Жанр: Драма
Время таяния снегов
...Однажды Ринтын вышел на опушку. Немного поодаль стоял новенький, как
на картинке, домик. Забор еще строился, кое-где ограду заменяла низко
подвешенная колючая проволока, которую Ринтын легко перешагнул.
Внутри ограды росли голубоватые нежные цветы. Ринтын сорвал несколько
цветков. Пройдя несколько шагов, он остановился в изумлении - прямо на
земле росли огромные ягоды, отдаленно напоминающие большую морошку. Такого
ему никогда не доводилось пробовать. Ягода была удивительно сладкая,
наполненная солнечным теплом.
Положив на землю букет, Ринтын принялся рвать ягоды. Сначала он брал
их подряд, потом стал выбирать поспелее, покрупнее.
Он так увлекся, что не слышал, как кто-то подошел сзади.
И только когда на ягоды упала плотная тень, закрыв солнечный свет,
Ринтын обернулся и увидел перед собой человека. Он смотрел на Ринтына, и
лицо его кривилось, будто от зубной боли.
- Что же вы это тут делаете? - спросил он.
И Ринтын вдруг с ужасом понял, что ест ягоды, которые посадил этот
человек! Как же тут не догадаться? Вот его домик, ограда... Да и ягоды
растут в определенном порядке, а земля разрыхлена... Ринтына охватил такой
стыд, что ему трудно было произнести слово. Наконец он сказал с усилием:
- Извините... Я не знал, что эти ягоды ваши. Я очень сожалею...
- Он сожалеет,- насмешливо произнес хозяин.- Да в том разве дело - мои
это ягоды или еще чьи-то?.. Вы знаете, как это называется? Ну хорошо, если
уж вам очень захотелось клубники, попросили бы...
Человек говорил негромко, но с такой горечью в голосе, что это
действовало сильнее самых сильных ругательств. По чукотским представлениям
еда тайком считается одним из наиболее низких пороков.
- Честное слово, я не хотел этого! - почти закричал Ринтын.- У нас
такого нет! Все, что растет на земле,- это общее, потому что никто ничего
не сажает! Я не знал... Я заплачу за то, что съел.
С лица хозяина сошло выражение недовольства, в глазах зажглось
любопытство.
- Вы откуда?
- Я студент университета...
- Кореец или китаец?
- Чукча, с Чукотки я,- уточнил Ринтын.
- Оттуда, где утонул "Челюскин"?.. Что же вы сразу не сказали? У вас
же там Арктика. Никакой растительности! Льды и голый камень... Пурга, олени
и собаки!.. Как же, слышал, читал. Вы уж меня простите, что я на вас
накинулся.
Хозяин примирительно подал Ринтыну руку.
- Нынче на клубнику хороший урожай,- сказал он, взял с земли сорванные
цветы, встряхнул и протянул Ринтыну.- И картофель хорошо цветет, дружно,-
добавил он.
- Я очень прошу извинить меня,- выдавил из себя Ринтын.- Вы мне
скажите, чем я могу загладить свою вину?
- Ну зачем же так! Я же понимаю... Вот только скажите, пожалуйста,
почему вы сорвали именно эти цветы?
Ринтын повертел букет. Действительно, почему он выбрал именно их? Вон
там, возле дома, растут более красивые цветы - большие, красные, сочные...
- Эти немного похожи на наши, тундровые,- объяснил Ринтын.- Тут их у
вас целые заросли, наверное, дикие...
- Не хочется мне вас огорчать,- сказал хозяин,- но букет, который вы
держите, составлен из картофельной ботвы.
- Да? - переспросил Ринтын и поглядел еще раз на букет.
Все же цветы были хороши!
- Наверно, для девушки? - подмигнул хозяин.- Так я вам дам другие,
настоящие цветы. Пойдемте в дом. Как вас зовут?
Ринтын назвал себя.
- А меня Семен Петрович.
Он провел Ринтына на застекленную веранду, усадил за стол и придвинул
большую глубокую тарелку, наполненную доверху отборнейшими ягодами
клубники.
- Угощайтесь,- радушно пригласил он.
Ринтын не посмел отказаться, хотя аппетит у него давно пропал и самая
сладкая ягода не смогла бы уничтожить горечь и стыд от случившегося. Семен
Петрович вышел и вернулся с букетом длинных, будто насаженных на зеленую
палку, цветов.
- Эти цветы будут лучше, чем картофельные,- торжественно произнес он.
- Да мне ничего не нужно,- пытался отказаться Ринтын,- и никакой
девушки у меня нет.
- Ну уж и нет,- недоверчиво и лукаво сказал Семен Петрович, суя
Ринтыну в руки букет.
Он проводил Ринтына до опушки леса и сказал на прощание:
- Приходите. Всегда буду вам рад.
Ринтын разыскал Кайона в бильярдной, отозвал его в сторону и рассказал
о случившемся.
- Я так и знал, что это твое хождение по лесам добром не кончится,-
наставительно сказал Кайон.- Как же это ты не мог сообразить? А еще
начитанный человек! Ты же видел ограду, культурно обработанную землю.
Хорошо, что попался тебе такой человек. А вдруг нарвался бы на кулака
какого-нибудь? Ну, понимаю, на ягоды и я мог польститься, но на
картофельные цветы! Где у тебя были глаза?
- Откуда я мог знать, что это картофельные цветы? - уныло возразил
Ринтын.- Ты бы сам посмотрел, какие они!
- А что, красивые? - заинтересовался Кайон.
- В том-то и дело! - ответил Ринтын.- У них нежная голубизна, как на
изломе весеннего льда. Ни за что не скажешь, что под ними лежит
прозаический картофель...
Все же в душе Ринтына долго оставался горький осадок, и он перестал
ходить в лес. Теперь он гулял по берегу моря, шагая по твердому мокрому
песку, глядя на проходящие корабли.
Вскоре кончился срок пребывания в доме отдыха. Кайон уехал под Выборг
в спортивный лагерь, а Ринтын вернулся в Ленинград.
12
Жизнь в летнем городе оказалась трудной. Теплом несло не только с
белесоватого от зноя неба, но и от каменных стен зданий, от нагретого
асфальта. В поисках прохлады Ринтын уходил в городские парки, сидел с
книгой под тенью деревьев. Из большого сада возле Адмиралтейства был хорошо
виден Исаакиевский собор.
Глядя на его блестящий купол, Ринтын невольно задумывался о
первоначальном назначении этого огромного здания, в котором сегодня маятник
Фуко доказывал вращение Земли. И вообще эти пышные церковные здания
возбуждали у него любопытство, хотя во многих из них, как он знал, давно не
проводились богослужения.
В Казанском соборе помещался музеи истории религий, директором
которого до самой своей смерти был знаменитый этнограф и писатель, автор
первого чукотского букваря Владимир Германович Тан-Богораз; во многих
других церквах устроили какие-то склады, базы. В высокие двери въезжали
автомобили.
Действующих церквей в Ленинграде совсем немного, и Ринтын долгое время
не замечал их, пока не увидел толпу возле храма на Смоленском кладбище.
При приближении к церкви у людей даже лица менялись, головы вбирались
в плечи. Некоторые еще издали начинали истово креститься.
Боги не занимали много места в жизни Ринтына, хотя он столкнулся с
ними еще в детстве. Дядя Кмоль считал себя не чуждым способности общаться с
невидимым миром могущественных помощников и врагов, которые вызывались во
мраке полога в случае необходимости. Изображения некоторых добрых
помощников находились в яранге. Они занимали место почетных членов семьи, и
поэтому обращение с ними было соответственное: их кормили, когда в яранге
была еда - в дни, когда дядя Кмоль приходил с моря отягощенный добычей:
лахтаком, нерпой, белым медведем, а летом моржатиной или китовым мясом. В
голодные месяцы и годы боги стойко переносили лишения вместе с людьми, и
лишь тогда, когда охотник собирался в море, им отдавалось последнее. Чудом
сохранившийся кусочек жира размазывали по деревянным губам бога, и детишки
завидовали закопченному идолу и облизывались, глядя на его лоснящееся и
сытое бесстрастное лицо. Дядя Кмоль, прежде чем уйти в море, подходил к
тыльной стороне яранги и разговаривал с могущественным талисманом -
изображением касатки из твердого заморского дерева. Он просил бога сделать
так, чтобы в черной воде разводья показалась нерпичья голова. "Остальное я
сделаю сам,- говорил дядя.- Пусть только она покажется". Все долгие часы,
пока дядя Кмоль был в море, тетя Рытлина то и дело обращала взор к богу и
просила его послать удачу.
Если охота была удачной, боги пировали. Их мазали кровью и жиром в
таком изобилии, что за толстым слоем застывшего жертвенного угощения
скрывались суровые черты божественного лика.
Но им приходилось худо, если охотник возвращался с пустыми руками.
Укор, а иногда и проклятия обрушивались на бедных идолов. На них смотрели с
презрением, обделяли пищей и сравнивали с самыми низкими и бесполезными
членами человеческого общества. Беда, если хозяин богов оказывался горячим
и скорым на руку,- он бил священные лики и топтал ногами.
Став коммунистом, дядя Кмоль пренебрегал помощью богов. Но
окончательно расстаться с ними не мог. Переселяясь из яранги в деревянный
дом, он тайком перетащил в новое жилище самого сильного домашнего бога -
почерневшую фигурку белого медведя - и спрятал его за портретом Ленина.
Туда же перекочевали закопченные, почти игрушечные лук и стрелы, обладающие
чудодейственной силой.
Когда однажды Ринтын заболел, в ярангу пришла шаманка Пээп. Она
бормотала бессмысленные и бессвязные слова, потом в исступлении стала
выкрикивать: "Ты, стрела! Кусок дерева, отделанный великим Вороном и
заостренный застывшей моржовой соплей!.. Стремительная и быстрая, летящая и
поражающая... Ты подобна морскому зверю касатке-иныпчик! Воздух для тебя
словно вода для нее!.. О кэле, злые духи, страшитесь!"
Голос Пээп дрожал, как натянутая на ветру нерпичья кожа. На веках
закрытых глаз старухи выступили мелкие капельки пота, желтая пена изо рта
падала хлопьями на пол...
Словом, боги в яранге дяди Кмоля должны были быть на равной ноге с
людьми, почти членами семьи, иначе они теряли свое значение и не могли
оказывать настоящую помощь людям.
Здесь же бог был возвышен до неба, и дом молитвы строился выше всех
других зданий, где жили обыкновенные люди. Крыши этих домов были
куполообразными, как яранги, увенчанными золотыми крестами, обращенными в
сторону восхода солнца. Должно быть, люди рассуждали так: чем выше будет
храм и крест, тем слово, обращенное к богу, дойдет быстрее. Это соображение
не лишено простой житейской логики.
На Смоленском кладбище церковь была сравнительно небольшая, но вокруг
нее всегда царило оживление. Ринтын никак не решался войти внутрь. Он
уважал чувства тех, кто нес свои горести и заботы в полутемную широкую
дверь. Среди старух и стариков встречались совсем еще молодые люди.
Долго он набирался храбрости, прежде чем вошел в церковь. Согбенная
старушка у дверей, одетая во все черное, шепнула ему, чтобы он снял кепку.
Откуда-то сверху лился дневной свет, смешиваясь с мерцанием множества
свечей и блеском электрических лампочек. Вдали стоял священник в
торжественном облачении и размахивал дымящимся кадилом. Другой стоял спиной
и читал книгу. Пахло жженой корой и горелым салом свечей. С полутемных
тусклых икон смотрел слегка раскосый человек, напоминающий ратмановского
эскимоса. Светлый нимб вокруг головы напоминал меховую опушку малахая. Это
было изображение Христа, как догадался Ринтын. Он видел его на картинах
Эрмитажа, в Русском музее. Он всегда был разный, непохожий сам на себя. В
его облике не было ничего божественного, чех Иржи и нанаец Черуль имели
куда более внушительное телосложение. Если бы цирковому режиссеру
Янковскому предложили для парада дружбы народов Христа, он бы крепко
задумался и если бы согласился, то поместил бы бога в середину колонны, как
чукчу Кайона.
Хор пел торжественно и печально. В голосах поющих слышались
обыкновенные человеческие чувства: печаль, радость, забота и горе.
Священник часто перебивал поющих и читал по большой книге, укрепленной
перед ним на деревянной подставке. Молящиеся повторяли вслед за ним слова,
падали на колени и истово крестились.
Великолепие внутреннего убранства храма, торжественный хор,
многозначительность заклинаний священника - все это свидетельствовало о
могуществе бога. Никакого сравнения с домашними богами в яранге дяди Кмоля,
где с ними разговаривали, как с обычными людьми. Правда, отдаленное
сходство все же было: и там и тут беседа с богом велась на малопонятном
языке.
Ринтын прислушался: кое-какой смысл ему удалось уловить, так как весь
прошлый год он изучал древнерусский язык, на котором произносились молитвы.
Его поразила незначительность и мелочность просьб. Люди просили хлеба,
здоровья, каких-то мелких услуг и больше всего покоя и хорошего настроения
умершим. Все это так не вязалось с пышностью, великолепием и могуществом
бога.
И ему подумалось: будь он верующим, уж он постарался бы выпросить у
бога чего-либо более существенного: бессмертия, какой-нибудь волшебный дар,
счастья для всех людей, побольше тепла для холодных краев, прохлады там,
где люди томятся от жары, вдоволь еды голодающим... Мало ли что есть
такого, о чем мечтает большинство людей на свете!
Ринтын вышел на свежий воздух.
Сделал ли открытие Ринтын, но он с удивлением думал: к чему все боги,
если желания людей так ничтожны и осуществимы при малом напряжении
собственных сил? Зачем искать помощи на небесах, когда человек гораздо
сильнее и способен на большие чудеса, чем боги?
У главного здания университета стояла машина. Женщины грузили узлы,
чемоданы и громко переговаривались. Вокруг с хмурым видом ходил лаборант
Зайцев.
Ринтын вежливо поздоровался с лаборантом и осведомился, куда они
собрались.
- В деревню, на уборку,- сердито ответил Зайцев.
- Надолго? - поинтересовался Ринтын.
- На две недели,- бросил Зайцев.
Из ворот вышла девушка с чемоданом в руках.
- Наконец-то! - с облегчением произнес Зайцев.
- Возьмите меня! - неожиданно для самого себя попросился Ринтын.- Я
никогда не был в настоящей деревне. Все равно мне сейчас нечего делать...
Ну пожалуйста! - Он умоляюще посмотрел на Зайцева.
- Ты что, всерьез просишься? - удивился лаборант.
- Я не видел, как растет хлеб, только в книгах читал,- ответил
Ринтын.- Я буду хорошо работать, обещаю вам.
Зайцев недоверчиво посмотрел на Ринтына и медленно произнес:
- Ладно. Посмотрим, на что ты годен.
Грузовик подъехал к общежитию. Ринтын кинул в чемодан смену белья,
несколько книжек, блокнот и сбежал вниз.
Женщины подали ему руки и втащили в кузов. Зайцев как главный
устроился в кабине.
Пока ехали до Варшавского вокзала, Ринтын познакомился со своими
ближайшими соседками. Тамара Буренина, высокая молодая женщина, работала
официанткой в столовой филфака, а молоденькую девушку, которая последней
садилась в машину, звали Маша Гордиенко. Она служила лаборанткой на
химическом факультете и там же заочно училась.
- Впервые вижу добровольца, который по собственному желанию едет в
колхоз,- сказала Тамара Буренина, оглядев Ринтына с ног до головы.-
Скольких трудов мне стоило удрать из деревни!
- Мне действительно очень интересно поехать в деревню,- объяснил
Ринтын.
- И-эх! И есть же на свете такие чудаки - в деревню мечтают попасть,-
насмешливо протянула пожилая женщина, уборщица с исторического факультета:
- Чего увидишь в здешних селах!
На Варшавском вокзале, пока Зайцев ходил за билетами, женщины собрали
деньги на продукты. В магазин пошла Тамара Буренина и позвала с собой
Ринтына.
- Поможешь нести сумку.
Тамара делала такие закупки, как будто собиралась в голодные края.
Колбасу и масло она брала килограммами. Затолкала в мешок несколько буханок
хлеба и десяток белых батонов.
Вагон был пригородного сообщения. Люди сидели тесно. Каждый пассажир
вез из города чуть ли не мешок продуктов.
Зайцева в полувоенной форме приняли, видимо, за героя-фронтовика и
сразу уступили ему место у окна. Бригада его разместилась подальше от
своего важного начальника, чтобы чувствовать себя посвободнее.
Ринтын вышел в тамбур и встал рядом с Машей.
- Я даже не спросил, куда мы едем,- сказал он.
- В Волосовский район,- сказала Маша.- В райцентре скажут, куда дальше
ехать.- Она помолчала и задумчиво произнесла: - Давно я в деревне не была.
- А я вовсе никогда не бывал,- еще раз признался Ринтын.- Столько
читал о русской деревне, а наяву не пришлось видеть, как растет хлеб, как
сеют, жнут, косят. Вот читаю Тургенева, Толстого и все это отчетливо
представляю. А как пахнет сено над лугами - не знаю. Думаю, что прекрасно.
В Волосово приехали поздно вечером. Долго искали районное начальство,
чтобы определиться на ночь. Начальство нашлось и распорядилось отправить
бригаду университета в колхоз. Подъехала крытая машина, погрузились в
кузов, усадили захмелевшего Зайцева в кабину и окунулись в темноту
проселочной дороги.
Некоторое время ехали по лесу. С мокрых ветвей на брезентовый верх
грузовика потоками обрушивалась вода, просачивалась на головы и текла за
ворот. Потом выкатились в поле. Машина сердито урчала на подъемах, колеса
въезжали в рытвины и ямы, а люди валились друг на друга. Сидевшая рядом с
Ринтыном Маша Гордиенко вся вымокла, замерзла и прижималась к парню, чтобы
хоть немного согреться. Сначала Ринтыну было неловко, он даже пытался
отодвинуться, а потом задремал и, просыпаясь, сам прижимался к Маше.
Ехали долго и медленно, нащупывая в темноте дорогу.
Проехали одну деревню, вторую. Ни одного огонька, только брехание
собак и грустное, тягучее, сонное мычание коров.
Мелькнули электрические огни. Это была железнодорожная станция. Через
несколько километров машина вползла на сельскую улицу и остановилась возле
большого покосившегося дома.
Шофер хлопнул дверцей и крикнул в кузов:
- Вот сеновал!
- Бабоньки, пошли спать,- тонким голосом сказал протрезвевший Зайцев.-
Завтра утром разберемся...
Отворили огромные двери. Шофер подогнал машину и фарами осветил
внутренность сеновала. Из темноты пахнуло прелой травой.
- Кто такие? - послышался оттуда голос.
- Подмога из Ленинграда,- ответил шофер.
- Ну пусть лезут, только не зажигать огня и не курить!
При свете автомобильных фар Ринтын нашел уголок и соорудил ложе в
свежей, еще сыроватой траве. Женщины ругались, прогоняя Зайцева, который
все хотел лечь поближе к ним.
- К Анатолию идите,- уговаривала его Тамара.- Вон парень хорошее место
нашел и не жалуется, что замерзает.
- Так ведь он северный человек,- жалобно тянул Зайцев.- Снегом
умывается. Ему сегодняшний холод как для меня африканская жара.
Но Ринтыну было холодно, и он долго ворочался, прежде чем уснул.
Ему снился родной Улак, холодная морская волна, набегающая на
разноцветную гальку. Потом он очутился на собачьей нарте, мчащейся по
проселочной дороге мимо телеграфных столбов, мимо ржаного желтого поля. Он
удивлялся во сне, но ничего не мог поделать и покорно принимал это странное
сочетание русского поля и собачьей упряжки. Собаки обогнали автомобиль, но
крайняя попала под полоз и отчаянно завизжала. Ринтын затормозил нарту,
чтобы вытащить собаку, но, когда нагнулся, обнаружил под нартой человека -
Зайцева Семена Семеновича.
- Помогите! - кричал лаборант.- По-мо-ги-те!
Голос у него был протяжный, похожий на собачий вой.
Ринтын открыл глаза. В широкие щели гляделся синий рассвет. В дальнем
углу храпели спящие.
- По-мо-ги-те! - снова послышался истошный, хрипловатый крик.
Ринтын вскочил на ноги и скатился к притворенной широкой двери.
Большие ржавые петли скрипнули, когда он распахнул створки.
На навозной куче сидела красивая птица с красной короной на голове.
Перья сзади загибались, как хвост у ездовой лайки. Птица с интересом
посмотрела на человека, наклонила голову и хрипло прокричала:
- По-мо-ги-те!
"Петух! - догадался Ринтын.- Это он так поет". Ему стало смешно и
стыдно. Он невольно оглянулся по сторонам.
Солнце еще не встало. Мокрая трава блестела. В свежем воздухе плыли
незнакомые запахи. У сарая валялись разные сельскохозяйственные орудия. Об
их назначении Ринтын мог только догадываться. У стены стояла настоящая
телега с оглоблями, положенными на землю.
За огородами чернели избы. Они тянулись двумя рядами вниз к реке,
откуда поднимался легкий утренний туман. Избы были низкие, приземистые и
совсем не походили на нарядные дачные домики на Карельском перешейке под
Ленинградом. Над трубами вился дымок, и запах его был не угольный, а
дровяной, хорошо знакомый.
Мычали коровы. Они выходили из дворов, важно помахивая хвостами, и
направлялись к реке. Ринтын пошел следом за коровами, но держась на
значительном расстоянии. На почерневших от сырости бревнах сидел старик
пастух, перепоясанный веревкой, и дудел в помятый пионерский горн. Он
первым поздоровался с незнакомцем. "Как в Улаке",- с удовольствием отметил
про себя Ринтын.
- Откуда прибыли? - осведомился пастух.
- Из Ленинграда.
- Какого учреждения?
- Из университета.
- Ученый народ,- отметил пастух и сделал вывод: - Пьянствовать,
значит, не будете.
Тем временем стадо собиралось. Некоторые животные подходили совсем
близко к Ринтыну. Становилось немного не по себе. Но невозмутимость старого
пастуха действовала успокаивающе. Коровы жевали как-то по-старушечьи,
чавкали и с презрением искоса посматривали на Ринтына.
Пастух встал, поднял с земли грубо оструганную палку с плетеной
веревкой, закинул конец на плечо и зашагал на речной луг. За ним потянулись
коровы. На мокрой траве от коровьего стада оставался широкий черный след
росы.
Взошло солнце. Оно неожиданно выкатилось из-за дальнего синего леса и
повисло над желтым полем. Заблестел приречный луг, и пестрое коровье стадо
издали показалось даже красивым. Ожили окна домов, как глаза проснувшегося
человека, и звуки стали громче, отчетливее. Ветра не было, с восходом сразу
стало тепло и от земли пошел теплый пар.
Деревенский народ потянулся на работу. Люди шли мимо желтого поля,
туда за лес, где виднелись высокие трубы и столб черного угольного дыма.
Ринтын спустился к воде. Река текла ровно, без всплесков. Она ярко
блестела, словно выкованная из солнечных лучей. Берега были покрыты влажной
от ночной росы травой... Вот она, русская деревня, колосящийся в поле хлеб,
стадо, дальний лес и утренние берега полноводной русской реки. В душе
Ринтына рождалось чувство, будто все это уже было когда-то, очень давно, в
синеватой далекой дымке детских мечтаний.
Ринтын вернулся в сарай. Женщины уже поднялись и умывались во дворе,
поливая друг другу из кружки.
На оглоблях телеги сидел Зайцев и задумчиво чесал редкие волосы с
застрявшими в них соломинками. Лицо его было помято, он часто зевал.
На ржавом велосипеде прикатила председательша - высокая дородная
женщина.
- Кто тут у вас главный? - громко спросила она.
Лаборант Зайцев спрыгнул с оглобли и принялся приводить себя в
порядок.
- Что же ты одних баб привез? - насмешливо спросила у него
председательша.
- Не мог же я профессоров мобилизовать,- ответил Зайцев.- Вы не
смотрите, что это бабы. Они любого мужика за пояс заткнут. Главное, все они
бывшие деревенские.
- Интересно,- произнесла председательша и прошлась вдоль рядком
сидящих женщин, оценивающе оглядывая каждую.- В город, значит, подались? За
белым хлебом и легкой работой? Ну, ну, поглядим, какие вы в поле...
Тамара не стерпела, вскочила.
- Ну, чего уставилась? Чего пристала? Назначай на работу - и нечего
придираться! Каждый сам ищет для себя лучшую жизнь. Ты меня не задевай, я
сама знаю, что мне лучше делать.
С каждым словом лицо Тамары краснело, а голос тончал и набирал высоту,
пока не перешел в визг.
- Пойдете снопы вязать,- коротко сказала председательша.- И мужики
ваши тоже пойдут. Вот так.
Она легко вскочила на велосипед и покатила прочь.
- Генерал баба! - восхищенно произнес ей вслед Зайцев.
После завтрака вышли в поле, где уже стрекотала конная жнейка. На
земле полосами лежал скошенный хлеб. Несколько женщин брели следом и вязали
снопы. Лица у них были обмотаны платками, из-под которых виднелись только
глаза.
Маша показала Ринтыну, как нужно вязать сноп. Они шли рядом, то и дело
нагибаясь к земле, слушая однообразный стрекот жнейки. На железном сиденье
бочком восседал парень в лихо заломленной кепке с надорванным козырьком и
ловко правил лошадьми. Большие железные резцы подрубали стебли, и хлеб
валился стеной.
В полдень остановились передохнуть. Местные колхозницы ушли обедать
домой, а приезжим доставили еду на старой походной кухне. Поели, полежали
под снопами, прячась от жаркого солнца. Над головой качалось высокое теплое
небо с редкими белыми облаками. Синева была так глубока и резка, что глазам
становилось больно, хотелось зажмуриться и уснуть, погрузившись в тепло
земли и неба.
К концу дня трудно было разогнуть спину, кожа на руках искололась об
острую стерню.
Ринтын с надеждой посматривал на небо, но солнце очень медленно
приближалось к лесу. Потом оно долго стояло над верхушками деревьев, как бы
раздумывая: закатываться или еще повисеть над землей?
Потухли последние лучи, на поле опустились сумерки. Умолк стрекот
жнейки.
К деревне шли кратчайшим путем - прямо через поле. От усталости ноги
едва волочились. Хотелось пить, а тут еще какая-то птичка всю дорогу
дразнилась:
- Пи-ить пора! Пи-ить пора!
В сарае был
...Закладка в соц.сетях
