Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...ами
заинтересовались случаем с леди Дедлок, потому что были знакомы с нею и,
быть может, слегка ей завидовали, сэр. Вы увидите, сэр, что эта тема будет
пользоваться большой популярностью в среде моих высокопоставленных клиентов.
Будь она предметом спекуляции, сэр, на ней можно было бы нажить кучу денег.
А уж если это говорю я, можете мне верить, сэр, ибо я поставил себе целью
изучить свою высокопоставленную клиентуру, сэр, и умею заводить ее как часы,
сэр.
Так слух распространяется в столице, не добираясь, однако, до
Линкольншира. В половине шестого пополудни, по часам на башне
конногвардейских казарм, от достопочтенного мистера Стейблса, наконец,
добились нового изречения, обещающего затмить первое, то, на котором так
долго зиждилась его репутация записного остряка. Эта блестящая острота
гласит, что хотя он всегда считал леди Дедлок самой выхоленной кобылицей во
всей конюшне, но никак не подозревал, что она с норовом и может "понести".
Восхищение, вызванное этой остротой в скаковых кругах, не поддается
описанию.
То же самое на празднествах и приемах, то есть на тех небесах, где леди
Дедлок блистала так часто, и среди тех созвездий, которые она затмевала еще
вчера; там она и сегодня - главный предмет разговоров. Что это? Кто Это?
Когда это было? Где это было? Как это было? Ее самые закадычные друзья
сплетничают про нее на самом аристократическом и новомодном жаргоне с
новомодными каламбурами, в новомоднейшем стиле, наимоднейшим манером
растягивая слова и с безупречно вежливым равнодушием. Достойно удивления,
что эта тема развязала язык всем, кто доселе держал его на привязи, и это
молчальники - подумать только! - ни больше ни меньше, как принялись острить!
Одну из таких хлестких острот Уильям Баффи унес из того дома, где обедал, в
палату общин, а там лидер его партии пустил ее по рукам вместе со своей
табакеркой, чтобы удержать членов парламента, задумавших разбежаться, и она
произвела такой фурор, что спикер (которому ее тихонько шепнули на ухо,
полузакрытое краем парика) трижды возглашал: "К порядку!" - но совершенно
безрезультатно.
Не менее поражает другое обстоятельство, связанное со смутными
городскими толками о леди Дедлок,~- оказывается, люди, которые вращаются на
периферии круга великосветской клиентуры мистера Следдери, люди, которые
ничего не знают и никогда ничего не знали о леди Дедлок, находят теперь
нужным, для поддержания своего престижа, делать вид, будто и им тоже она
служит главной темой всех разговоров; а получив ее из вторых рук, они
передают ее дальше вместе с новомодными каламбурами, в новомоднейшем стиле,
наимоднейшим манером растягивая слова, с новомоднейшим вежливым равнодушием,
и прочее и тому подобное; и хотя все это - из вторых рук, но в низших
солнечных системах и среди тусклых звезд почитается равным самой свежей
новинке. Если же среди этих мелких торгашей последними новостями попадается
литератор, живописец или ученый, как благородно он поступает, поддерживая
свою ослабевшую музу столь великолепными костылями!
Так проходит зимний день за стенами дома Дедлоков. А что же происходитв
нем самом?
Сэр Лестер лежит в постели и уже обрел дар слова, но говорит с трудом и
невнятно. Ему предписали молчание и покой и дали опиума, чтобы успокоить
боль, - ведь его давний враг, подагра, терзает его беспощадно. Он совсем не
спит, разве что изредка впадает в тупое, но чуткое забытье. Узнав, что
погода очень скверная, он велел передвинуть свою кровать поближе к окну и
подложить ему под голову подушки, чтобы он мог видеть, как падает мокрый
снег. Весь зимний день напролет он смотрит на снег за окном.
При малейшем шуме, хотя его немедленно прекращают, рука сэра Лестера
тянется к карандашу. Старуха домоправительница сидит у его постели и, зная,
что именно он собирается написать, шепчет:
- Нет, сэр Лестер, он еще не вернулся. Ведь он уехал вчера поздно
вечером. С тех пор прошло не так уж много времени.
Больной опускает руку и снова смотрит на мокрый снег, смотрит долго,
пока ему не начинает казаться, будто снег валит так густо и быстро, что от
этих мелькающих белых хлопьев и ледяных снежинок у него вот-вот закружится
голова; и тогда он на минуту закрывает глаза.
На снег он начал смотреть, как только рассвело. День угаснет еще не
скоро, но сэр Лестер решает вдруг, что надо приготовить покои миледи к ее
приезду. Сегодня очень холодно и сыро. Надо хорошенько протопить ее комнаты.
Пусть все знают, что ее ждут. "Пожалуйста, миссис Раунсуэлл, последите за
этим сами". Он пишет все это на аспидной доске, и домоправительница
повинуется ему с тяжелым сердцем.
- Боязно мне, Джордж, - говорит она сыну, который ждет ее внизу, чтобы
побыть с нею, когда ей удастся урвать свободную минутку, - боязно мне, милый
мой, что миледи никогда уже больше не войдет в этот дом.
- Что это у вас за дурные предчувствия, матушка?
- И в Чесни-Уолд не вернется, милый мой.
- Это еще хуже. Но почему, матушка, почему?
- Когда я вчера говорила с миледи, Джордж, мне показалось, будто она
так выглядит - да, пожалуй, и так глядит на меня - словно шаги на Дорожке
призрака ее почти настигли.
- Полно, полно! Вы сами себя пугаете этими страхами из старых сказок,
матушка.
- Нет, милый мой. Нет, не сама я себя пугаю. Вот уже много лет, как я
служу в их роду, - шестой десяток, - и никогда у меня не было никаких
страхов. Но он гибнет, милый мой; знатный, древний род Дедлоков гибнет.
- Не хочется верить этому, матушка.
- Как я рада, что дожила до той поры, когда понадобилась сэру Лестеру в
его болезни и горе, - ведь я еще не совсем одряхлела, я еще могу работать, а
ему приятнее, чтобы при нем была я, а не кто-нибудь другой. Но шаги на
Дорожке призрака настигнут миледи, Джордж; много дней они за нею гнались, а
теперь растопчут ее и двинутся дальше.
- Бог с вами, милая матушка, надеюсь, что этого не случится.
- И я надеюсь, Джордж, - отвечает старуха, качая головой и разводя
руками. - Но если мои страхи оправдаются и ему доведется узнать об этом, кто
скажет ему правду?..
- Это ее покои?
- Да, это покои миледи, и все здесь осталось в том виде, в каком она их
покинула.
- Что ж, - говорит кавалерист, оглядываясь кругом и понижая голос, -
теперь я начинаю понимать, почему вы так думаете, матушка. Когда смотришь на
комнаты, а они, как вот эти покои, убраны для человека, которого ты привык в
них видеть, но он ушел из них в горе, да к тому же бог весть куда, -
чудится, будто у них и впрямь жуткий вид.
Он недалек от истины. Как на все расставанья падает тень последней,
вечной разлуки, так опустевшие комнаты, лишившись своих обитателей, горестно
шепчут о том, какой неизбежно будет когда-нибудь и ваша и моя комната. Пусто
стало в гостиной миледи, и она кажется мрачной и нежилой; а в будуаре, где
вчера вечером мистер Баккет тайком делал обыск, все ее платья, украшения и
даже зеркала, привыкшие отражать эти вещи, когда они были как бы частью ее
существа, кажутся какими-то заброшенными и ненужными. Как ни темен, как ни
холоден зимний день, в этих покинутых комнатах сейчас темнее и холоднее, чем
во многих хижинах, которые едва укрывают людей от непогоды, и хотя слуги
разводят яркий огонь в каминах и для тепла огораживают кушетки и кресла
стеклянными экранами, сквозь которые алый свет проникает в самые дальние
углы, в покоях миледи нависла тяжелая туча, и ее не рассеет никакой свет.
Старуха домоправительница сидела здесь вместе с сыном, пока не
закончились приготовления к приезду миледи, и теперь возвращается наверх.
Тем временем Волюмния заняла место миссис Раунсуэлл, хотя жемчужное ожерелье
и банки с румянами, рассчитанные на то, чтобы пленять Бат, едва ли могут
помочь больному. Считается, что Волюмния не знает (да она и в самом деле не
знает) о том, что случилось, поэтому привычная для нее обязанность лепетать
уместные замечания кажется ей сейчас чересчур щекотливой, и, умолкнув, она
то рассеянно оправляет простыни на кровати больного, то осторожно движется
на цыпочках, то зорко заглядывает в глаза родича и раздражающе шепчет себе
под нос: "Он спит". Опровергая это совершенно ненужное утверждение, сэр
Лестер в негодовании написал на аспидной доске: "Нет, не сплю".
Тогда, уступив кресло у кровати старухе домоправительнице, Волюмния,
сочувственно вздыхая, садится у стола в некотором отдалении. Сэр Лестер
смотрит на мокрый снег за окном и прислушивается, не слышно ли долгожданных
шагов. А старой служанке, которая словно выступила из рамы старинного
портрета, чтобы проводить на тот свет вызванного туда Дедлока, чудится,
будто тишину нарушают отзвуки ее собственных слов: "Кто скажет ему правду?"
Сегодня утром сэр Лестер отдался в руки камердинера, чтобы вернуть себе
презентабельный вид, и теперь выглядит даже элегантным - конечно, насколько
это возможно для больного. Его обложили подушками, седые волосы его
причесаны, как всегда, белье на нем безукоризненное, и он облачен в красивый
халат. Лорнет и часы лежат у него под рукой. Он считает необходимым, - и
теперь, пожалуй, не столько ради своего собственного достоинства, сколько
ради миледи, - казаться как можно менее встревоженным и как можно больше
самим собой. Женщины любят чесать язык, и Волюмния в том числе, хоть она и
принадлежит к роду Дедлоков. Он держит ее при себе, конечно, лишь затем,
чтоб она не чесала язык в чужих домах. Он тяжело болен, но очень стойко
переносит свои душевные и телесные муки.
Обольстительная Волюмния, будучи одной из тех бойких девиц, которые не
могут молчать долго, не подвергаясь неминуемой опасности быть растерзанными
драконом Скукой *, вскоре предвещает откровенными зевками появление этого
чудища. Поняв, что ей не удастся подавить зевоту иначе, как болтовней, она
поздравляет миссис Раунсуэлл с ее сыном, утверждая, что он положительно один
из самых красивых мужчин, каких она когда-либо видела, а военная выправка у
него такая, как у... как бишь его звали? - ну, этого ее любимого
лейб-гвардейца, которого она боготворит... милейший был человек... пал в
битве при Ватерлоо *.
Сэр Лестер слушает эти похвалы так удивленно и смотрит вокруг с таким
недоумением, что миссис Раунсуэлл находит нужным объяснить ему, о ком идет
речь.
- Мисс Дедлок говорит не о старшем моем сыне, сэр Лестер, а о младшем.
Я его нашла. Он вернулся домой.
Сэр Лестер нарушает молчание хриплым возгласом:
- Джордж? Ваш сын Джордж вернулся домой, миссис Раунсуэлл?
Старуха домоправительница вытирает глаза.
- Да, сэр Лестер. Слава богу, вернулся.
Значит, пропавший без вести нашелся, значит, тот, кто ушел из дому так
давно, теперь возвратился, и сэр Лестер, быть может, видит в этом доброе
предзнаменование - подтверждение своих надежд? Быть может, он думает:
"Неужели я, с моими средствами, не смогу ее вернуть, если после ее ухода
прошло лишь несколько часов, а вот вернулся же человек, пропадавший столько
лет".
Теперь бесполезно просить его умолкнуть; он твердо решил говорить и
говорит - заплетающимся языком, но настолько внятно, что его понимают.
- Почему вы мне раньше не сказали, миссис Раунсуэлл?
- Он вернулся только вчера, сэр Лестер, и я не знала, достаточно ли вы
окрепли, чтобы мне можно было доложить вам об этом.
К тому же опрометчивая Волюмния, слегка взвизгнув, вспоминает, как
вчера решили скрыть, что кавалерист - сын миссис Раунсуэлл, а значит, она
сейчас напрасно проговорилась. Но миссис Раунсуэлл уверяет, да с таким
жаром, что корсаж ее высоко вздымается, что она, конечно, сама доложила бы о
возвращении своего сына Джорджа сэру Лестеру, как только ему стало бы лучше.
- Где же ваш сын Джордж, миссис Раунсуэлл? - спрашивает сэр Лестер.
Немало встревоженная тем, что больной говорит, вопреки запрету врачей,
миссис Раунсуэлл отвечает, что Джордж в Лондоне.
- Где в Лондоне?
Миссис Раунсуэлл вынуждена сознаться, что он здесь, в доме.
- Приведите его сюда, ко мне в спальню. Приведите сию минуту.
Старухе волей-неволей приходится пойти за сыном. Сэр Лестер по мере сил
приводит себя в порядок, чтобы принять его. Покончив с этим, он снова
смотрит в окно на мокрый снег и снова ждет, не послышатся ли шаги той, что
должна вернуться. Мостовую под окном завалили соломой, чтобы заглушить
уличный шум, и, когда миледи подъедет к дому, пожалуй, и не услышишь стука
колес.
Так он лежит, как будто позабыв о новом, неожиданном событии, правда не
очень значительном; но вот приходит домоправительница вместе с
сыном-кавалеристом. Мистер Джордж, осторожно подойдя к кровати, кланяется, а
выпрямившись, стоит навытяжку, густо краснея и глубоко стыдясь самого себя.
- Боже мой, ты ли это, Джордж Раунсуэлл! - восклицает сэр Лестер. -
Помнишь меня, Джордж?
Кавалеристу трудно понять больного - приходится смотреть ему в лицо и
мысленно расчленять звуки его невнятной речи, - но с помощью матери он,
наконец, понял вопрос и отвечает:
- Как не помнить, сэр Лестер! Худая была бы у меня память, сэр Лестер,
если б я вас не помнил.
- Вот смотрю я на тебя, Джордж Раунсуэлл, - с трудом выговаривает сэр
Лестер, - и вижу тебя мальчуганом в Чесни-Уолде... ясно помню... совсем
ясно.
Он смотрит на кавалериста, пока слезы не выступают у него на глазах, а
тогда снова поворачивает голову к окну, за которым падает мокрый снег.
- Простите, сэр Лестер, - говорит кавалерист, - но, может, вы разрешите
мне приподнять вас немножко? Позвольте мне передвинуть вас, сэр Лестер,
чтобы вам было удобней лежать.
- Пожалуйста, Джордж Раунсуэлл... будь так добр.
Кавалерист обхватывает его руками, как ребенка, легко приподнимает и
укладывает, повернув лицом к окну, чтобы ему было удобней смотреть туда.
- Спасибо. Рука у тебя легкая - по наследству от матери досталась, -
говорит сэр Лестер, - а силу сам нажил. Спасибо.
Взмахом руки он просит Джорджа не уходить. Джордж стоит у кровати молча
- ждет, пока с ним не заговорят.
- Почему ты хотел скрыть, что вернулся?
Сэр Лестер произносит эти слова очень медленно.
- Сказать правду, сэр Лестер, мне ведь хвастаться нечем, и я... я опять
попросил бы вас, сэр Лестер, если б вы не были больны, хотя, надеюсь, вы
скоро поправитесь, - попросил бы вас, как о милости, позволить мне всегда
скрывать, кто я такой. Я должен, конечно, объяснить - почему, но это не
трудно угадать и без объяснений, а они здесь сейчас совсем не ко времени, да
и мне самому не сделают чести. Люди по-разному смотрят на вещи, но с тем,
что мне хвастаться нечем, сэр Лестер, согласятся все.
- Ты был солдатом, - возражает сэр Лестер, - солдатом, верным своему
долгу.
Джордж кланяется по-военному.
- Коли на то пошло, сэр Лестер, я всего только исполнял свой воинский
долг, повинуясь дисциплине, а этого мало.
- Как видишь, Джордж Раунсуэлл, - говорит сэр Лестер, не отрывая глаз
от кавалериста, - я чувствую себя плохо.
- Мне очень грустно слышать и видеть это, сэр Лестер.
- Верю. Так вот. Не говоря уж о моей давней болезни, меня внезапно
разбил паралич. Ноги немеют, - и он с трудом проводит рукой по бедру, - и
язык заплетается, - и он дотрагивается до губ.
Джордж снова кланяется, глядя на больного с понимающим и сочувственным
видом. Перед ними обоими всплывают другие времена, - когда оба они были юны
(только Джордж гораздо моложе сэра Лестера) и так же вот смотрели друг на
друга в Чесни-Уолде, - и оба они сейчас очень растроганы.
Но прежде чем снова умолкнуть, сэр Лестер, видимо, твердо решил сказать
что-то, о чем думал долго, и теперь он пытается немного приподняться на
подушках. Заметив это, Джордж снова обхватывает его руками и укладывает так,
как этого хочет больной.
- Спасибо, Джордж. Ты словно мое второе я. В Чесни-Уолде, Джордж, ты,
бывало, часто носил за мной запасное ружье. Ты для меня как свой человек в
этом моем необычном испытании, совсем свой.
Поднимая сэра Лестера, Джордж положил его здоровую руку себе на плечо,
и сэр Лестер, беседуя с ним, не отнимает ее.
- Я хотел добавить, - продолжает сэр Лестер, - говоря о своем параличе,
я хотел добавить, что, к сожалению, он совпал с небольшим недоразумением,
которое вышло у нас с миледи. Я не хочу этим сказать, что у нас была
размолвка (никакой размолвки не было), но вышло недоразумение - мы
по-разному отнеслись к некоторым обстоятельствам, важным только для нас
самих, и это на короткое время лишило меня общества миледи. Она нашла нужным
уехать... я верю, что она скоро вернется... Волюмния, я говорю достаточно
внятно? Я не могу заставить себя правильно произносить слова.
Волюмния отлично его понимает, и в самом деле он говорит гораздо яснее,
чем этого можно было ожидать минуту назад. Он изо всех сил старается
говорить отчетливо, и это видно по тревожному и напряженному выражению его
лица. Только твердая решимость выполнить задуманное помогает ему вернуть
себе дар слова.
- Посему, Волюмния, - продолжает он, - я желаю сказать при вас, при
своей старой домоправительнице и друге, миссис Раунсуэлл, в преданности и
верности которой не усомнится никто, а также при ее сыне Джордже, который
вернулся и живо напомнил мне о моей молодости, проведенной в доме моих
предков в Чесни-Уолде... на случай, если у меня будет второй удар, на
случай, если я не выздоровею, на случай, если я потеряю и дар речи и
возможность изъясняться письменно, хоть и надеюсь на лучшее...
Старуха домоправительница беззвучно плачет; Волюмния пришла в
величайшее возбуждение, и щеки ее залиты ярчайшим румянцем; кавалерист
скрестил руки на груди и слегка наклонил голову, и все они слушают больного
с почтительным вниманием.
- ...Посему я желаю сказать и самым торжественным образом призываю всех
вас в свидетели - начиная с вас, Волюмния, - что отношение мое к леди Дедлок
не изменилось. Что у меня нет никаких оснований обвинять ее в чем бы то ни
было. Что я всегда питал к ней глубочайшую привязанность, которая не
уменьшилась и ныне. Скажите это и ей самой и всем. Если вы чего-нибудь не
доскажете, вы будете виновны в умышленном вероломстве по отношению ко мне.
Волюмния, вся дрожа, уверяет, что буквально исполнит его распоряжение.
- Миледи вознесена так высоко, она так прекрасна, так превосходно
воспитана и образована, она почти во всех отношениях настолько выше даже
лучших из тех женщин, которые ее окружают, что не может не иметь врагов и не
страдать от клеветников. Пусть все они знают, как теперь знаете вы с моих
слов, что я, будучи в здравом уме и твердой памяти, не отменяю ни единого
распоряжения, сделанного мною в ее пользу. Я не уменьшаю наследства,
оставленного ей по моему завещанию. Я не изменил своего отношения к ней, и я
не признаю недействительным, - хоть и мог бы признать, как видите, - ни
единого шага, сделанного мною ради ее блага и счастья.
В другое время его широковещательная декларация могла бы показаться
смешной, - как и казались раньше иные его декларации, - но теперь она
производит глубокое, трогательное впечатление. Его благородная искренность,
верность, рыцарское стремление защитить жену, одержанная им ради нее
великодушная победа над горечью обиды и оскорбленной гордости
свидетельствуют об истинном благородстве, мужестве и честности. Когда в
человеке проявляются столь светлые качества, он достоин всяческого уважения,
все равно, будь он простой ремесленник или высокородный джентльмен. В такие
минуты и тот и другой поднимаются на одинаковую высоту, и оба - простые
смертные - излучают одинаково яркий свет.
Утомленный напряжением, больной откинул голову на подушку и закрыл
глаза - только на минуту, не больше, - а потом снова начинает смотреть в
окно, прислушиваясь к глухим шумам. Он охотно принимает от кавалериста
мелкие услуги, и тот уже становится ему необходимым. Это получилось как-то
само собой - никто не сказал об этом ни слова, но все понятно. Джордж,
отступив шага на два, чтобы не маячить перед глазами больного, стоит на
страже за креслом матери.
День угасает. Туман и моросящий дождь, пришедшие на смену снегопаду,
сгущаются вместе с сумерками, и пламя камина бросает все более яркие блики
на стены и мебель. На улицах мрак сгущается тоже, вспыхивают яркие огни
газовых фонарей, а упрямые масляные плошки, которые по сию пору удержались
здесь, вместе с полузамерзшим-полурастаявшим источником своей жизни,
судорожно мигают, словно разевающие рот огненные рыбы, вытащенные из воды.
Большой свет, целый день подъезжавший по устланной соломой улице к входной
двери, чтобы позвонить в колокольчик и "справиться о здоровье", разъезжается
по домам, переодевается в вечерние туалеты, обедает и, как уже было сказано,
сплетничает о своем дорогом друге на все новомодные лады.
А сэру Лестеру становится хуже - он беспокоится, мечется и тяжко
страдает. Волюмния зажгла было свечу (должно быть, ей так уж на роду
написано - вечно делать не то, что следует), но получила приказ погасить ее,
так как "еще светло". На самом деле сейчас уже совсем темно, - темнее не
будет и ночью. Вскоре Волюмния делает новую попытку зажечь свечу. "Нет!
Погасите. Еще светло".
Старуха домоправительница первая догадалась, что сэр Лестер пытается
себя уверить, будто еще не поздно.
- Дорогой сэр Лестер, почитаемый господин мой, - тихонько шепчет она, -
я обязана взять на себя смелость просить и умолять вас ради вашей же пользы
не лежать в полной темноте, - вы все прислушиваетесь, ждете, а ведь так
время тянется еще дольше. Позвольте мне опустить шторы и зажечь свечи - вам
тогда будет уютнее. Светло ли, темно ли, а часы на колокольнях все равно
будут отбивать время, сэр Лестер, и ночь все равно пройдет. И миледи все
равно вернется.
- Я знаю, миссис Раунсуэлл; но я слаб... а он уехал так давно.
- Не очень давно, сэр Лестер. И суток еще не прошло.
- Но сутки - это большой срок. Боже, какой большой!
Он говорит это со стоном, от которого у нее сжимается сердце.
Она знает, что сейчас не время зажигать яркий свет; слезы его она
считает слишком священными, чтобы даже ей можно было их видеть. И она сидит
в темноте, не говоря ни слова; но немного погодя начинает бесшумно двигаться
по комнате - то помешает угли в камине, то станет у темного окна и посмотрит
на улицу. Овладев собой, он, наконец, говорит ей:
- Вы правы, миссис Раунсуэлл, надо признать то, что есть, - ведь хуже
не будет. Уже поздно, а они все еще не приехали. Зажгите свет!
Свет зажгли, теперь уже не видно, как моросит дождь за окном, и сэру
Лестеру остается только прислушиваться.
Но как он ни болен, как ни подавлен, все замечают, что он оживляется,
когда кто-нибудь скажет: надо бы пойти посмотреть, жарко ли горит огонь в
покоях миледи, и убедиться, что все готово к ее приезду. Эти уловки шиты
белыми нитками, но он видит в них признак того, что ее ждут, и это
поддерживает в нем надежду.
Пробило полночь, а вокруг все так же пусто. Экипажи проезжают в эту
пору редко, а поздней ночью других звуков в этом квартале обычно не слышно,
если только какой-нибудь кутила не напьется до такой степени, что, одержимый
охотой к перемене мест, забредет на эту промерзшую улицу и, шагая по
мостовой, примется во все горле орать песни. Зимняя ночь так тиха, что
слушать эту глубочайшую тишину все равно что смотреть в непроглядный мрак.
Если откуда-то издалека и доносится какой-нибудь звук, он прорезает мглу,
словно бледный луч света, а потом безмолвие нависает еще тяжелее.
Всю челядь услали спать (и она не прочь уйти на покой, так как не спала
прошлую ночь), и только миссис Раунсуэлл дежурит вместе с Джорджем в спальне
сэра Лестера. Ночь тянется медленно, - вернее, она как будто совсем
останавливается между двумя и тремя часами, - и тогда мать и сын замечают,
что больной все тревожнее жаждет узнать, какова погода, - ведь сам он не
видит, что делается за окном. Поэтому Джордж, который каждые полчаса обходит
дозором тщательно убранные покои миледи, теперь идет к двери вестибюля и,
выглянув на улицу, возвращается с докладом, в котором как можно более
светлыми красками рисует беспросветно ненастную ночь: ведь на самом-то деле
мокрый снег идет не переставая, и даже на каменных тротуарах скопилось
столько холодной, как лед, слякоти, что в ней можно увязнуть по щиколотку.
Волюмния сидит наверху в своей комнате, выходящей на отдаленную
лестничную площадку, куда можно попасть, лишь пройдя еще два марша после
того, как на лестнице кончается резьба и позолота, ибо это - комната для
родственниц, и в ней висит разительно непохожий, просто страшный, портрет
сэра Лестера, сосланный сюда за свои пороки, а днем из нее можно увидеть
скучный задний двор, обсаженный кустами, которые засохли и смахивают на
какие-то допотопные экземпляры кустов черного чая, - Волюмния сидит наверху,
в своей комнате, одолеваемая всяческими страхами. Пожалуй, самый главный из
них - страх перед тем, что будет с ее маленьким доходом, если, как она
выражается, "что-нибудь случится" с сэром Лестером, В этом смысле
"что-нибудь" значит только одно, а именно последнее, что вообще может
случиться с сознанием любого баронета на этом свете.
Страхи довели Волюмнию до того, что она уже не находит в себе мужества
...Поділитися у соцмережах
