Жанр: Драма
Время таяния снегов
...об блестел капельками пота, а глаза обозначились двумя
черточками.
- Можешь немного попробовать вина,- снисходительно разрешил он
Ринтыну.- Ничего, сегодня праздник. Тут тебя ждала Наташа.
- Она ушла? - огорчился Ринтын.
- Ушла танцевать с Ласло,- сообщил Кайон.
Ринтын поспешно переоделся и спустился на третий этаж. Посреди большой
комнаты, где в обычные дни занимались студенты, готовясь к семинарам,
стояла елка, украшенная гирляндами электрических лампочек. Высокая,
пушистая - настоящая лесная красавица. Вокруг нее кружились танцующие.
Ринтын отыскал глазами Наташу. Она была в том самом нарядном платье, что и
в день седьмого ноября... Тогда он впервые ее поцеловал... Высокий Ласло
низко склонялся к Наташе, что-то говорил ей, а она смеялась, запрокидывая
голову, и такое счастье светилось в ее глазах, что Ринтын сразу погрустнел.
Ласло был в новом костюме, в белой сорочке с красивым галстуком. А на
Ринтыне куртка-москвичка и клетчатая рубашка. Так выглядела бы улакская
елка, сделанная из плавника и бумажных ветвей, окрашенных в зеленую
масляную краску, рядом с этой лесной красавицей.
Несколько минут Ринтын постоял в дверях и ушел к себе.
Кайон куда-то исчез, в комнате оставались только Черуль и Иржи. Они
уже были изрядно пьяны и, перебивая друг друга, вспоминали военные годы.
Ринтын сел на кровать.
На вешалке висело пальто Наташи. То самое пальто, в котором она
провожала его на вокзал в Пушкине. В этом пальто она ходила в театры, в
музеи, в университет. Он так и не сказал тех слов, которые полагается
говорить любимой девушке. Он все ждал. Он берег в сердце чувство, не давал
ему воли, и оно для него было такое огромное, живое, настоящее, что ему
пока довольно было только видеть около себя Наташу, слышать ее голос и быть
уверенным, что и она как-то выделяет его из многих других... Долго Ринтын
ожидал чувства, которое зовется любовью. Он верил, что встретит ту, которая
так часто являлась ему в неясных мечтаниях... В древних греческих сказаниях
красавицы рождались из пены морской. Волна в Ледовитом океане холодная,
зеленая, а пена желтая. Значит, рожденная из той пены должна быть тоже
темной... Почему-то до той самой минуты, пока Наташа сама не обратила
внимания на Ринтына, он относился к ней, как ко многим другим девушкам на
курсе. Но вот она посмотрела, улыбнулась, что-то сказала, и он увидел, что
она совсем другая, близкая, нежная, слабая, как тундровый цветок. Его
поначалу не разглядишь в однообразной холмистой равнине, среди других
цветов, пока он не скажет: "Вот я! Посмотри, это кусочек неба отразился в
моих лепестках".
В комнату вошли Ласло и Наташа. Она быстро глянула на Ринтына и
отвернулась. Ласло подал ей пальто. Этого Ринтын никогда не делал: он не
знал, что это долг вежливости мужчины.
Когда за ними захлопнулась дверь, Ринтын тоже оделся и вышел на улицу.
Он брел под мокрым снегом к Неве мимо ярко освещенных окон. Вокруг
шумел праздничный город, а в Улаке в эту пору тихо-тихо, только полощется в
небе полярное сияние.
По Восьмой линии катились пустые трамваи.
Ринтын столкнулся лицом к лицу с дворничихой. Он впервые видел ее так
близко. Она была совсем молодая, раскрасневшаяся от мокрого снега. В
глубине шерстяного платка светились синие глаза. От женщины слегка пахло
вином.
- С наступающим,- сказал Ринтын.
- Спасибо,- ответила она.- Может, зайдете, студент?
Ринтын молча последовал за ней. Он спустился на несколько ступенек
вниз и вошел в жарко натопленную комнатку. На широкой кровати, тесно
прижавшись друг к другу, спали две девочки.
- Мои дочки,- сказала женщина, разматывая платок.
- Я их знаю,- сказал Ринтын. Он посмотрел в окно - мимо прошли
заплетающиеся ноги прохожего.
Женщина задернула занавески и сказала:
- Раздевайся. Гостем будешь. Меня зовут Верой.
- Меня - Анатолием.
Вера поставила на стол начатую пол-литровую бутылку, соленые огурцы,
вареную картошку и толсто нарезанную колбасу.
- Проводим сначала старый,- сказала она, наливая водку.
Ринтын, зажмурившись, выпил. Огненная жидкость обожгла внутренности.
Открыв глаза, он увидел перед собой кусок хлеба с колбасой.
Рано утром первого дня 1949 года Ринтын вышел из дома на углу Восьмой
линии Васильевского острова и Среднего проспекта. У него было такое
чувство, будто он потерял чтото очень дорогое... На улицах никого не было,
некого было стесняться, и Ринтын плакал и думал: как это, оказывается,
грустно становиться настоящим мужчиной.
10
После очередной лекции Василий Львович задержал Ринтына и сказал:
- Не хочешь ли ты быть моим соавтором?
- Как это? - не понял Ринтын.
- Мы с тобой вместе напишем книгу.
- Книгу?
- Книгу для чтения в третьем классе чукотской начальной школы,-
пояснил Василий Львович.- Я подберу материал, ты переведешь, и я
отредактирую. На обложке рядом будут стоять наши фамилии - Беляев и Ринтын.
Ринтын представил себе даже обложку будущей книги. Автор книги для
него всегда был таким далеким, о котором и не задумываешься. Когда человек
пьет из чистого горного источника, он не думает о леднике, питающем его.
Его не интересует, кто и когда создал этот источник. Он просто существует,
и все. И вдруг Ринтын будет автором! Где-то далеко отсюда, в Улаке, дядя
Кмоль увидит книгу, увидит напечатанное на обложке имя и скажет: "Это мой
племянник. Я всегда знал, что из него получится настоящий человек".
На северном побережье Чукотки в школе работает соученик по педучилищу
Саша Гольцев. Он родом из Ленинграда, жил в блокадном городе, голодал, и от
этого остался худым на всю жизнь. Однажды он получит учебники, возьмет
книгу для чтения и увидит на обложке имя друга. Он покажет книгу ученикам и
скажет: "Автор этого учебника учился вместе со мной, в Улакском
педагогическом училище".
- Ну как, согласен? - прервал мечты Ринтына Василий Львович.
- Я-то согласен, но справлюсь ли? Одно дело - переводить книгу, а тут
выступить соавтором. Боязно, и в то же время отказаться не могу.
- Вот и хорошо,- обрадовался Василий Львович,- значит, будем работать.
Через несколько дней Василий Львович принес первую часть материалов,
предназначенных для перевода. К ужасу своему, Ринтын обнаружил, что книга
начиналась стихотворением Лебедева-Кумача "Широка страна моя родная". Уж
чего-чего, а стихов Ринтыну никогда не доводилось переводить. Он показал их
Кайону.
- Что с ними делать?
- Ну и влип же ты,- с сочувствием заметил друг.- Придется изобретать
тебе чукотское стихосложение.
Рифмованных стихов на чукотском языке не было. Даже песни пелись
немногословные. Мысль следовала за мелодией, варьируясь и повторяясь. Она
не представляла собой чеканных строк, как русские стихи. Правда, были
пословицы, поговорки и скороговорки, которые подчинялись некоторому
порядку, но стихами, разумеется, их нельзя было назвать. Поэзия Ринтыну
всегда казалась волшебством, присущим любому другому языку, кроме родного.
Ведь расположить самые лучшие слова в наилучшем порядке - с такими
способностями надо родиться!
Когда товарищи по комнате узнали, что Ринтын стал соавтором книги для
чтения, ему уступили стол у окна, а староста Черуль наказал всем, чтобы
было тихо, когда работает Ринтын.
- Творчество! - говорил он и поднимал палец.
Но творческие дела Ринтына не были столь блестящими, чтобы заслужить
от Черуля такое уважительное отношение. Помучившись несколько дней над
стихотворением, Ринтын отложил его и принялся переводить рассказ Флаэрти о
первом полете молодой чайки.
Сколько раз Ринтыну самому приходилось видеть, как пробуют крылья
выросшие за лето птицы. Под скалами стоит звон от птичьего крика, на воду
снежинками падают пух и перо, смачно шлепается птичий помет. Над головой
вдруг пролетает чайка, и ухо отчетливо слышит свист воздуха, рассекаемого
острым крылом. Понемногу Ринтын увлекся переводом. Иногда ему казалось, что
он сам пишет, сам создает картину птичьего базара, который ему был так
знаком и близок.
Однако стоило ему возвратиться к стихотворению Лебедева-Кумача, как
настроение портилось. Слова получались длинные, неуклюжие, неблагозвучные.
Ринтын менял их, подбирал другие... Отчаяние сменялось надеждами, и все же
ничего толком не получалось. Но однажды Ринтын сделал открытие - надо петь!
Ведь "Широка страна моя родная - это песня. Он попробовал и от радости
подпрыгнул на стуле.
- Нашел! - закричал он и бросился к Кайону.- Я нашел, как переводить
песню!
- Ну, ну,- холодно отозвался Кайон и попросил: - Закончишь, споешь
мне, послушаю.
К мелодии сами собой приходили нужные слова. Не прошло и двух часов,
как на столе лежала аккуратно переписанная песня Лебедева-Кумача "Широка
страна моя родная" на чукотском языке. Ринтын подозвал Кайона и вполголоса
пропел песню.
- Здорово! - на этот раз всерьез сказал Кайон.- А ну прочитай так, без
мелодии.
Ринтын попробовал.
- Это настоящие стихи! - воскликнул Кайон.- Почему-то мне казалось,
что стихи можно писать на любом другом языке, кроме нашего.
- И я тоже думал так,- задумчиво сказал Ринтын.- Сначала мне было
непривычно, что и чукотский язык имеет грамматику, а вот теперь... Значит,
и у нас появятся поэты!
Через несколько дней Ринтын отнес Василию Львовичу готовую часть
рукописи вместе со стихотворением Лебедева-Кумача. Беляев прочитал и
сказал:
- У тебя настоящий талант переводчика.
"Знали бы вы, каких мучений мне это стоило",- подумал Ринтын, но
промолчал.
Дальше в рукописи будущей книги было несколько стихотворений Пушкина,
отрывки из поэм. С волнением приступил Ринтын к переводу. Ему хотелось,
чтобы великий поэт звучал по-чукотски так же естественно, как и по-русски,
чтобы поэтическая мысль не тускнела от переложения на чужой язык.
Даже на лекциях Ринтын не мог отрешиться от работы. Он часто ловил
себя на том, что вспоминает ту или иную строку, перебирает слова, как
отполированную морскими волнами гальку.
Только одно омрачало настроение: теперь Наташа садилась далеко от
него. Ринтыну становилось грустно, и он забывал стихи, вспоминал снежную
ночь в Пушкине и пронзительный паровозный гудок из метели.
Каждый вечер Ласло уходил на свидание, и Ринтын знал, куда он идет,
кто его ждет.
У себя на родине Ринтын любил сидеть у прибойной черты, глядя, как по
горизонту мимо Улака проходят корабли. Редкий из них заворачивал в
чукотское селение, и почему-то казалось, что самые прекрасные корабли - это
те, которые проходят мимо. Наташа тоже проходила мимо, как далекий корабль,
и сердце сжималось от обиды и горечи.
Переводя небольшие стихотворения Пушкина, Ринтын вдруг ощутил
потребность заново перечитать его стихи. Он взял в библиотеке однотомник и
часами читал стихи. Далекие образы и музыка пушкинской поэзии будили
беспокойные мысли, неясные желания. Ринтын неожиданно начинал видеть то,
мимо чего раньше проходил равнодушно, открывать новое в знакомом, а строки:
Кто знает кран, где небо блещет
Неизъяснимой синевой,
Где море теплою волной
Вокруг развалин тихо плещет...-
вызывали в его воображении картины сурового, холодного и такого
любимого родного края.
Кончилась слякотная пора, и пришли тихие солнечные февральские дни.
Посеребренные снегом золотые купола снова заблестели. Через Неву к
Адмиралтейству протоптали тропинку. Ринтын очень любил ходить по ней,
ощущать под ногами настоящий лед, покрытый скрипучим снегом. Воздух над
Невой был звонкий и холодный, как над Анадырским лиманом. Город с реки
показался другим. Он тянулся к синему небу дворцами, выросшими из глубин
земли.
У Дворцового моста в промоинах крутилась черная вода, словно огромный
живой глаз неведомого зверя. Ринтын подходил близко и думал, как было бы
здорово, если бы вдруг из черной глубины вынырнула нерпа.
Милицейский свисток прерывал мечты, и Ринтын медленно брел обратно к
бронзовым львам напротив Адмиралтейства. Южные звери лежали в снегу, как
белые медведи. На высоких постаментах отдыхали большие якоря, а у самого
неба навстречу облакам мчался недосягаемый золотой кораблик.
Все зимние каникулы Ринтын работал над книгой, а когда уставал,
отправлялся гулять по городу, который уже становился для него ближе,
понятнее. Он подходил к сфинксам, как к старым знакомым, и, если никого
вокруг не было, тихо здоровался с ними.
Иногда дорога городских странствий приводила его к заводу "Севкабель",
и он подолгу простаивал напротив проходной в надежде снова увидеть Ивана
Яковлева - первого рабочего человека, с которым он познакомился в
Ленинграде.
Зимний город был великолепен. Открывались такие уголки, где можно
часами стоять, любуясь каменными громадами домов. Большой проспект
Васильевского острова кончался на берегу Финского залива, а дальше убегала
ледовая даль, которая ничем не отличалась от замерзшего Ледовитого океана,
разве только торосы здесь были поменьше.
На углу Первой линии и набережной Невы находился небольшой
Соловьевский сад с обелиском "Румянцева победа". Деревья стояли в белом
наряде, под ними лежал нетронутый, неметеный снег. В саду было пусто, никто
не мешал читать и предаваться размышлениям.
На Чукотке, думая о будущем, Ринтын верил, что с каждым годом мир
будет ему ближе и понятнее. Но он взрослел, много читал, узнавал все больше
и больше, и взору открывалась беспредельная необъятность. Но почему-то все
расширяющиеся горизонты не гасили желания познавать мир, наоборот,
разжигали любопытство.
Работа над книгой подходила к концу. Оставалось подобрать и перевести
для каждого раздела по одному стихотворению. Книга делилась по временам
года, и стихи должны были быть об осени, зиме, весне и лете.
- Надо, чтобы стихи соответствовали особенностям Чукотки,- сказал
Василий Львович,- чтобы осень была не псковская или ленинградская, а именно
такая, как на мысе Дежнева, в Анадыре...
Но поиски ни к чему не привели, и Василий Львович скрепя сердце решил
включить в книгу стихи о русской зиме, о русской осени, русской весне...
Именно в Соловьевском садике Ринтыну пришла в голову мысль: а что,
если самому сочинить стихи о временах года?
Вот осень. Устойчивый ветер дует с севера, гонит в улакскую лагуну
морскую воду. По утрам, когда солнце встает из-за мыса, мерзлые лужи ярко
блестят на солнце, а вершины дальних гор уже покрылись снегом. На каменных
утесах не слышно птичьего гомона, остались только гнезда, и ветер выдувает
старый пух и смешивает его со свежим снегом. Море глухо бьет волнами о
скалы, и вся земля от горизонта до горизонта в затаенном ожидании - скоро
ли наденет новую белоснежную камлейку? А кто не радуется новой одежде?
Зимний день. Ясная погода. Маленький мальчик идет по улице селения.
Кругом снег, обледенелые камни, морозный воздух, пахнет морским соленым
льдом. Мальчик идет на склон горы, где малыши катаются на санках. По
замерзшей лагуне растянулись собачьи упряжки - везут приманку для песцовой
охоты. В воздухе перестук - женщины выбивают снег из пологов.
Солнце победило полярную ночь. В низинах тает снег, а с крыш свесились
блестящие сосульки. Утиные стаи летят через улакскую косу, ревут моржи в
проливе. В тундре новорожденные олешки бегают по проталинам, цветы
пробиваются из-под снега, солнце светит до полуночи... А там и реки
вскрылись, потекли навстречу морям и озерам.
Писалось легко и радостно. Слова сами складывались в строки, в душе
пела одна постоянная нота - полная радости. Правда, приходилось много
марать. На смену, казалось бы, удачному и самому лучшему слову вдруг
возникало другое, еще лучше. Находили порой мгновения, когда от волнения
становилось трудно дышать, а кончики пальцев, державшие ручку, испытывали
такой зуд, как будто в них впились невидимые комары.
Ринтын начисто переписал стихи и положил в стол. Несколько дней он не
решался показать их даже Кайону. А тот изнывал от любопытства, потому что
видел, как днями и долгими вечерами Ринтын что-то писал.
- Ну покажи,- пристал он однажды.- Чего таишься от друга? Скажи,
сочинил что-нибудь?
Ринтын молча кивнул.
- Я так и знал! - торжествующе сказал Кайон.- Давай показывай. Каждый
уважающий себя писатель должен иметь Друга, которому он первому читает свое
творение.
Ринтын вытащил аккуратно переписанные листки и подал Кайону.
- Ты почитай, но только я уйду.
Ему почему-то не хотелось видеть, как написанное им будет читать чужой
человек, пусть даже это Кайон.
- Дело твое,- пожал плечами Кайон.- Но настоящие поэты любят сами
читать свои стихи.
- Я же не настоящий поэт,- усмехнулся Ринтын.
На чтение трех стихотворений нужно совсем немного времени, но Ринтын
лишь к вечеру вернулся в общежитие. Он прошел набережную Невы от моста
лейтенанта Шмидта до Дворцового, добрел до Литейного и уже оттуда по льду
пошел обратно.
Ринтын помнил наизусть свои стихи и, много раз повторив их про себя,
убедился: они не стоили того волнения, какое вызвали у него в душе. Ну в
самом деле, если трезво взглянуть, что поэтичного в том, что женщины
колотят подмерзшие шкуры или охотники везут приманку для песцовой охоты?
Честно сказать, приманка вовсе даже и не поэтический предмет, потому что
это тухлое мясо, которое должно крепко пахнуть, чтобы песцы могли почуять
его на большом расстоянии. То, что дорого одному человеку, совсем не
обязательно должно нравиться другим... Вот Петропавловская крепость. Она
видна всем, и если о ней написать, то все узнают эту красивую, особенно
если смотреть отсюда, со льда, крепость... Чем больше Ринтын думал, тем
беспомощнее и незначительнее казались ему его стихи. И зачем он отдал
читать их Кайону?..
Поднимаясь по лестнице на пятый этаж, Ринтын с трудом передвигал ноги.
Он чуть не повернул обратно, увидев рядом с Кайоном Василия Львовича.
Беляев держал в руках листки со стихами и радостно улыбался.
- Поздравляю, Ринтын,- живо сказал Василий Львович.- Ты написал то,
что нужно. Спасибо тебе.
- Правда, правда, Ринтын,- подтвердил Кайон.- Ты молодец. Если бы я не
видел, как ты корпел над каждой строчкой, я никогда не поверил бы, что это
ты написал. Прямо как настоящий поэт.
- Перестань,- махнул рукой Ринтын и устало опустился на стул.
- Уже зазнался,- сообщил Василию Львовичу Кайон.
Но Ринтыну было не до шуток. Как будто тяжелая ноша свалилась с плеч.
- Ринтын,- сказал Василий Львович,- я надеюсь, что ты не ограничишься
этими тремя стихотворениями. Ты меня обрадовал. Когда мы с профессором
Таном-Богоразом выпускали первый букварь, старик сказал: "Мы еще дождемся,
когда из оленных и морских охотников родятся свои поэты и писатели". Прав
был старик.
- Спасибо вам, Василий Львович. Ведь я у вас учился литературе,-
взволнованно ответил Ринтын, думая о том, как много сделал для него
улакский учитель, и с грустью отмечая, что он постарел. В светлых волосах
появилась седина.
Помнится, в первый школьный день Ринтына учительница Зоя Герасимовна
вышла к построенным в ряды ученикам и сказала, что сейчас будет говорить
новый директор Василий Львович Беляев. Новый директор заговорил
по-чукотски. Это было так же непривычно, как если бы Ринтын сам заговорил
по-русски. Но он плохо слушал директора. Больше донимал его золотой зуб
директора: как мог вырасти такой красивый зуб во рту у человека, размышлял
он. С той поры даже золото как будто потускнело.
Это была первая городская весна для Ринтына. Началась она с того, что
милиционер остановил Ринтына, когда он по льду дошел до Адмиралтейской
набережной, и велел вернуться обратно, на Университетскую.
- Опасно ходить по льду,- пояснил милиционер,- можно провалиться и
утонуть.
Пришлось заново проделать весь путь по ноздреватому, покрытому мокрым
снегом льду, размышляя о странной логике стража порядка.
В апреле в городе от снега уже не осталось следа. Слежавшиеся до
ледяной твердости сугробы во дворах разбили на мелкие куски, а солнце
довершило работу.
После майских праздников открыли сады. Где-то за городом опускалось
солнце, но еще долго блестел купол Исаакия и горела Адмиралтейская игла. В
парках пели соловьи. Маленькая серая птичка могла заглушить милицейский
свисток. Как-то Ринтын привел с собой Кайона послушать соловья.
- Артист! - восхищенно сказал Кайон.- Вот почему он один из главных
героев русской литературы. Ты должен написать стихи об этой птице. Все
настоящие поэты писали о соловье.
Ребята сдали все экзамены, и оба получили путевки в университетский
дом отдыха в Териоках на Карельском перешейке.
- Это очень красиво, когда есть лес,- задумчиво сказал Кайон, любуясь
весенним нарядом земли из окна поезда.
Университетский дом отдыха располагался на самом берегу мелкого
Финского залива. В первый же день ребята попробовали искупаться, но вода
была ледяная, как в Анадырском лимане...
Вылезая на сушу, Кайон ругался:
- А мне говорили, что в России вода везде как чай. Бр-р! В тундровом
озере куда теплее, чем в Финском заливе.
В отдельном корпусе отдыхали иностранные студенты. Среди них были
соседи по общежитию - венгры. Чех Иржи уехал на каникулы к себе на родину.
Часто к Ласло приезжала Наташа. Она издалека кивала Ринтыну, но близко
не подходила, не заговаривала.
Ринтын уже не ревновал ее. Он смирился с тем, что Наташа полюбила
Ласло, но все же не мог забыть дни, когда Наташа была с ним, и особенно
снежный вечер на вокзале в Пушкине и их один-единственный поцелуй...
Финский залив был гладок и спокоен. Он походил на важного человека,
который за напускным достоинством скрывает свою мелкоту. Но все же это
настоящее море, потому что на далеком горизонте виднелись дымки пароходов,
проходящих в Ленинград. Иногда свой гордый силуэт показывал военный корабль
и скрывался за туманной дымкой Кронштадта.
Ринтын часами ходил по берегу от мыса до мыса, от одного пляжа до
другого. На песке валялись желающие обрести зачерненную солнцем кожу.
Мужчины были в одних трусах, а женщины обнажали себя, как чукчанки в
меховом пологе. Они старательно вбирали в себя солнечные лучи, но на кончик
носа все же наклеивали бумажку.
По воскресеньям наезжали на отдых и горожане. Пили и ели прямо на
песке и кидали пустые бутылки в море.
Непривычно было смотреть на людское лежбище, на то, как вместо морских
зверей из воды на берег вылезали купающиеся. Когда вода стала теплее, Кайон
и Ринтын начали учиться плавать на мелководье, где воды всего было по
колено.
Взбираясь по крутому склону, держась за стволы деревьев, Ринтын уходил
в лес. Над головой шелестели зеленые ветви, а на земле лежали прелые
листья, опавшие хвойные иглы, сухие сучья, с громким треском ломающиеся под
ногами. Иногда попадались большие муравьиные кучи, и Ринтын, присев на
корточки, наблюдал за муравьиной суетой. Муравьи были озабоченны и
торопливы, как жители большого города. Они тащили в свое жилище сухие
стебельки, листья, которые, должно быть, использовались в муравьиной жизни.
Лес был сухой и не очень густой. Во всяком случае, Ринтыну не
приходилось продираться сквозь чащобу. Прямые и высокие стволы сосен
уходили к далекому синему небу. Но если долго приходилось идти по лесу,
вдруг появлялось какое-то беспокойство, хотелось поскорее выйти на простор,
увидеть небо не клочками, а во всей его широте и красоте. Возникали
непонятный страх и мысль: а что, если не удастся выйти из лесу и так всю
жизнь придется быть пленником деревянных великанов?
Ринтын искал поляну, и, когда выходил на нее, на душе становилось
радостно и легко.
Скоро Ринтын понял, что лес вокруг Териок невелик. Ринтын то и дело
натыкался то на домик, то на забор, а чаще выходил на железную дорогу,
которой придерживался, как постоянного и надежного ориентира.
Плохо было то, что в лесу не водилось никакой живности. Лишь возле
железнодорожной насыпи да у некоторых домов попадались коровы и козы.
Ринтын никогда прежде не видел коров и издали с любопытством смотрел на
огромных жующих животных с большими грустными глазами. Близко он боялся
подходить: кто знает, как они еще посмотрят на непрошеного человека.
Ринтын доходил до Комарова, Репина, а потом шагал по Приморскому шоссе
к своему дому отдыха. Иногда опаздывал на обед, на ужин, но не жалел об
этом. Удовольствие, которое он получал от прогулок, было дороже. В лесу он
вспоминал родную тундру, как он в детстве с бабушкой Гивынэ искал сладкие
корни в мышиных кладовых. А однажды он испытал настоящий восторг, увидя
покрытый мхом валун, точь-в-точь такой, как на склоне горы Линлиннэй.
Несколько раз Ринтын звал с собой друга, но Кайон отказывался.
- Тебе это нужнее, чем мне,- говорил он.- У тебя поэтическая натура, а
у меня от лесного запаха болит голова.
Кайон целыми днями пропадал в бильярдной и не стеснялся выигрывать
даже у маститых профессоров.
- Я стал играть, как Максим,- хвастался он.
- Какой такой Максим? - спросил Ринтын.
- В кино который, не помнишь?
...Закладка в соц.сетях
