Жанр: Драма
Время таяния снегов
... бесплатно
ездить...
- Мы будем платить,- обещал Кайон.
- Да ладно, чего уж там,- махнул рукой Мушкин,- теперь свои люди,
как-нибудь разберемся.
После чаепития Голев снова занял место за барьером. Некоторое время он
что-то писал.
Пришел другой лейтенант. Видимо, сменить Голева. Он вопросительно
посмотрел в сторону Ринтына и Кайона, но Голев его успокоил:
- Это мои знакомые. Поступать приехали в университет.
Сдав смену, Голев взялся проводить ребят.
Они пошли по знакомой набережной. Голев, поворачиваясь то в одну, то в
другую сторону, рассказывал:
- Напротив нас купол Исаакиевского собора, чуть подальше
Адмиралтейство... Налево в саду памятник "Румянцева победам". А вот этот
дворец принадлежал Меншикову. Сейчас здесь юридический институт...
Ринтын не сводил глаз с Голева. Перед ним был первый университетский
студент. Он оказался совсем не похожим на того, каким виделся Ринтыну его
будущий коллега. Милиционер - и студент! Это было совершенно неожиданным.
- Вы здесь и учитесь? - спросил Кайон Голева.
- Нет, я учусь в университете.
- А какая разница между юридическим факультетом университета и
институтом? - спросил Ринтын.
Голев попытался объяснить, но сам запутался и коротко закончил:
- Университет - это выше.
Прошли мимо трехэтажного зеленого здания.
- Здесь помещаются филологический и восточный факультеты,- сказал
Голев.
- А куда мы идем? - спросил Ринтын.
- В главное здание. Спросим там, где ваш факультет.
Вчерашний красиво одетый старик предупредительно раскрыл дверь перед
Голевым и взял под козырек. Ринтын и Кайон в удивлении приостановились.
- Здорово, Ефимыч! - Голев фамильярно поздоровался со стариком.-
Начальство здесь?
- Проректор Иванов-Томский пришли! - важно сообщил старик.
Голев прошел мимо секретарши в дверь с надписью на медной дощечке:
"Проректор Иванов-Томский". Ринтын и Кайон остались в приемной. Через
минуту дверь открылась, и Голев пальцем поманил ребят.
Проректор оказался еще совсем не старым человеком в полувоенной форме
со следами погон на плечах.
Ребята почтительно поздоровались с ним.
- С Чукотки приехали?
- Так точно! - вместо них ответил Голев.
- По-русски понимаете?
- Понимают,- сказал Голев.
- Чего же они молчат? - удивился проректор.
- Не могу знать,- пожал плечами лейтенант и обратился к ребятам: -
Давайте рассказывайте.
- Нам бы найти наш факультет,- сказал Ринтын.
- Видал! - Иванов-Томский улыбнулся Голеву.- Да они не хуже нас с
тобой говорят по-русски. Ваш факультет в том же здании, где восточный и
филологический. Это рядом. Проводи их, Голев.
- Есть, товарищ майор! - с готовностью сказал Голев и тут же
поправился: - Простите, товарищ проректор.
По дороге на северный факультет Голев рассказал, что они с проректором
служили в одной части и вместе дошли до Берлина.
- А кто этот важный старик у дверей? - спросил Ринтын.
- У каких дверей? - не понял Голев.
- Которого вы назвали Ефимычем,- напомнил Ринтын.
- Это швейцар. Старый моряк. Тоже воевал в ополчении.
По широкой лестнице в сопровождении Голева поднялись на второй этаж.
На одной из дверей висела бумажка, написанная от руки: "Северный факультет.
Деканат".
- Здесь я с вами распрощаюсь,- сказал Голев и добавил непонятное: - Ни
пуха ни пера!..
2
Ребята сдали вступительные экзамены и поселились в общежитии на одной
из линий Васильевского острова.
Комната находилась на последнем этаже большого старого здания. Жили
вшестером: Ринтын с Кайоном, нанаец Черуль - студент третьего курса, чех
Иржи Грдличка и два венгра - Михай Тот и Ласло Немети.
Когда Ринтын впервые появился во Въэнском педагогическом училище,
поначалу все студенты казались ему на одно лицо. Потом такое было в
общежитии грузчиков в Гуврэльском порту. Здесь же все жители студенческой
комнаты были настолько разными, что при всем желании их невозможно было
перепутать. Венгр Михай - низенький, толстый, в очках в тонкой
металлической оправе. Он все делал медленно, с толком. Даже к такому,
казалось бы, привычному делу, как ко сну, он готовился основательно:
разглаживал ладонями простыни, взбивал набитую ватой подушку, долго
пристраивался, подыскивая для головы единственно правильное и удобное
положение. Высокий и худой Ласло, тонкие жилистые ноги которого не
умещались под коротким одеялом, посмеивался над своим земляком и товарищем.
Черуля и Иржи, схожих по телосложению, широких в плечах, тоже не
перепутаешь: один белолицый, а другой смуглый, с узкими, как прорез для
монеты в телефоне-автомате, глазами.
Старостой комнаты избрали Черуля. Предлагали Иржи, но тот
категорически отказался, заявив, что он и так всю войну был вроде старосты
в партизанском отряде. Венгры же только начинали говорить по-русски и не
годились для объяснений с комендантом.
Черуль был здоровый парень, воевал, имел орден Красной Звезды и
несколько медалей.
Он сразу взялся за дело. Составил расписание дежурств по комнате и
пригрозил, что будет наказывать внеочередной уборкой тех, кто
недобросовестно отнесется к своим обязанностям.
До занятий оставалось еще несколько дней, и Ринтын бродил по широкому
Большому проспекту Васильевского острова, смотрел на людей, на дворцы и
дома.
На набережной у каменной стенки стоял подбитый немецкий крейсер,
обреченный на слом. Пока на нем жили моряки По вечерам у борта садился
баянист и играл. Тут же на пыльных камнях матросы танцевали с девушками.
Чуть подальше находилась грузовая пристань, где работал Черуль.
Стояли удивительно теплые сентябрьские дни.
- Бабье лето,- объяснил Черуль.
Как бы ни загадочно называлась эта пора, Ринтыну она была по душе, и
он далеко уходил по набережной Невы. Однажды с высоты каменного берега он
увидел обыкновенную песчаную отмель, кусок живой почвы. На душе стало
радостно, и подумалось о том, что уж очень далеко забрался чукотский
паренек, и пройдет много лет, прежде чем он снова увидит суровую красоту
родной земли.
За огромными домами, как за горными хребтами, садилось солнце, и
последние лучи еще долго играли на золотом куполе Исаакия, зажигали огнем
паруса кораблика на Адмиралтейской игле, шпиль Петропавловской крепости.
Первое время Ринтын не чувствовал и не понимал красоты города. Он видел
отдельные здания, но полностью представить картину великолепия города не
мог. Это пришло много позже. А пока он уставал от обилия камня, боялся
углубляться в улицы и предпочитал невские берега, где свободно гулял ветер
и небо было шире и просторнее.
В Ленинграде еще на каждом шагу попадались следы войны. Арки Гостиного
двора были забиты досками, на стенах темнели полосы копоти. Во дворе
общежития лежали развалины, и комендант объяснил, что здесь во время войны
находился госпиталь, разрушенный прямым попаданием фашистской бомбы.
- Там и студенты жили,- сказал комендант.- Все они остались под
рухнувшим кирпичом.
На Невском проспекте, недалеко от Казанского собора, поразившего
Ринтына множеством колонн, подпиравших два полукруглых крыла, пленные немцы
восстанавливали жилой дом. В простых русских ватниках, перемазанные
известкой и раствором, они совершенно не походили на тех вояк, которых
Ринтын знал по фотографиям и кинофильмам. Самое удивительное было то, что
никто не глазел на пленных. Теперь это были просто рабочие парни, и, если
бы кто-нибудь из них вдруг пошел по Невскому, никто не оглянулся бы.
Но Ринтын украдкой наблюдал за ними, и ему горько было от мысли, что
вот эти обыкновенные парни рушили и жгли жилища людей, пытались стереть с
лица земли целые народы! Это были первые живые немцы, которых видел Ринтын.
До этого он представлял их такими, как они выглядели в газетных карикатурах
или в старом немом фильме "Пышка", который шел в Улаке всю войну. Фильм
привезли с последним пароходом осенью сорок первого года, и пять лет каждую
субботу весь Улак наряжался и отправлялся на полярную станцию. Из месяца в
месяц, из года в год. От фильма осталось меньше половины, но каждый зритель
знал его так, что отсутствие некоторых кусков не портило впечатления. В
фильме немцы выглядели настоящими злодеями, гримасничали и ходили так
прямо, будто в них вставили железный стержень... И вот они - живые немцы.
Как же так? Неужели человек может стать таким необузданным зверем? Это было
горько и стыдно.
Иногда, гуляя по городу, Ринтын останавливался перед разрушенным
домом. Кое-где на уцелевших внутренних стенах висели клочья обоев,
свидетели ушедшей жизни. Людей, может быть, уже нет в живых, а обои,
которые они клеили, остались.
Большинство прохожих носили шинели либо пальто, перешитые из серого
шинельного сукна.
У рынка на Большом проспекте Васильевского острова женщины торговали
каким-то тряпьем, старыми швейными машинами, семечками. Тут же бродили
инвалиды войны - безрукие, безногие, на костылях, на маленьких колесных
салазках, с грохотом катящихся по выщербленному асфальту.
В городских садах с деревьев облетали листья. Уходило тепло. Все чаще
с Балтики задували порывистые холодные ветры. Вода в Неве рябилась волнами,
над ней низко стлался сорванный ветром пароходный дым.
А Кайон загрустил. Он целыми днями не выходил из комнаты, лежал на
кровати и читал. Он брал книги у венгров, которые изучали русский язык по
произведениям русских классиков. На полках у них стояли "Анна Каренина",
"Записки охотника", однотомники Пушкина, Блока.
Поздней осенью из Гавани,
От заметенной снегом земли
В предназначенное плаванье
Идут тяжелые корабли...
Читал он мрачным голосом и смотрел в окно на красную кирпичную стену с
щербинками от снарядных осколков.
- А у нас уже выпал снег,- говорил он с печалью в голосе.- Лед звенит,
и ветер острый, как охотничий нож.
Ринтын звал его с собой гулять по городу, но Кайон мотал головой и
говорил:
- Что интересного? Всюду одно и то же - каменные дома, улицы - ущелья,
река, запертая в каменные берега. Живой земли не видно, неба нет... Вечером
выходишь на улицу - звезд не разглядишь. А у нас уже светит полярное
сияние.
- Это называется ностальгия,- пояснил чех Иржи, сочувственно
посматривая на Кайона.- Тоска по родине. Ничего, пройдет.
Чех был большой и красивый. Он носил роскошное кожаное пальто. Черуль
пощупал кожу и тоном знатока заметил:
- Немецкое, офицерское.
- Верно,- сказал чех,- трофей.
- Будет туго зимой с деньгами, есть что закладывать в ломбард,- сказал
практичный Черуль.
У Ринтына уже был на руках студенческий билет с фотокарточкой, но он
еще не чувствовал себя настоящим студентом. Вот когда начнутся занятия,
тогда другое дело.
Накануне начала занятий в общежитии появился Василий Львович Беляев,
научный сотрудник института языка и мышления, бывший учитель Ринтына в
родном его селении Улаке.
- Что же вы, ребята, не заходите ко мне? - сказал Василий Львович с
упреком.- Мы с женой ждем, ждем вас. Я уже стал беспокоиться: может быть,
вы не приехали? Зашел в деканат, а вы, оказывается, давно в Ленинграде.
Адрес, что ли, забыли?
- Нет, помним,- смущенно ответил Ринтын.- Даже наизусть: на
троллейбусе номер пять доехать до остановки Кирочная, выйти и идти до улицы
Красной Конницы. Подняться на третий этаж и нажать кнопку на двери с цифрой
семь.
- Все верно,- с улыбкой сказал Василий Львович.- Ждем вас сегодня в
гости. Чаю попьем, вспомним Чукотку. Приезжайте!
Впервые Ринтын и Кайон отправлялись в такое далекое путешествие по
Ленинграду.
Они сели в трамвай на углу Восьмой линии и Большого проспекта
Васильевского острова. Вагон сначала шел по набережной, потом свернул на
мост. Справа и слева открылась широкая гладь Невы.
- А здесь ничего,- тихо сказал Кайон, толкнув в бок Ринтына.
В открывшейся из трамвайного окна панораме было действительно что-то
волнующее. И Ринтыну пришла удивительная и вместе с тем простая мысль: все
это ведь создано человеческими руками. Всю эту красоту каменных берегов,
дворцы, многоэтажные дома, кружевные мосты и золотые лучи шпилей сделал
человек... По-своему хороши пустыни, тундры, горы, тайга... Человек - часть
природы, он воспринимает ее как часть себя. Только городской житель,
оторванный от земли, по-новому видит и лес, и поле, и горы. И так же тот,
кто пришел оттуда, где нет таких каменных сооружений, спорящих величием с
созданиями природы, не может остаться равнодушным при виде того, что сделал
человек!
Трамвай свернул с моста и покатил по Невскому проспекту. Перед глазами
замелькали витрины магазинов, огромные зеркальные окна и множество
пешеходов на тротуарах.
- А людей-то! - удивлялся Кайон, много дней не выходивший на улицу.-
Как комаров в тундре!
- И магазинов много,- также удивленно заметил Ринтын.- У нас в каждом
селении всего-то по одному магазинчику, а тут - на каждом углу. И все
большие.
По Суворовскому проспекту они шли пешком и искали улицу Красной
Конницы.
Немного было досадно оттого, что на этой улице не оказалось даже
намека на всадников. Обычная улица, довольно тихая, уходящая вдаль,
прорезала скопища каменных домов. Вместо цокота подкованных сапог по
асфальту шуршали шины автомобилей.
- Вот, по приметам, этот дом,- сказал Кайон, показывая на большое
полуразрушенное здание с пустыми глазницами-окнами.
Ребята поднялись на третий этаж стоящего напротив жилого дома, нашли
квартиру и позвонили. Широко распахнув дверь, Василий Львович сказал:
- Раздевайтесь и проходите в комнату.
Ринтыну любопытно было попасть в жилище коренного ленинградца. Гуляя
по городу, он заглядывал в окна, видел кусочки чужой жизни, обстановку,
большие оранжевые матерчатые абажуры над обеденным столом, господствовавшие
почти в каждой квартире. Один и тот же человек совсем другой на улице, в
учреждении, в магазине, дома. Входя в собственное жилище, он вместе с
одеждой сбрасывает то, что делало его прохожим, служащим, покупателем...
Дома человек такой, каков он есть на самом деле. Так полагал Ринтын.
Он оглядел комнату. Одна стена от пола до потолка была заставлена
книгами. Художественной литературы было сравнительно немного, преобладали
книги по лингвистике, по русской грамматике и по грамматикам других языков.
У окна стоял письменный стол с большим чернильным прибором, изображающим
приготовившегося к полету орла.
Пока хозяева хлопотали, готовя угощение, Кайон ходил по комнате,
рассматривал на стенах фотографии, постоял у книжных полок и, наконец, сел
на стул. Вдруг он вскочил, отогнул холстину, которой было покрыто сиденье.
- Ринтын! - позвал он громким шепотом.- Гляди, на что я сел!
Под холстом лежал большой пирог с вареньем. Пирог смялся, варенье
размазалось, прилипло к холсту.
- Что ты натворил! - возмутился Ринтын.
- Откуда я знал, что лежит под материей? - оправдывался Кайон.- Зачем
прятать еду?
- Не прятали, а покрыли, чтобы не остыл,- пояснил Ринтын, пытаясь
пальцем соскоблить варенье с холста. Кое-как ему удалось собрать начинку.
То, что не поместилось на пироге, он, недолго думая, съел.
- Как будто ничего,- сказал Кайон, критически оглядев работу товарища.
- Болван! - выругался Ринтын.- Встань посреди комнаты и там стой.
Вошел Василий Львович, держа в руках бутылки. Он посмотрел на Кайона.
- Что же ты стоишь? Садись. Вот сюда, на диван.
Кайон осторожно сел на диван. Василий Львович поставил бутылки и...
уселся на тот же самый стул, с пирогом.
- Черт возьми! Что такое? - испуганно проговорил Василий Львович,
вскакивая.- На пирог сел!
- Я только что тоже там сидел,- признался Кайон.
- Его надо съесть,- предложил Ринтын.
- Это мысль! - обрадовался Василий Львович и водрузил на стол
изуродованный пирог. Он разрезал его ножом и подал каждому по огромному
куску.
Вошла жена Василия Львовича с блюдом и ужаснулась:
- Что вы делаете?
- Ириночка, мы же проголодались,- подмигнув ребятам, сказал Василий
Львович.- Ах, какой вкусный пирог! Познакомься: Ринтын, мой улакский
ученик... Кайон. Он, правда, у меня не учился, но будет.
Ирина Дмитриевна с любопытством всматривалась в лица ребят и
приветливо улыбалась. Она была большая, наверно, очень сильная женщина. С
широкой спиной, на которой хорошо и удобно носить кожаный мешок с моржовым
жиром.
Василий Львович разлил по стаканам вино, поднялся и торжественно
сказал:
- Дорогие мои друзья! Насколько мне известно, именно вы - первые
чукчи, которые поступают в университет. Помнишь, Ринтын, мое напутственное
слово, когда ты пришел в первый класс?
- Я помню,- ответил Ринтын.- Вы тогда сказали: "Мои маленькие друзья,
сегодня вы впервые пришли в школу. Я надеюсь, что среди вас нет лентяев.
Ведь каждый из вас мечтает стать настоящим охотником. Но чтобы стать им,
нужны терпение и упорство. Без этого невозможна и охота за знаниями. Чукчи
- народ талантливый. Загляните каждый в свою ярангу - и вы найдете там
творения умелых рук. Посмотрите на сумку того мальчика..." - Ринтын сделал
паузу и улыбнулся: - Василий Львович, вы тогда показали на мою сумку...
"Эту вещь мог сделать только настоящий художник..." Когда я вернулся домой
и рассказывал о первом школьном дне, бабушка Гивынэ радовалась, что вы
назвали ее художником.
Василий Львович взволнованно слушал. Он подошел к Ринтыну и обнял его.
- Спасибо, Ринтын, не забыл мои слова.
Ужин проходил весело, непринужденно. Вспоминали чукотскую жизнь,
старых знакомых, разные случаи из школьной жизни.
Кайон рассказывал Ирине Дмитриевне, которая никогда не была на
Чукотке, о своей школе:
- Наша школа помещалась в круглом домике. Это сооружение, внешне
похожее на ярангу, внутри было разделено на три комнаты - в одной жил
учитель, в других находились классы - первый и третий, второй и четвертый.
На все четыре класса был один учитель. Ничего, учились. Считали, что так и
должно быть, и этот маленький круглый домик, похожий на ярангу,
действительно самое красивое здание, какое только можно придумать для
Чукотки,
Ринтын не сводил глаз с книжной полки.
Василий Львович это заметил и сказал:
- Чукчи - народ известный в литературе.
Он достал с полки несколько небольших томиков.
- О вашем народе писал Тан-Богораз. Вот эту книгу написал польский
писатель, который бывал в ваших краях, Вацлав Серошевский... А нынче вышла
отличная книга моего знакомого, бывшего учителя Лаврентьевской культбазы,
Семена Зернова - "Человек уходит в море"... Ну, а следующие книги о вашем
народе уже надо ждать от вас, Ринтын и Кайон.
Василий Львович и Ирина Дмитриевна провожали ребят до трамвайной
остановки. Вечерний город переливался разноцветными огнями. В вышине сияли
окна домов, ветер нес запахи перегара бензина.
На прощание Василий Львович сказал:
- Вы теперь знаете дорогу в наш дом. Приходите в любое время, когда
вам нужно, с делом и без дела. Наш дом - это ваш дом.
В переполненном трамвае Кайон задумчиво сказал Ринтыну:
- Хороший был у тебя учитель. Вот сейчас посидели у него, как будто
съездили на Чукотку.
Поздно вечером Ринтын сел писать письмо в родной Улак, дяде Кмолю. Он
описал все долгое путешествие от Въэна до Москвы, стараясь не пропустить
никаких подробностей. Он знал, что письмо будут читать многие, и хотел,
чтобы каждый читатель мог найти интересные для себя сведения.
"...наконец-то я добрался до той высшей школы,- писал Ринтын,- куда вы
меня всем колхозом снаряжали. Плыли мы на пароходе, потом ехали по железной
дороге. Кукы может быть спокоен: дорога действительно железная, и никакого
обмана нет. Поезд - это множество вагонов-домиков на колесах. Тащит их
паровоз, очень сильная машина. Много леса. Деревьев тут столько, как травы
в тундре. Может быть, даже и больше. В Москве мы, как наказывали земляки,
первым делом пошли на Красную площадь. Там очень красиво. В Ленинград
приехали поздно вечером, ночевали на берегу реки, обложенной каменными
берегами. Тепло было. Хорошо. Мне здесь нравится, хотя тоскливо оттого, что
еще пять лет я не смогу приехать на Чукотку. Если увидите маму, пусть она
мне напишет..."
Ринтын долго не мог уснуть. Завтра первый день его студенческой жизни.
Он уже привыкал к новому дому, который станет ему родным на долгие пять
лет, познакомился со своими однокурсниками.
По сравнению с некоторыми народностями Севера чукчей можно было бы по
численности отнести к великим нациям. Ломи Торотин, стройный и очень
спокойный паренек, представлял в университете нганасан - народность,
насчитывающую всего лишь несколько сот человек на полуострове Таймыр.
Ринтын и раньше слышал об эвенках, ненцах, нанайцах, саамах, нивхах,
юкагирах... Кучерявый, веселый фронтовик Михаил Маликов по национальности
оказался селькупом. Этот маленький народ жил на Енисее, по соседству с
кетами, и родословную свою тянул из далеких глубин веков, с Междуречья, из
колыбели человеческой истории.
Кайон и Ринтын раздобыли у соседей утюг и весь вечер разглаживали и
чистили костюмы. Кайон записался на историческое отделение северного
факультета, а Ринтын на филологическое. В первый день у Ринтына должны были
быть лекции - история освоения Советской Арктики, вводная лекция по
советской литературе, введение в общее языкознание.
- Предметы-то какие! - уважительно сказал Кайон, ознакомившись со
своим расписанием, которое включало курсы археографии, источниковедения,
археологии.
Одно звучание этих слов доставляло Кайону большое удовольствие. Он
сказал Ринтыну:
- Теперь я понимаю, почему ты так рвался именно в Ленинградский
университет. Действительно храм науки.
Ринтын проснулся на рассвете и больше не мог уснуть. Товарищи по
комнате еще спали. Ринтын прислушался. Звенели первые трамваи,
далеко-далеко трубил пароход. Ринтын осторожно спустил ноги на пол и
босиком подошел к тумбочке Иржи, на которой лежали часы со светящимися
стрелками. Было начало седьмого. Поворочавшись еще немного в постели,
Ринтын встал, оделся и пошел умываться. Вернувшись, он застал Кайона
сидящим на кровати.
- Еще рано,- сказал он другу.- Можешь спать.
- А ты чего? - шепотом спросил Кайон.
- А я больше не могу спать.
- И я.
Ринтын подсел к Кайону. Тот задумчиво сказал:
- Вот мы и добрались до самой высшей школы. Иногда не верится.
Кажется, проснешься - и ничего такого нет.
Ринтыну вспомнился первый школьный день в родном Улаке. Как он
умывался, пробив ковшиком замерзшую в ведре воду, как собирал сумку, сшитую
бабушкой Гивынэ из нерпичьей кожи, украшенной вышивкой из разноцветного
бисера и белого оленьего волоса. Холодное осеннее солнце ослепительно било
в глаза, отражалось в замерзших лужах, блестело на опушенных инеем моржовых
покрышках яранг. Вспоминал первых учителей - Ивана Ивановича Татро, Василия
Львовича, Зою Герасимовну... Анатолия Федоровича и его жену радистку Лену,
работников полярной станции. Анатолий Федорович даже породнился с ним,
отдав ему свое имя, и Ринтын теперь не просто Ринтын, а Анатолий Федорович
Ринтын, как об этом написано в новеньком студенческом билете.
Ринтын и Кайон то и дело вставали и подходили смотреть время на часах
Иржи. Проснулся Черуль. Он потер кулаками глаза и спросил:
- Вы что, и спать не ложились?
Ребята напились чаю и собрались в университет. Ринтын и Кайон хотели
поехать на трамвае, но Черуль их остановил:
- Вы что, миллионеры? Есть кратчайший путь по Тучковой набережной.
Пошли со мной.
Так как ни Иржи, ни венгры тоже не были миллионерами, то с Черулем
пошли все.
Тучкова набережная отличалась от набережных Большой Невы. Длинные
деревянные сооружения, похожие на склады в Гуврэльском морском порту,
огромные штабеля дров тянулись вдоль реки от конца Малого проспекта до
Пушкинского дома.
Широкая двухмаршевая лестница филфака гудела, как пристань во
Владивостокском порту. Все молодые люди - юноши и девушки - казались
красивыми, симпатичными. Много было демобилизованных. Они выделялись
сдержанностью, одинаковой одеждой, орденами и медалями. Бывшие солдаты и
офицеры снисходительно посматривали на вчерашних школьников и школьниц.
Ринтын добрался до своей аудитории. Она оказалась почти обычной
классной комнатой, только больших размеров. Стояли столы, стулья, на стене
висела черная доска и карта Арктического сектора СССР.
Ринтын сел на свободное место. Из окна открывался вид на Неву, на
Адмиралтейство и памятник Петру Первому.
Рядом уселся парень с очень белым лицом, но раскосыми глазами. Он
протянул руку Ринтыну и представился:
- Алачев, хант по национальности. Самый старый студент университета.
Ринтын пожал ему руку, назвал себя и хотел было расспросить, почему
его новый знакомый считает себя самым старым студентом университета, но тут
прозвенел обыкновенный звонок, и в аудиторию хлынул народ.
Через несколько минут в дверях показался беловолосый старик,
поддерживаемый под руку деканом.
- Курс по истории освоения Советской Арктики будет читать профессор
Визе! - объявил декан
...Закладка в соц.сетях
