ не сказал, как его зовут. Только говорит, что он крестьянин, что
ему тридцать три года и что он сухорукий. И что жена у него умерла. Все это было
в тысяча восемьсот каких-то годах.
Лейн уже занялся салатом.
- И что же, книжка хорошая? О чем она?
- Сама не знаю. Она необычная. Понимаешь, это ведь прежде всего книжка
религиозная. Даже можно было бы сказать - книжка фанатика, только это к ней както
не подходит. Понимаешь, она начинается с того, что этот крестьянин, этот
странник, хочет понять, что это значит, когда в Евангелии сказано, что надо
молиться неустанно. Ну, ты знаешь - не переставая. В Послании к Фессалоникийцам
или еще где-то. И вот он начинает странствовать по всей России, ищет когонибудь,
кто ему объяснит - как это "молиться неустанно". И что при этом
говорить. - Фрэнни снова посмотрела, как Лейн расправляется с лягушачьей ножкой.
Она заговорила, не сводя глаз с его тарелки. - А с собой у него только торба с
хлебом и солью. И тут он встречает человека - он называет его "старец" - это
такие очень-очень просвещенные в религии люди, - и старец ему рассказывает про
такую книгу - называется "Филокалия". И как будто эту книгу написали очень-очень
образованные монахи, которые как-то распространяли этот невероятный способ
молиться!
- Не прыгай! - сказал Лейн лягушачьей ножке.
- Словом, этот странник научается молиться, как требуют эти таинственные
монахи, - понимаешь, он молится и достигает в своей молитве совершенства, и
всякое такое. А потом он странствует по России и встречает всяких замечательных
людей и учит их, как молиться этим невероятным способом. Ну вот, понимаешь, вся
книжка об этом.
- Не хочется говорить, но от меня будет нести чесноком, - сказал Лейн.
- А во время своих странствий он встречает ту пару - мужа с женой, и я их люблю
больше всех людей на свете, никогда в жизни я еще про таких не читала, - сказала
Фрэнни. - Он шел по дороге, где-то мимо деревни, с мешком за плечами и вдруг
видит - за ним бегут двое малюсеньких ребятишек и кричат: "Нищий странничек,
нищий странничек, пойдем к нашей маме, пойдем к нам домой! Она нищих любит!" И
вот он идет домой к этим ребятишкам, и эта чудная женщина, их мать, выходит из
дома, хлопочет, усаживает его, непременно хочет сама снять с него грязные
сапоги, поит его чаем. А тут и отец приходит, и он, видно, тоже любит нищих и
странников, и все садятся обедать. А странник спрашивает, кто эти женщины,
которые сидят с ними за столом, и отец говорит - это наши работницы, но они
всегда едят с нами, потому что они наши сестры во Христе. - Фрэнни вдруг
смутилась, села прямее. - Понимаешь, мне так понравилось, что странник спросил,
кто эти женщины. - Она посмотрела, как Лейн мажет хлеб маслом. - Словом, после
обеда странник остается ночевать, и они с хозяином дома допоздна обсуждают, как
надо молиться не переставая. И странник ему все объясняет. А утром он уходит и
опять идет странствовать. И встречает разных-разных людей - понимаешь, книга про
это и написана, - и он им объясняет, как надо по-настоящему молиться.
Лейн кивнул головой, ткнул вилкой в салат.
- Хоть бы у нас в эти дни время осталось, чтобы ты заглянула в мое треклятое
сочинение, я тебе уже говорил про него, - сказал он. - Сам не знаю. Может, я с
ним ни черта и не сделаю - там напечатать его и вообще, - но хочется, чтобы ты
хоть просмотрела, пока ты тут.
- С удовольствием, - сказала Фрэнни. Она смотрела, как он намазывает второй
ломтик хлеба. - Может, тебе эта книжка и понравилась бы, - вдруг сказала она. -
Она такая простая, понимаешь?
- Наверно, интересно. Ты масла есть не будешь?
- Нет, нет, бери все. Я не могу тебе дать ее, потому что все сроки давным-давно
прошли, но ты можешь достать ее тут, в библиотеке. Уверена, что сможешь.
- Слушай, да ты ни черта не ела, даже не дотронулась! - сказал Лейн. - Ты это
знаешь?
Фрэнни посмотрела на свою тарелку, как будто ее только что поставили перед ней.
- Сейчас, погоди, - сказала она. Она замолчала, держа сигарету в левой руке, но
не затягиваясь и крепко обхватив правой рукой стакан с молоком. - Хочешь
послушать, какой особой молитве старец научил этого странника? - спросила она. -
Нет, правда, это очень интересно, очень.
Лейн разрезал последнюю лягушачью ножку. Он кивнул.
- Конечно, - сказал он, - конечно.
- Ну, вот, как я уже говорила, этот странник, совсем простой мужик, пошел
странствовать, чтобы узнать, что значат евангельские слова про неустанную
молитву. И тут он встречает этого старца, это такой очень-очень ученый человек,
богослов, помнишь, я про него уже говорила, тот самый, который изучал
"Филокалию" много-много лет подряд. - Фрэнни вдруг замолчала, чтобы собраться с
мыслями, сосредоточиться. - И тут этот старец первым делом рассказал ему про
молитву Христову: "Господи Иисусе Христе, помилуй мя!" Понимаешь, такая молитва.
И старец объясняет страннику, что лучше этих слов для молитвы не найти. Особенно
слово "помилуй", потому что это такое огромное слово и так много значит.
Понимаешь, оно значит не только "помилование".
Фрэнни снова остановилась, подумала. Она уже смотрела не в тарелку Лейна, а
куда-то через его плечо.
- Словом, старец говорит страннику, - продолжала она, - что если станешь
повторять молитву снова и снова - сначала хотя бы одними губами, - то в конце
концов само собой выходит, что молитва сама начинает действовать. Что-то потом
случается. Сама не знаю что, но что-то случается, и слова попадают в такт твоему
сердцебиению, и ты уже молишься непрестанно. И это как-то мистически влияет на
все твои мысли, мировоззрение. Понимаешь, вся суть более или менее именно в
этом. Ты молишься - и мысли очищаются, и ты совершенно по-новому воспринимаешь и
понимаешь все на свете.
Лейн доел свой завтрак. И когда Фрэнни замолчала, он сел поудобнее, закурил
сигарету и посмотрел на ее лицо. Она все еще рассеянно глядела в никуда, через
его плечо, как будто совсем забыв о нем.
- Но главное, самое главное чудо в том, что с самого начала тебе даже не надо
верить в то, что ты делаешь. Понимаешь, даже если тебе ужасно неловко, все это
не имеет ровно никакого значения. Ты никого не обижаешь, и вообще все в порядке.
Другими словами, с самого начала никто тебя и не заставляет ни во что верить. И
старец учит, что тебе даже не надо думать о том, что ты твердишь. Сначала весь
смысл в количестве повторений. А позже оно само переходит в качество.
Собственной силой, так сказать. Он, старец, говорит, что любое имя господне -
понимаешь, любое - таит в себе эту удивительную, самодействующую силу и само
начинает действовать, когда ты его... ну, вот так повторяешь, что ли.
Лейн как-то развалился в кресле, покуривая и щуря глаза, и пристально
всматривался в лицо Фрэнни. Она была очень бледна, но, с тех пор как они пришли,
бывали минуты, когда она становилась еще бледнее.
- Кстати, все это абсолютно осмысленно, - сказала Фрэнни, - потому что буддисты
из секты Нембутсу без конца повторяют "Наму Амида Бутсу", что значит "Хвала
Будде Амитабхе"2 или что-то вроде того, - и происходит то же самое. Точно такая
же...
- Погоди. Погоди-ка, - сказал Лейн. - Во-первых, ты сию секунду обожжешь пальцы.
Фрэнни едва взглянула на левую руку и бросила дотлевающий окурок в пепельницу.
- И то же самое происходит в "Облаке неведения". Со словом "Бог", понимаешь,
надо только повторять слово "Бог". - Она посмотрела прямо в глаза Лейну - как не
смотрела уже довольно давно. - И главное, разве ты когда-нибудь в жизни слышал
такие потрясающие вещи? Пойми, ведь нельзя сказать: "Это просто совпадение" - и
тут же выбросить из головы - вот что меня потрясает. Тут, по крайней мере,
потрясающее... - Она вдруг оборвала себя. Лейну явно не сиделось на месте, а это
его выражение - главным образом высоко поднятые брови - Фрэнни знала слишком
хорошо.
- В чем дело? - спросила она.
- И ты на самом деле веришь во всю эту штуку, или как?
Фрэнни взяла пачку, вынула сигарету.
- Я не говорила, верю я или нет, я сказала - это меня потрясло. - Лейн дал ей
прикурить. - Просто мне кажется, что это невероятное совпадение, очень
странное, - сказала она, затянувшись, - везде тебе дают одно и то же
наставление, понимаешь, все эти по-настоящему мудрые и абсолютно настоящие
религиозные учителя упорно настаивают: если непрестанно повторять имя божье, то
с тобой что-то произойдет. Даже в Индии - в Индии тебя учат медитации,
сосредоточению на слове "ом", что, в сущности, одно и то же, и результат будет
такой же самый. И я только хочу сказать - нельзя просто рассудком все это
отвергнуть, даже не...
- Ты про какой результат? - отрывисто бросил Лейн.
- Что?
- Я спрашиваю, какого именно результата ты ждешь. От всей этой синхронизации,
этого мумбо-юмбо? Инфаркта? Не знаю, сознаешь ли ты, но и ты, и вообще каждый
может себе наделать столько вреда, что...
- Нет, ты увидишь Бога. Что-то происходит в какой-то совершенно нефизической
части сердца - там, где, по учению индусов, поселяется Атман, если ты
верующий, - и тебе является Бог, вот и все. - Она смутилась, сбросила пепел с
сигареты мимо пепельницы. Пальцами она подобрала пепел и высыпала в
пепельницу. - И не спрашивай меня, что есть Бог, кто он такой. Я даже не знаю,
есть он или нет. Когда я была маленькая, я думала... - Она остановилась. Подошел
официант - забрать тарелки, положить новое меню.
- Хочешь сладкого или кофе? - спросил Лейн.
- Нет, я просто допью молоко. А ты себе закажи, что хочешь, - сказала Фрэнни.
Официант только что забрал ее тарелку с нетронутым сандвичем. Она не посмела
взглянуть на него.
Лейн посмотрел на часы:
- Черт! Времени в обрез. Счастье, если на матч не опоздаем. - Он посмотрел на
официанта. - Мне кофе, пожалуйста. - Он проводил официанта глазами, потом
наклонился вперед, положив локти на стол, вполне довольный, сытый, в ожидании
кофе. - Что ж... Во всяком случае, очень занятно. Вся эта штука... Но, по-моему, ты
совершенно не оставляешь места для самой элементарной психологии. Видишь ли, я
считаю, что у всех этих религиозных переживаний чрезвычайно определенная
психологическая подоплека - ты меня понимаешь... Но все это очень интересно.
Конечно, нельзя так, сразу, все отрицать. - Он посмотрел на Фрэнни и вдруг
улыбнулся ей: - Ладно. Кстати, если я тебе забыл сказать... Я тебя люблю. Говорил
или нет?
- Лейн, прости, я на минуту выйду! - сказала Фрэнни и уже поднялась с места.
Лейн тоже встал, не сводя с нее глаз.
- Что с тобой? - спросил он. - Тебе опять плохо, да?
- Как-то не по себе. Сейчас вернусь.
Она быстро прошла по залу, направляясь туда же, куда и раньше. Но в конце зала,
у маленького бара, она вдруг остановилась. Бармен, вытиравший стаканчик для
шерри, взглянул на нее. Она схватилась правой рукой за стойку, нагнула голову,
низко склонилась и поднесла левую руку ко лбу, касаясь его кончиками пальцев. И,
слегка покачнувшись, упала на пол в глубоком обмороке.
Прошло почти пять минут, прежде чем Фрэнни очнулась. Она лежала на диване в
кабинете директора, и Лейн сидел около нее. Он наклонился над ней, его лицо
необычно побледнело.
- Как ты себя чувствуешь? - спросил он тоном посетителя в больнице. - Тебе
лучше?
Фрэнни кивнула. Она на минуту закрыла глаза от резкого света плафона, потом
снова открыла их. - Кажется, мне полагается с
...Закладка в соц.сетях
