Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...лакей и докладывает о приходе молодого человека, некоего Гаппи. Лакей,
должно быть, несколько раз повторил свои слова. - они звенели в ее ушах еще
до того, как она начала понимать их смысл.
- Проводите его сюда.
Он входит. Подняв письмо, она держит его в руках и старается
сосредоточиться. Для мистера Гаппи она все та же леди Дедлок, по-прежнему
сдержанная, гордая и холодная.
- Ваша милость, может быть, мой приход сначала покажется вам
непростительной дерзостью, но ведь вы, ваша милость, ни разу не были рады
меня видеть, на что я, впрочем, не жалуюсь, так как, принимая во внимание
все обстоятельства, радоваться действительно было нечему; но когда я объясню
вашей милости, с какой целью явился сейчас, вы, надеюсь, меня не осудите, -
говорит мистер Гаппи.
- Объясняйте.
- Очень благодарен, ваша милость. Я должен прежде всего сказать вашей
милости, - начинает мистер Гаппи, присев на краешек стула и поставив цилиндр
на ковер у своих ног, - что мисс Саммерсон, чей образ, как я однажды сказал
вашей милости, был в течение одного периода моей жизни запечатлен в моем
сердце, пока его не стерли не зависящие от меня обстоятельства, - мисс
Саммерсон говорила со мной после того, как я в последний раз имел
удовольствие нанести визит вашей милости, и настоятельно просила меня не
делать никаких шагов ни в какой области, которая может ее касаться. А
поскольку желания мисс Саммерсон для меня закон (исключая желаний, связанных
с не зависящими от меня обстоятельствами), я, следовательно, никак не думал,
что удостоюсь высокой чести снова нанести визит вашей милости.
Тем не менее он пришел, угрюмо напоминает ему миледи.
- Тем не менее я пришел, - признает мистер Гаппи. - Вот я и хочу
разъяснить вашей милости, почему я пришел.
Она просит разъяснить это как можно яснее и короче.
- А я, - говорит мистер Гаппи обиженным тоном, - настоятельно прошу
вашу милость обратить особенное внимание на то, что я пришел сюда не ради
себя. Направляясь к вам, я заботился не о своих интересах. Не дай я мисс
Саммерсон обещания, которое почитаю священным, ноги бы моей больше не было в
этом доме; напротив, я бы держался от него подальше.
Мистер Гаппи находит, что сейчас ему самая пора запустить обе руки себе
в шевелюру.
- Вы, может, припомните, ваша милость, что, когда я пришел сюда в
прошлый раз, я столкнулся с одним человеком, который пользовался большой
известностью среди нас, юристов, и чью потерю все мы оплакиваем. С тех пор
этот человек принялся вредить мне всюду и везде, можно сказать, весьма
некрасивым образом, так что я уж начал побаиваться не на шутку, а не сделал
ли я, сам того не ведая, чего-нибудь против желания мисс Саммерсон. Но ведь
я, - хвалить себя не годится, однако должен это сказать в свою защиту, -
ведь я тоже не плохо знаю свое дело.
Леди Дедлок устремляет на него строгий, вопросительный взгляд. Мистер
Гаппи мгновенно отводит от нее глаза и смотрит куда-то в сторону.
- Скажу больше, - продолжает он, - было так трудно понять, чего,
собственно, добивается этот человек совместно с другими лицами, что, пока мы
не понесли утраты, которую оплакиваем, я, можно сказать, увязал в песке, -
вы, ваша милость, возможно этого не поняли, ибо вращаетесь в высших кругах,
так благоволите считать, что это все равно что "зашел в тупик". Опять же
Смолл - это мой приятель, с которым ваша милость незнакомы, - Смолл сделался
таким замкнутым и двуличным, что временами было довольно трудно удержаться и
не стукнуть его по башке. Так или иначе, но я напряг свои скромные силы и
способности, да еще мне помог один наш общий друг, некий мистер Тони Уивл
(человек аристократических склонностей - у него в комнате всегда висит
портрет вашей милости), и вот теперь у меня появилась причина кое-чего
опасаться, почему я и явился предупредить, что вашей милости надо держаться
начеку. Прежде всего позвольте спросить, ваша милость: не приходили к вам
нынче утром какие-нибудь необычные гости? Я хочу сказать - не светские
визитеры, а такие, как, например, бывшая служанка мисс Барбери или один
человек, который не владеет своими нижними конечностями, так что его
приходится таскать, словно чучело Гая Фокса.
- Нет.
- Ну, а я могу заверить вашу милость, что эти посетители сюда явились и
их приняли. Надо вам сказать, что я увидел их у подъезда и подождал на углу
площади, пока они отсюда не вышли, а тогда отошел и целых полчаса кружил по
улицам, чтобы с ними не встретиться.
- Какое мне дело до всего этого и какое вам дело? Я вас не понимаю. Что
вы хотите этим сказать?
- Ваша милость, я пришел просить вас держаться начеку. Может, в этом
нет надобности. Пусть так. В таком случае, я только сделал все возможное,
чтобы выполнить обещание, которое дал мисс Саммерсон. Я сильно подозреваю
(кое-что Смолл сам выболтал, а кое-что мы выпытали у него), я сильно
подозреваю, что те письма, которые я когда-то брался принести вашей милости,
а потом считал погибшими, на самом деле вовсе не погибли. Еще я подозреваю,
что если в них есть что разглашать, так это разглашают сейчас. И еще - что
гости, о которых я упоминал, явились сюда нынче утром, чтобы сорвать на этом
хороший куш. И, должно быть, уже сорвали, а нет, так вот-вот сорвут.
Мистер Гаппи поднимает свой цилиндр и встает.
- Ваша милость, вам лучше знать, имеет все это хоть какое-нибудь
значение или не имеет. Так ли, этак ли, но я старался исполнить желание мисс
Саммерсон в том смысле, чтобы ничего больше не затевать и насколько возможно
замять то, что я уже успел сделать; с меня этого довольно. Возможно, что не
было никакой надобности предостерегать вашу милость и, придя сюда с этой
целью, я позволил себе вольность; если так, надеюсь, вы постараетесь забыть
мой дерзкий поступок, а я попытаюсь забыть ваше неодобрение. Теперь я
распрощаюсь с вашей милостью, и, заверяю вас, нечего бояться, что я опять
явлюсь к вам.
В ответ на эти прощальные заверения она лишь едва поднимает глаза, но
вскоре после его ухода звонит в колокольчик.
- Где сейчас сэр Лестер?
Меркурий докладывает, что он сидит один в библиотеке, запершись.
- Приходил ли кто-нибудь к сэру Лестеру сегодня утром?
Несколько человек по делу. Меркурий описывает их так, как до него
описал мистер Гаппи. Довольно; он может идти.
Так! Все кончено. Имя ее на устах у толпы; муж ее узнал о своем
несчастье, позор ее получит огласку, - быть может, слух разносится уже
сейчас, пока она это думает, - и вдобавок к громовому удару, которого так
долго ждала она, но никак не ждал ее муж, какие-то невидимые доносчики
обвиняют ее в убийстве ее врага.
А врагом ее он действительно был, и она часто, часто, часто желала его
смерти. Он враг и теперь, даже в могиле. Тяжкое обвинение свалилось на нее
как новая пытка, которой ее подвергает его безжизненная рука. И, вспомнив о
том, что в тот вечер она тайком подходила к его дверям, вспомнив, что
незадолго перед убийством она уволила свою любимую служанку, - а это могут
объяснить ее желанием избавиться от лишних глаз, - вспомнив все это, она
трепещет, словно рука палача касается ее шеи.
Она бросилась на пол и лежит, зарывшись лицом в диванные подушки, а
волосы ее разметались в беспорядке. Но вдруг она вскакивает, носится по
комнате, снова бросается на пол, мечется, стонет. Она охвачена невыразимым
ужасом. Будь она и вправду убийцей, ужас ее не мог бы быть сильнее.
Ведь если б она действительно задумала совершить убийство и приняла
хитроумнейшие предосторожности, ненавистный образ, несмотря на это, разросся
бы в ее глазах до гигантских размеров и помешал бы ей предугадать неизбежные
последствия преступления - но не успел бы он пасть ниц, как эти последствия
хлынули бы на нее нежданным потоком, - как всегда бывает после убийства; и
вот теперь она понимает, что когда он ее выслеживал, а она думала: "О, если
бы смертельный удар поразил этого старика и убрал с моего пути!" - то эти
мысли ей внушало желание уничтожить бесследно - развеять по всем ветрам -
улики, собранные им против нее. Недаром она испытала недоброе облегчение,
когда узнала о его смерти. Чем была его смерть, как не извлечением камня,
замыкавшего гнетущий ее свод, а теперь свод рушится, рассыпаясь на тысячи
обломков, и каждый из них давит и ранит ее!
И вот страшное наваждение охватывает и омрачает ее душу: от этого
преследователя - живого или мертвого, окостенелого и бесчувственного при
жизни, каким она хорошо его помнит, или столь же окостенелого и
бесчувственного теперь, на гробовом ложе, - от этого преследователя нельзя
спастись иначе как смертью. Затравленная, она бежит. Смятение чувств -
стыда, страха, угрызений совести, отчаяния, - достигнув своего апогея, берет
над нею верх; и даже ее непоколебимая уверенность в себе теперь сорвана и
унесена прочь, как древесный лист неистовым ураганом.
Она торопливо пишет несколько строк мужу и, запечатав письмо, оставляет
его на столе:
"Если меня будут разыскивать, обвинив в его убийстве, верьте, что в
этом я совершенно не виновна. Во всем остальном не верьте ничему хорошему
обо мне, ибо я виновна во всех других проступках, какие мне приписывают, как
Вы уже слышали или услышите. В тот роковой вечер он предупредил меня, что
расскажет Вам о моем падении. После того как он расстался со мной, я вышла
из дому, сказав, что хочу погулять в саду, где иногда гуляю, но на самом
деле я решила пойти к нему, чтобы в последний раз попросить его сжалиться
надо мной: прекратить муки ожидания - эту ужасную пытку, которой он мучил
меня так давно - Вы не знаете, как давно, - и сострадательно нанести удар
завтра же утром.
В доме у него было темно и тихо. Я звонила два раза, но никто не
откликнулся, и я вернулась домой.
Теперь у меня уже нет дома. Я больше не буду обременять Вас. Забудьте в
своем справедливом негодовании недостойную женщину, на которую Вы напрасно
потратили столько великодушной преданности, - эта женщина покидает Вас с
глубоким стыдом, - еще более глубоким, чем стыд, с которым она бежит от
самой себя - и прощается с Вами навсегда!"
Она быстро одевается, прячет лицо под вуалью, прислушивается к чему-то
и, не взяв с собой ни драгоценностей, ни денег, спускается по лестнице и,
улучив минуту, когда в вестибюле никого нет, открывает, потом закрывает за
собой огромную дверь и быстро исчезает из виду, словно ее подхватил и унес
резкий морозный ветер.
ГЛАВА LVI
Погоня
Бесстрастно, как и подобает знатным, городской дом Деддоков взирает на
другие дома величаво-унылой улицы и ничем не выдает, что внутри его что-то
неладно. Тарахтят кареты, раздается стук в двери, высший свет обменивается
визитами; пожилые прелестницы с костлявыми шейками и персиковыми щечками,
румянец которых приобретает довольно-таки замогильный оттенок при дневном
свете, когда эти очаровательные создания смахивают на какой-то сплав из
Женщины и Смерти, изображенных на популярной картинке, - пожилые прелестницы
ослепляют мужчин. Из холодных конюшен, мягко покачиваясь на рессорах,
выезжают кареты, и на их козлах, глубоко погрузившись в пуховые подушки,
восседают коротконогие кучера в белокурых париках, а на запятках торчат
расфранченные Меркурии с булавами в руках и в треуголках набекрень -
зрелище, поистине достойное небожителей.
Внешне городской дом Дедлоков ничуть не меняется, и проходит много
часов, прежде чем внутри его рушится чинное однообразие его жизни. Но вот
обворожительная Волюмния, замученная великосветской болезнью - скукой, и
находя, что сегодня этот недуг слишком сильно портит ей настроение,
решается, наконец, перейти в библиотеку для перемены обстановки. Однако ее
осторожный стук не вызывает отклика, и тогда она открывает дверь,
заглядывает внутрь и, увидев, что в комнате никого нет, входит.
В Бате, этом городке, заросшем травой и заселенном стариками, бойкая
Дедлок слывет донельзя любопытной девицей, которая пользуется всяким удобным
и неудобным случаем шмыгать туда-сюда с золотым лорнетом в руках и совать
свой нос во что только можно. И на сей раз она, конечно, не упускает случая
попорхать, как птичка, над письмами и бумагами своего родича - быстро
клюнуть один документ, заглянуть, склонив головку набок, в другой и,
приложив к глазам лорнет, с любознательным и беспокойным видом попрыгать от
стола к столу. Увлекшись поисками, она обо что-то спотыкается и, направив
лорнет в эту сторону, видит своего родича, - он распростерт на полу, словно
поваленное дерево.
Столь неожиданное открытие придает любимому слабому взвизгиванию
Волюмнии изрядную долю искренности, и в доме мгновенно поднимается
переполох. Слуги мчатся вверх и вниз по лестницам, яростно звонят звонки,
посылают за докторами, леди Дедлок ищут повсюду, но не находят. О ней нет ни
слуху ни духу с тех пор, как она позвонила в последний раз. Ее письмо к сэру
Лестеру найдено на ее столе; но кто знает, может быть он уже получил другую
весть из другого мира - весть, требующую личного ответа, - и теперь все
языки человечества, живые и мертвые, ему одинаково чужды.
Его укладывают в постель, согревают, растирают, обмахивают,
прикладывают ему лед к голове и всячески стараются привести его в чувство.
Однако день угас и ночь наступила в спальне, прежде чем хриплое его дыхание
стало ровным, а в устремленных в одну точку невидящих глазах, перед которыми
время от времени водили свечой, впервые мелькнули проблески сознания. Но, с
тех пор как он пришел в себя, состояние его непрерывно улучшается -
мало-помалу он начинает поворачивать голову, переводить глаза с одного
предмета на другой и даже шевелить пальцами в знак того, что слышит и
понимает все, что ему говорят.
Сегодня утром, когда он рухнул на пол, он был красивым осанистым
джентльменом, немножко припадающим на ногу, но все же представительным и с
упитанным лицом. Теперь он лежит в постели - старик со впалыми щеками,
дряхлая тень самого себя. Раньше голос у него был густой и сочный и сэр
Лестер так долго был убежден в огромном весе и значении каждого своего слова
Для всего человечества, что слова его и вправду звучали так, словно в них
был какой-то важный смысл. Но теперь он может только шептать, а все, что он
шепчет, звучит так, как и должно звучать, - это бессмысленный лепет, не
слова, а звук пустой.
Его любимая служанка - преданная домоправительница - стоит у его ложа.
Это первое, что он осознает, и это явно доставляет ему удовольствие. Сделав
несколько тщетных попыток заставить окружающих понять его речь, он делает
знак, чтобы ему подали карандаш, но - еле заметный знак, так что его
понимают не сразу. Только старая домоправительница догадывается, чего он
хочет, и приносит ему аспидную доску.
Немного погодя он медленно, не своим почерком, царапает на ней слова:
"Чесни-Уолд?"
Нет, отвечает ему домоправительница; он в Лондоне. Ему сделалось дурно
сегодня утром, в библиотеке. Как она рада, что случайно оказалась в Лондоне
и может теперь ухаживать за ним.
- Болезнь у вас не тяжелая, сэр Лестер. Завтра вам будет гораздо лучше,
сэр Лестер. Так и сказали все эти джентльмены.
Она говорит это, а слезы текут по ее красивому старческому лицу.
Окинув глазами всю комнату, больной очень внимательно всматривается в
докторов, обступивших кровать, и пишет: "Миледи".
- Миледи нет дома, сэр Лестер; она вышла до того, как вам сделалось
дурно, и еще не знает о вашей болезни.
Очень волнуясь, он указывает на слово, которое написал. Все стараются
его успокоить, но он опять указывает на это слово, а волнение его
возрастает. Он видит, как люди переглядываются, не зная, что сказать, и,
снова взяв аспидную доску, пишет: "Миледи. Ради бога, где?" Потом испускает
стон, в котором звучит мольба.
Врачи решают, что старуха домоправительница должна отдать ему письмо
миледи, содержания которого никто не знает и даже не может предугадать. Она
распечатывает и отдает ему письмо, чтобы он сам прочел его. С великим трудом
прочитав его два раза, он кладет письмо исписанной страницей вниз, так,
чтобы никто не мог ее увидеть, и стонет. Но вот он снова теряет сознание или
впадает в забытье, и только спустя час открывает глаза и склоняет голову на
руку своей верной и преданной старой служанки. Врачи понимают, что ему легче
быть с нею одной и отходят в сторону, возвращаясь лишь тогда, когда нужна их
помощь.
Он снова просит аспидную доску, но не может вспомнить слово, которое
хочет написать. Смотреть жалко на его тревогу, его волнение и страдания.
Кажется, будто он вот-вот помешается - так остро он чувствует, что
необходимо спешить, и так беспомощно силится объяснить, что именно нужно
сделать, за кем надо послать. Он написал букву Б и остановился. Но вдруг,
когда отчаяние его уже дошло до предела, он начинает писать слово "мистер"
перед Б. Старуха домоправительница подсказывает: "Баккет?" Слава богу! Это
он и хотел написать.
Мистера Баккета находят внизу, - он обещал вернуться и уже явился.
Позвать его?
Нельзя не понять, как страстно жаждет сэр Лестер его увидеть, - нельзя
не понять, как хочет он, чтобы комнату покинули все, кроме
домоправительницы. Его желание исполняют быстро, и мистер Баккет приходит.
Из всех людей на земле только он один подает надежду и внушает доверие сэру
Лестеру, упавшему с высоты своего величия.
- Сэр Лестер Дедлок, баронет, очень грустно видеть вас в таком
состоянии. Надеюсь, вы поправитесь. Обязательно поправитесь, на благо своему
роду.
Сэр Лестер, передав мистеру Баккету письмо, пристально следит за его
лицом, пока тот читает. А мистеру Баккету приходят в голову какие-то новые
мысли, - это видно по его глазам, - и, согнув свой указательный палец, но не
отрывая глаз от письма, он, наконец, говорит:
- Сэр Лестер Дедлок, баронет, я вас понимаю. Сэр Лестер пишет на
аспидной доске: "Полное прощение. Найдите..." Мистер Баккет останавливает
его.
- Сэр Лестер Дедлок, баронет, я ее найду. Но поиски надо начать
немедленно. Нельзя терять ни минуты.
С быстротою мысли повернувшись в ту сторону, куда посмотрел сэр Лестер
Дедлок, он видит на столе небольшую шкатулку.
- Принести ее сюда, сэр Лестер Дедлок, баронет? Понятно. Открыть одним
из этих ключей? Понятно. Самым маленьким ключом? Разумеется. Вынуть деньги?
Вынимаю. Пересчитать? За этим дело не станет. Двадцать и тридцать -
пятьдесят, еще двадцать - семьдесят, еще пятьдесят - сто двадцать, да еще
сорок - сто шестьдесят. Взять их на расходы? Возьму и, конечно, дам отчет.
Денег не жалеть? Не буду.
Быстрота, с какой мистер Баккет безошибочно понимает все молчаливые
приказания сэра Лестера, кажется почти сказочной. Миссис Раунсуэлл взяла
свечу, чтобы посветить ему, и у нее даже голова закружилась - так
стремительно бегают его глаза и летают руки, когда он вскакивает, уже
готовый к отъезду.
- А вы Джорджу матерью доводитесь, бабушка; вот вы кто такая, правда? -
обращается к ней мистер Баккет, уже нахлобучив шляпу на голову и застегивая
пальто.
- Да, сэр, я его мать, и до чего я по нем горюю!
- Так я и думал, судя по тому, что он давеча мне говорил. Ну что ж,
тогда я вам кое-что скажу. Можете больше не горевать. С вашим сыном все
обстоит прекрасно. Нет, плакать не надо, потому что сейчас вы должны
ухаживать за сэром Лестером Дедлоком, баронетом, а будете плакать - ему
лучше не станет. Что до вашего сына, повторяю: у него все прекрасно, и он с
сыновней любовью велел пожелать вам того же и поклониться. Обвинение с него
сняли, - вот как обстоит дело; честь его ничуть не пострадала и репутация не
запятнана, - она не хуже вашей, а ваша чиста, как стеклышко, держу пари на
один фунт. Можете мне верить - ведь это я забрал вашего сынка. Он тогда вел
себя молодцом, да и вообще он человек расчудесный, а вы расчудесная
старушка, и вы с ним такие мать и сын, что вас можно за деньги показывать
как образцовых... Сэр Лестер Дедлок, баронет, ваше поручение я выполню. Не
бойтесь, что я сверну с дороги вправо или влево, что я засну, умоюсь или
побреюсь раньше, чем найду то, что пошел искать. Передать от вашего имени
прощение и вообще всякие добрые слова? Сэр Лестер Дедлок, баронет, передам.
Вам желаю поправиться, а вашим семейным делам - уладиться, как они
улаживались - бог мой! - и будут улаживаться во многих семействах до
скончания веков!
Кончив свою речь и застегнувшись на все пуговицы, мистер Баккет
бесшумно выходит из комнаты, глядя перед собой и словно уже пронизывая
глазами ночную тьму в поисках беглянки...
Прежде всего он направляется в покои миледи и осматривает их, стараясь
найти хоть какую-нибудь мелочь, которая могла бы ему помочь. Теперь в ее
комнатах совсем темно, и было бы очень любопытно понаблюдать, как мистер
Баккет, подняв над головой восковую свечу, мысленно составляет инвентарь
хрупких безделушек, которые столь разительно не вяжутся с его обликом; но
никто его не видит, потому что он позаботился запереть дверь.
- Шикарный будуар, - говорит мистер Баккет, чувствуя, что он как будто
понаторел во французском языке после своей недавней стычки с француженкой. -
Должно быть, стоил кучу денег. Нелегко, верно, было расстаться с такой
роскошью; очень уж туго ей пришлось, надо думать!
Он открывает и закрывает ящики в столах, заглядывает в шкатулки и
футляры с драгоценностями, видит свое отражение в бесчисленных зеркалах и
принимается философствовать по этому поводу.
- Можно подумать, что я вращаюсь в великосветских кругах и сейчас
собираюсь расфрантиться, чтобы ехать на бал в Олмэк *, - бормочет мистер
Баккет. - Того и гляди окажется, что я - какой-нибудь гвардейский щеголь, а
мне-то и невдомек.
По-прежнему обегая глазами комнату, он находит в ящике комода дорогой
ларчик и открывает его. Широкая его рука роется в перчатках, почти не ощущая
их, - слишком они легки и нежны для его огрубевших пальцев, - и вдруг
нащупывает белый носовой платок.
- Хм! Надо осмотреть тебя, - говорит мистер Баккет, ставя на комод
свечу. - С какой это стати тебя хранили не с другими платками, а припрятали
отдельно?
С какой целью? Ты чей платок - ее милости или еще чей-то? Где-нибудь на
тебе должна быть метка.
Отыскав метку, он читает вслух: "Эстер Саммерсон".
- Так! - говорит мистер Баккет и стоит, приложив палец к уху. -
Пойдем-ка: тебя я прихвачу с собой.
Он заканчивает свои наблюдения так же бесшумно и тщательно, как начал и
вел их: наводит порядок, оставляя все вещи, кроме платка, на тех самых
местах, где они были раньше, и, пробыв в этих комнатах всего минут пять,
покидает их и выходит на улицу. Бросив взгляд вверх, на тускло освещенные
окна в спальне сэра Лестера, он мчится во весь дух к ближайшей стоянке
наемных карет и, выбрав лошадь, за которую не жаль заплатить хорошие деньги,
велит ехать в "Галерею-Тир Джорджа". Мистер Баккет не считает себя ученым
знатоком лошадей, но, привыкнув посещать главнейшие конские состязания и
тратить там малую толику денег, обычно любит подводить итоги своим знаниям в
этой области, утверждая, что, если лошадь резва, он это сразу видит.
Вот и сегодня он тоже не ошибся. Тарахтя по булыжникам со скоростью,
опасной для жизни, и, однако, внимательно глядя острыми глазами на всех
крадущихся прохожих, мимо которых карета несется по полночным улицам, и даже
на свет в верхних окнах, за которыми люди уже легли или ложатся спать, и на
углы улиц, которые с грохотом объезжает карета, и на пасмурное небо, и на
землю, покрытую тонкой пеленой снега, - ибо след может найтись где угодно, -
он во весь опор мчится к месту своего назначения, да так стремительно, что,
приехав и соскочив на землю, чуть не задыхается в клубах пара, который валит
от лошади.
- Отпусти-ка ей удила на минутку, пускай остынет; а я мигом вернусь.
Пробежав по длинному деревянному проходу, он видит, что кавалерист
сидит дома и курит трубку.
- Так я и знал, Джордж, что после всего, что вы пережили, вы первым
долгом возьметесь за трубку, приятель. Не могу тратить лишних слов. Дело
чести! Все - ради спасения женщины. Мисс Саммерсон, та девица, что была
здесь, когда умер Гридли, - не беспокойтесь, я знаю, что ее так зовут, - о
ней не беспокойтесь! - так вот: где она живет?
Кавалерист только что вернулся домой после визита к ней и дает ее
адрес, - это неподалеку от Оксфорд-стрит.
- Вы об этом не пожалеете, Джордж. Спокойной ночи!
Он выходит, смутно припоминая, что, оказывается, видел и Фила, который
сидел, разинув рот, у нетопленного камина, уставившись на нежданного гостя;
потом несется дальше и снова выходит из кареты, опять-таки окутанный клубами
пара.
Мистер Джарндис один не спит во всем доме, но уже собирается лечь
спать, как вдруг слышит резкий звон колокольчика и, оторвавшись от книги, в
халате спускается вниз, чтобы открыть дверь.
- Не пугайтесь, сэр. - Гость, во мгновение ока очутившись в передней,
уже запер дверь и, дружески глядя на хозяина, стоит, положив руку на
задвижку. - Я уже имел удовольствие встречаться с вами. Инспектор Баккет.
Взгляните на этот носовой платок, сэр, - это платок мисс Эстер Саммерсон. Я
сам нашел его в комоде у леди Дедлок че
...Поділитися у соцмережах
