Жанр: Драма
Прощальный вздох мавра
... яростного,
чуждого логике человека. Он воздвиг и всячески поддерживал популистский,
обывательский фасад, но дом его был полон древних фигур Ганеши и Шивы
Натараджи, бронзовых статуй периода Чанделы, раджпутских и кашмирских
миниатюр, что выдавало подлинный интерес к высокой культуре Индии. Бывший
карикатурист когда-то учился в художественной школе, и хотя он никогда бы не
признался в этом публично, влияние ее порой давало себя знать. (Я ни разу не
спрашивал Мандука о моей матери, но если она действительно была с ним
близка, стены его дома говорили об одной из возможных причин этой близости.
Хотя говорили они и о другом - они опровергали расхожий тезис об
облагораживающей роли искусства. Мандук обладал всеми этими статуями и
картинами, но его нравственный состав был весьма низкого свойства, что,
скажи ему кто-нибудь об этом, дало бы ему, вероятно, лишний повод для
гордости.)
Что касается малабар-хиллских "сливок общества", они тоже не были ему
столь безразличны, как он желал показать. Мое происхождение льстило ему;
сделать Мораиша Зогойби, единственного, пусть даже и отвергнутого сына
могущественного Авраама своим персональным человеком-кувалдой - это
возбуждало, это было пикантно. Он поселил меня в своем доме в Бандре, и в
его обращении со мной иногда ощущалась особая теплота, которой не
удостаивался больше ни один его служащий; порой даже проскальзывало
уважительное "аап" -индусское "вы" - вместо привычного повелительного "ту".
К чести моих сослуживцев должен отметить, что они не выказывали при мне
недовольства этим моим особым положением; мне же, вероятно, не делает чести,
что я принимал все как должное - ванную с горячей и холодной водой, подарки
типа лунги и курта-пайджама****, предложения выпить пива. Воспитанный в
роскоши сохраняет ее у себя в крови.
Что интересно - это какой почет оказывала Филдингу бомбейская знать.
Посетители шли потоком - из Эверест-хауса и Канченджанга-хауса, из
Дхаулагири-бхавана****** и Нанга-Парбатбхавана, из Манаслу-билдинга и с
других сверхвожделенных, сверхнебоскребных гималайских вершин Малабар-хилла.
Самые юные, самые холеные, самые модные котики и кошечки наших городских
джунглей приходили понежиться в его лальгаумские угодья, и все они были
голодны, но отнюдь не мои угощения их привлекали; они ловили каждое слово
Мандука, жадно лакали каждый слог из его уст. Он был против профсоюзов, за
штрейкбрехеров, против работающих женщин, за обычай сати******, против
бедности, за богатство. Он был против городских "иммигрантов", в число
которых он включал всех не говорящих на маратхи, даже тех, кто родился в
Бомбее, и за "коренных жителей", включая тех маратхиязычных, которые
приехали не далее как вчера. Он был против коррумпированного Конгресса (И) и
за "прямое действие", подразумевавшее создание полувоенных отрядов в
поддержку его политических целей и налаженную систему подкупа. Он отвергал
марксистское понимание классовой борьбы как движущей силы общества и
выдвигал взамен индуистское представление о вечной неизменности каст. Из
цветов национального флага он был за индуистский шафран и против
мусульманской зелени. Он рассуждал о золотом веке "до чужеземных вторжений",
когда добрые индусы и индуски могли наслаждаться свободой. "Ныне наша
свобода, наша исконная сущность погребена под тем, что выстроили захватчики.
Эту исконную сущность мы должны извлечь из-под наслоений чужеземных
империй".
Подавая Мандуку и его гостям пищу моего собственного приготовления, я
впервые услышал о существовании списка священных мест, где родились те или
иные индуистские божества и где потом мусульманские завоеватели нарочно
воздвигли свои мечети; они выстроили их даже не только на местах рождения
древних богов, но и там, где были их загородные резиденции, любовные
гнездышки, излюбленные торговые и питательные точки. Где теперь божеству
провести вечер в приличной обстановке? Все лучшие места осенены минаретами и
луковичными куполами. Это не дело! У богов тоже есть свои права, им нужно
обеспечить традиционный образ жизни. Захватчики должны убраться.
Любознательные молодые львы и львицы с Малабар-хилла рьяно соглашались.
Кампания за божественные права, ура! Вот это класс, вот это отпад. Но когда
они начинали с хиханьками да хаханьками издеваться над индийской исламской
культурой, покрывшей на манер палимпсеста лик Матери Индии, Мандук вставал с
места и рявкал на них так, что они вжимались в спинки кресел. Потом он
принимался нараспев читать газели, наизусть декламировать стихи на урду -
Фаиза, Джоша, Икбала - и распространяться о красоте мертвого города
Фатехпура Сикри и великолепии Тадж-Махала, освещенного луной. Да, не так уж
прост он был.
Женщины порой появлялись, но это было не самое для него важное. Их
привозили ночью, он мял их и слюнявил, но без большого интереса. Его
возбуждала власть, а не секс, и женщины нагоняли на него скуку, как ни
старались они его растормошить. Должен сказать, что не обнаружил даже намека
на его встречи с моей матерью, и мои наблюдения говорили о том, что их связь
была очень короткой, если вообще была.
Он предпочитал общество самцов. В иные вечера, собрав группу амбалов в
шафранных головных повязках из молодежной организации ОМ, он устраивал
импровизированную мужскую мини-олимпиаду. Состязались в армрестлинге, борьбе
на ковре, отжиманиях; затевали комнатные боксерские бои. Разгоряченные пивом
и ромом, ребята достигали состояния потной, драчливой, хриплой и ближе к
концу обессиленной наготы. В эти минуты Филдинг выглядел подлинно
счастливым. Скинув лунги с цветочным узором, он блаженствовал среди своих
боевиков, оглаживал себя, чесался, рыгал, пердел, шлепал себя по ляжкам и
ягодицам.
- Как попрем - все лягут! - вопил он в дионисийском восторге. - Сукины
дети! Мы - один кулак!
Я приходил, когда меня звали, и от одного ночного поединка к другому
слава Кувалды росла. Потные скользкие тела молодых соратников валились на
пол, и открывался счет. (Собравшиеся олимпийцы, стоя вокруг неровным
квадратом, хором кричали: "Девять!.. Десять!.. Готов!!") Одним Кусом Пять
был, соответственно, чемпионом среди борцов.
Поймите, я не хочу сказать, что Мандук совсем не вызывал у меня тошноты
и отвращения, - просто я научился их преодолевать. Я связал мою судьбу с его
звездой. Я отверг старое, потому что оно отвергло меня, и не было никакого
смысла переносить в новую жизнь старые вкусы и оценки. Я тоже буду таким,
решил я; стану как он. Я внимательно изучал Филдинга. Надо говорить, как он
говорит, делать, как он делает. Он - мой новый путь, мое будущее. Его нужно
исследовать, как исследуют дорожную карту.
Шли недели, месяцы. Мой испытательный срок в какой-то момент кончился;
я прошел некую тайную проверку. Мандук вызвал меня в свой кабинет - тот
самый, с зеленым телефоном-лягушкой. Входя, я увидел перед собой фигуру
столь ужасающую, столь удивительную, что в просветлении страха я вдруг
понял, что так и не покинул этот фантастический город, центральный Бомбей
или бомбейский централ, куда я был брошен после ареста на Кафф-парейд и
откуда, как я наивно думал, Ламбаджан вывез меня на заложенном в банк такси.
Это был человек, но человек отчасти металлический. В левую сторону его
лица была каким-то образом вделана большая стальная пластина, и одна его
рука тоже была гладкая и блестящая. Железный нагрудный доспех, как до меня
постепенно дошло, был все же не частью тела, а элементом маскарада,
усиливавшим впечатление от жуткого киборга с металлической щекой и рукой.
Это был имидж.
- Скажи "намаскар"******* нашему Сэмми Хазаре, достославному Железяке,
- проговорил Мандук, сидевший в кресле за письменным столом. - Он - вожак
твоих одиннадцати. Снимай давай колпак повара, надевай спортивные шмотки и
выходи на поле.
x x x
Серия "мавров в изгнании", или "темных мавров", рожденная страстной
иронией и рвущей душу болью, давшая впоследствии пищу спорам и
несправедливым обвинениям в очернительстве, цинизме, даже нигилизме, стала
крупнейшим достижением Ауроры Зогойби в последние годы ее жизни. В этих
вещах она отказалась не только от темы дворца на холме и морского берега,
преобладавшей в более ранних картинах, но и от чистой живописи как таковой.
Почти каждое произведение серии содержало элементы коллажа, и со временем
эти элементы стали доминирующими. Объединяющая фигура героя-рассказчика,
фигура Мавра, обычно присутствовала, но чем дальше, тем больше он приобретал
черты бродяги, окруженного сломанными, пришедшими в негодность, выброшенными
вещами, которые часто были настоящими обломками ящиков или жестянками из-под
топленого масла, прикрепленными к холсту и раскрашенными. Обращает на себя
внимание то, что принявший новый облик султан Боабдил отсутствует на
открывающей серию поворотной работе большого цикла "мавров" - диптихе,
озаглавленном "Смерть Химены", в левой части которого могучая, ликующая
толпа несет женский труп, привязанный к деревянной метле, как в день
праздника Ганапати несут к воде фигуру оседлавшего крысу бога Ганеши. В
правой половине диптиха толпа уже разбрелась, и изображен только участок
береговой кромки, где среди сломанных муляжей, пустых бутылок и мокрых газет
лежит мертвая женщина, синяя и раздувшаяся, все еще привязанная к палке,
лишенная и красоты, и достоинства, перешедшая в разряд мусора. Когда Мавр
появляется вновь, это происходит в чрезвычайно прихотливом антураже, на
некой человеческой свалке, вызывающей в памяти хибары и импровизированные
навесы городских бездомных, громадные соты бомбейских трущоб. Здесь все
представляет собой коллаж - хижины, на которые пошли всяческие обломки,
ржавое рифленое железо, обрывки картона, сучковатые куски выброшенного
волнами на берег дерева, мятые автомобильные двери, ветровое стекло
оставленного без присмотра "форда-темпо"; многоквартирные дома, сложенные из
ядовитого дыма, из водопроводных кранов, становящихся причиной смертельных
схваток между женщинами за право очереди (например, индуски против евреек из
общины Бене-Израиль), из керосиновых самосожжений, из непосильной
квартплаты, собираемой с неслыханной жестокостью бандами "братков" и
патанов********; и жизни людей под давлением, которое чувствуешь сполна
только в самом низу кучи, становятся такими же композитными и лоскутными,
как их жилища: вот осколок мелкого воровства, вот черепок проституции, вот
обрывок нищенства; а у сохранивших остатки самоуважения -чистка ботинок,
бумажные гирлянды, дешевые серьги, плетеные корзинки, рубашки пайса-за-шов,
кокосовое молоко, присмотр за автомобилями и брикеты карболового мыла. Но
Аурора, никогда не ограничивавшаяся простым репортажем, продвинула свое
видение на несколько шагов дальше: в ее работах сами люди были составлены из
отбросов, были коллажами из всего, в чем город уже не нуждался - из
оторванных пуговиц, сломанных автомобильных дворников, обрывков ткани,
обгоревших книг, засвеченной фотопленки. Они бродили, выискивая себе, что
подвернется; роясь в огромных кучах частей человеческого тела, подбирали
себе недостающие конечности, и тут было не до разборчивости, что есть, то
есть, и многие довольствовались, скажем, двумя левыми ступнями или,
отчаявшись найти ягодицы, ставили себе на их место пухлые отрезанные женские
груди. Мавр стал обитателем невидимого мира, мира духов, мира несуществующих
людей, и Аурора последовала за ним туда, сделав невидимое видимым силой
своей художнической воли. И сама фигура Мавра: одинокий, лишенный матери, он
окунулся в порок и был изображен существом теневого мира, погрязшим в
преступлениях и бесчинствах. В этих поздних картинах он совершенно утратил
свою прежнюю метафорическую роль объединителя противоположностей, знаменосца
плюрализма, он перестал быть символом - пусть даже весьма условным - новой
нации и превратился вместо этого в олицетворение распада. Аурора явно пришла
к выводу, что идея смешения, гибридизации, скрещивания культур, которая на
протяжении большей части ее творческой жизни была для нее ближе к понятию
Бога, чем что бы то ни было, на деле оказалась подверженной порче и чреватой
тьмой не меньше, чем светом. В этом "черном Мавре" идея гибридности была
переосмыслена, и он стал - не побоюсь сказать - бодлеровским цветком зла:
...Aux objets repugnants nous trouvons des appas;
Chaque jour vers l'Enfer nous descendons d'un pas,
Sans horreur, a travers des tenebres qui puent*********.
И не только зла, но и бессилья; ибо он превратился в беглеца, в
преследуемого, его стали осаждать и мучить призраки прошлого, и тщетно он
прятался от них и гнал их прочь. Мало-помалу он сам обрел потусторонние
черты, стал ходячим призраком и начал погружаться в абстракцию, отдал
грабителям свои ромбы и алмазы, утратил последние остатки былого
великолепия; принужденный нести военную службу в дружине какого-то мелкого
князька (здесь, что любопытно, Аурора верна реальной биографии султана
Боабдила), низринутый с высот царской власти к положению простого наемника,
он быстро сделался составным существом, столь же жалким и безымянным, как
те, среди которых он обретался. Гора мусора росла, росла и наконец погребла
его.
Снова и снова Аурора обращалась к диптиху; в правых половинах она
представила нам серию страдальческих, безжалостных, пугающе обнаженных
поздних автопортретов, где есть влияние Гойи и Рембрандта, но гораздо больше
дикого эротического отчаяния, которое трудно сравнить с чем-либо в мировом
искусстве. Аурора-Айша сидела одна подле адской хроники сыновних падений и
ни разу не пролила слезинки. Ее лицо отвердело, стало каменным, но глаза
засветились невыразимым ужасом - словно ее до глубины души поразило то, на
что она глядела, что стояло перед ней, то есть там, где стоит обычно зритель
картины, - словно сам человеческий род открыл ей свое тайное и
отвратительное лицо, обратив тем самым в камень ее старческую плоть.
"Портреты Айши" производили тяжкое, угнетающее впечатление.
Не раз Айша возникала в контексте двухуровневой темы
призраков-двойников. Призрак-Айша преследовала мусорного Мавра; а позади
Айши-Ауроры порой виднелись нечеткие прозрачные фигуры - одна женская и одна
мужская, с пустотой вместо лиц. Была ли эта женщина Умой-Хименой, или это
была сама Аурора? А призрак-мужчина - это был я? То есть Мавр? А если не я,
то кто? В этих "призрачных" или "двойных" портретах Айша-Аурора выглядит -
или мне чудится? - затравленной, как Ума, когда я пришел к ней после гибели
Джимми Кэша. Нет, не чудится. Я знаю этот взгляд. Она выглядит так, словно
сейчас развалится на части. Так, словно ее преследуют.
x x x
А она на этих картинах преследовала меня. Точно она была ведьма на
скалистом утесе, высматривающая меня внутри своего хрустального шарика и
поглаживающая крылатую обезьянку. Потому что воистину я перемещался по
темным местам - с той стороны луны, позади солнца, - которые она сотворила в
своих работах. Я жил в ее фантасмагориях, и очами воображения она видела
меня отчетливо. Хотя и не абсолютно четко: было такое, чего она не могла
вообразить, чего даже ее проникающий всюду взгляд не в силах был увидеть.
В самой себе она проглядела снобизм, который выразился в этом ее
презрительном гневе, проглядела страх перед невидимым городом, проглядела
свою малабар-хиллскую спесь. С какой ненавистью обрушилась бы на себя
теперешнюю та прежняя, радикальная Аурора, королева националистов! Дать
повод сказать, что на склоне лет она стала еще одной grande dame
Малабар-хилла, прихлебывающей чай и с неудовольствием оглядывающей бедняка у
своих ворот...
А во мне она проглядела то, что в этих ирреальных сферах, в компании
человека-железяки, зубастого чудища и трусливой лягушки (ибо Мандук
определенно был трусом - он никогда сам не участвовал в жестоких делах, на
которые нас посылал) я впервые за мою длинно-краткую жизнь обрел ощущение
собственной нормальности, радость от того, что во мне нет ничего особенного,
чувство общности с людьми вокруг - а ведь это определяющие свойства родного
дома.
Есть одна истина, которую знал Раман Филдинг, на которой тайно
зиждилась его власть: люди жаждут вовсе не гражданской и социальной нормы -
нет, они жаждут возмутительного, невероятного, буйного, того, что способно
выпустить на волю нашу дикую мощь. Мы ищем возможности открыто проявить наше
тайное.
Так-то, мама: живя среди страшных людей, творя страшные дела, я без
всяких волшебных башмаков нашел дорогу домой.
x x x
Готов признать: мощь моих ударов почувствовали на себе многие. Я
доставлял насилие ко многим дверям, как почтальон доставляет почту. Я делал,
что требовалось и когда требовалось, - делал грязную работу и находил в ней
удовольствие. Рассказывал ли я, с каким трудом, преодолевая собственную
природу, я учился делать все левой рукой? Что ж: теперь я наконец могу быть
правшой, могу в моем новом, полнокровном бытии извлечь из кармана доблестную
руку-кувалду, и пусть она свободно пишет историю моей жизни. Моя дубинка
неплохо мне послужила. Очень быстро я стал одним из первых боевиков ОМ,
наряду с Железякой Хазаре и Чхагганом Одним Кусом Пять (который, как и
следовало ожидать, тоже был универсалом, чьи таланты не ограничивались
кухней). Команда Хазаре, его одиннадцать - мы трое и еще восемь громил,
таких же отчаянных и свирепых, - десять лет не знала себе равных и считалась
командой команд в иерархии ОМ. Так что помимо чистого наслаждения игрой
распоясавшихся сил были еще поощрения за отличные результаты и мужская
радость сплоченного товарищества.
Способны ли вы понять восторг, с каким я окунулся в простоту моей новой
жизни? Ибо так оно и было; я упивался ею. Наконец-то, говорил я себе,
немного непосредственности; наконец именно то, для чего ты рожден. С каким
облегчением прекратил я многолетние бесплодные попытки достичь нормальности,
с какой радостью явил миру свое сверхъестество! Можете ли вы вообразить,
сколько злости накопилось во мне из-за всех ограничений и эмоциональных
сложностей прежнего существования - сколько отвращения к высокомерию мира, к
подслушанным женским смешкам, к издевкам учителей, сколько невысказанного
гнева из-за тесноты одинокой, по необходимости замкнутой, лишенной друзей и
в конце концов разбитой матерью вдребезги жизни? Теперь вся накопившаяся
ярость взрывалась в моем кулаке, как порох. Шаррраххх! О, не сомневайтесь,
джентльмены и бегумы: я знал, кого надлежит отдубасить и отметелить, знал
как и знал почему. И спрячьте-ка ваше неодобрение! Б самый темный угол, куда
солнце и не заглядывает! Пойдите в кино и убедитесь, что больше всего криков
восторга ныне достается не любовнику и не положительному герою - нет, не им,
а молодчику в черной шляпе, который стреляет, рубит, колет, который
изничтожает любого, кто встает у него на пути! О, бэби. От насилия сейчас
млеют. Оно желанно.
В первые годы я был занят подавлением грандиозной забастовки
текстильщиков. Меня включили в летучий отряд мстителей в масках под
командованием Сэмми Хазаре. После того, как власти вмешивались и разгоняли
очередную демонстрацию дубинками и слезоточивым газом, - а в те годы по
всему городу шли митинги, организованные партией Камгар Агхади и профсоюзом
текстильных рабочих Гирни Камгар, руководимыми доктором Даттой Самантом,
-боевые группы ОМ брали на заметку отдельных демонстрантов, неотступно
преследовали их, загоняли в угол и избивали до полусмерти. Мы придавали
первостепенное значение виду наших масок и в конце концов отказались от
обликов тогдашних звезд Болливуда, предпочтя старинную традицию бродячих
актеров "бахурупи" ("хамелеонов"), в подражание которым мы обзавелись лицами
львов, тигров и медведей. Выбор оказался удачным: представая мифическими
мстителями, мы пробуждали в забастовщиках древние страхи. Стоило нам только
появиться, как рабочие с воплями разбегались по темным переулкам, где мы
настигали их и давали им урок на всю жизнь. Интересным для меня побочным
результатом этих дел стало знакомство с новыми крупными районами города: в
1982-83 годах я изучил, наверно, все улочки в Уорли, Пареле и Бхиванди,
гоняясь за профсоюзным шлаком, агитаторскими отбросами и коммунистической
накипью. Я употребляю эти слова не в уничижительном, а, если хотите, в
техническом смысле. Ибо во всяком производстве возникают свои отходы,
которые должны быть убраны, спущены, слиты, чтобы могла возникнуть
качественная продукция. Забастовщики - пример таких отходов. Мы от них
избавлялись. В конце забастовки на ткацких фабриках было на шестьдесят тысяч
меньше рабочих, чем в начале, и промышленники наконец смогли провести
модернизацию. Мы вычистили всю грязь и получили в результате новенькую,
современную, механизированную текстильную индустрию. Так объяснил все это
Мандук мне лично.
Если другие больше били ногами, я предпочитал работать рукой. Моей
невооруженной правой я охаживал людей с методичностью метронома - как
выбивают ковры, как лупят мулов. Безжалостно, как идет время. Я не
разговаривал. Удары говорят сами за себя, у них свой особый язык. Я избивал
людей и днем, и ночью, порой молниеносно, валя их наземь одним движением
руки-кувалды, порой без излишней спешки, обрабатывая правой мягкие и
чувствительные места, внутренне гримасничая в ответ на вопли несчастных.
Высшим шиком при этом было сохранять лицо нейтральным, бесстрастным, пустым.
Те, кого мы били, не смотрели нам в глаза. На определенной стадии они
переставали издавать звуки, словно мирясь с нашими кулаками, каблуками,
дубинками. Они тоже становились бесстрастными, незрячими.
Человек, подвергшийся серьезному избиению (давным-давно это интуитивно
постиг во сне Оливер д'Эт), меняется необратимо. Его отношение к
собственному телу и разуму, к внешнему миру становится иным как в очевидных,
так и в глубоко скрытых проявлениях. Некое самоуважение, некая идея свободы
выбиты из него навсегда, если с ним работал профессионал. Вколачивается
обычно отрешенность. Жертва - как часто я это наблюдал! - отрешается от
того, что происходит, ее сознание как бы парит в вышине. Человек глядит на
себя вниз - на свое бьющееся в конвульсиях тело, на свои ломающиеся
конечности. Потом он никогда полностью в себя не вернется, и все предложения
войти в более крупное, коллективное образование - профсоюз, к примеру, -
будут отвергнуты.
Удары по различным зонам тела воздействуют на разные участки души.
Долгая обработка ступней, к примеру, влияет на смех. Кого так били, никогда
уже не будет смеяться.
Только тот, кто смирится с неизбежным, примет его по-мужски, как
должное, - только тот, кто поднимет вверх руки, признает свою вину, скажет
свое mea culpa**********, - только он сможет извлечь из пережитого нечто
ценное, нечто положительное. Только он сможет сказать: "Будет хотя бы впредь
наука".
Подобное происходит и с избивающим: он меняется. Избивая человека,
испытываешь экзальтацию - совершается откровение, вселенная распахивает
заповедные врата. Разверзаются бездны. Мы видим поразительные вещи. Мне
порой открывались прошлое и будущее разом. Удержать воспоминание об этом
было невозможно. Под конец работы образы таяли. Но я помнил, что видение
было. Что-то произошло. Это меня обогащало.
Наконец мы прикончили-таки забастовку. Я был удивлен тем, как много на
это ушло времени, как верны были рабочие шлаку, отбросам и накипи. Но, как
сказал нам Раман Филдинг, забастовка текстильщиков была для ОМ испытательным
полигоном, она закалила нас, сплотила наши ряды. На очередных муниципальных
выборах партия доктора Саманта получила лишь горстку мест, а ОМ - более
семидесяти. Маховик стал раскручиваться.
А рассказать вам, как по запросу одного землевладельца-феодала мы
нагрянули в деревню близ гуджаратской границы, где вокруг домов высились
яркие и душистые холмы свежесобранного красного перца, и подавили бунт
женщин-работниц? Нет, лучше не буду: вашим чувствительным желудкам этого
острого блюда не переварить. Рассказать, может быть, как мы разделались с
этими несчастными - с неприкасаемыми, или хариджанами, или
далитами***********, зовите их как хотите, которые по глупости решили, что
могут спастись от кастовой системы, подавшись в ислам? Описать способ, каким
мы поставили их на место? Или, может быть, вы предпочтете историю о том, как
Хазаре и его одиннадцать были вызваны, чтобы исполнить древний обычай сати,
и как в одной деревне мы заставили молодую вдову взойти на погребальный
костер мужа?
Нет, нет. Довольно того, что уже сказано. Шесть лет тяжких полевых
работ принесли богатую жатву. ОМ получила политическую власть над городом;
Мандук был теперь мэром. Даже в сельской глубинке, где идеи, подобные
Филдинговым, раньше никогда не были популярны, пошли разговоры о грядущем
царстве Всемогущего Р
...Закладка в соц.сетях
