Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...ложил мне обосноваться здесь и занять свое
место в той жизни, которую ты создал своим умом и деловитостью. Горячо тебя
благодарю. Это более чем братский поступок, как я уже говорил, и я горячо
тебя благодарю, - говорит Джордж и долго жмет руку брату. - Но, сказать
правду, брат, я... я вроде сорной травы, и сажать меня в хорошо возделанный
сад теперь уже поздно.
- Дорогой Джордж, - возражает старший брат, глядя ему в лицо с
доверчивой улыбкой и сдвинув густые прямые брови, - предоставь это мне и
позволь мне сделать попытку.
Джордж качает головой.
- Я знаю, ты, конечно, мог бы найти мне работу; но это не нужно... не
нужно, дорогой мой! Кроме того, оказалось, что я кое в чем могу быть полезен
сэру Лестеру Дедлоку, с тех пор как он заболел... из-за семейных
неприятностей; а ему легче принять помощь от сына нашей матери, чем от
любого другого человека.
- Что ж, дорогой Джордж, - говорит брат, и легкая тень омрачает его
открытое лицо, - если ты предпочитаешь служить в домашней бригаде сэра
Лестера Дедлока...
- Ну вот, брат! - восклицает кавалерист, не дав ему договорить, и снова
кладет руку на колено. - Ну вот! Тебе это не нравится. Но я на тебя не
обижаюсь. Ты ведь не привык к тому, чтобы тебе приказывали, а я привык. Ты
сам умеешь держать себя в полном порядке и подчиняться собственной
дисциплине; а мне надо, чтобы меня держали в руках другие. Я и ты - мы
привыкли жить по-разному и смотрим на жизнь с разных точек зрения. Я не
говорю о своих гарнизонных повадках потому, что вчера чувствовал себя тут у
вас совсем свободно, да, наверное, вы о них и не вспомните, когда я уеду. Но
в Чесни-Уолде мне будет лучше - там для сорной травы больше простора, чем
здесь; да и нашей милой старушке будет приятней, если я останусь при ней.
Вот почему я решил принять предложение сэра Лестера Дедлока. А когда я через
год приеду сюда и буду посаженым отцом у Розы, и вообще когда бы я сюда ни
приехал, у меня хватит ума оставить "домашнюю бригаду" в засаде и не давать
ей маневрировать на твоей территории. Еще раз горячо благодарю тебя и
горжусь тем, что ты положишь начало роду Раунсуэллов.
- Ты знаешь себя, Джордж, - говорит старший брат, пожимая ему руку, -
и, может быть, ты даже лучше меня самого знаешь меня. Иди своим путем. Иди,
только бы нам с тобой снова не потерять друг друга из виду.
- Не бойся, не потеряем! - отзывается кавалерист. - А теперь пора уже
мне сесть на коня и тронуться в обратный путь, брат, но сначала я попрошу
тебя: будь так добр, просмотри одно письмо, которое я написал. Я нарочно
привез его с собой, чтобы отослать отсюда, - боялся, как бы той, кому я
пишу, не стало больно, если б она увидела, что письмо пришло из Чесни-Уолда.
Переписка - это вообще не по моей части, а насчет этого письма я особенно
неспокоен, потому что мне хочется, чтобы оно вышло искренним и деликатным
вместе.
Тут он передает брату письмо, написанное убористо, бледноватыми
чернилами, но четким, круглым почерком, и брат читает:
"Мисс Эстер Саммерсон, инспектор Баккет сказал мне, что в бумагах
одного человека нашли адресованное мне письмо, посему осмелюсь доложить Вам,
что в письме этом было всего лишь несколько строк с распоряжениями из-за
границы насчет того, когда, где и как я должен вручить другое, прилагаемое
письмо одной молодой и красивой леди, которая в то время была не замужем и
жила в Англии. Я в точности выполнил это распоряжение.
Далее, осмелюсь доложить Вам, что письмо у меня попросили, сказав, что
оно нужно только для сравнения почерков, а иначе я бы его не отдал, потому
что, оставаясь у меня, оно никому не могло принести вреда; ни за что бы не
отдал, - разве только меня сначала убили бы выстрелом в сердце, ну, тогда бы
и взяли.
Далее, осмелюсь доложить, что, если б я только знал, что некий
несчастный джентльмен жив, я бы не успокоился, пока не нашел бы его там, где
он скрывался, и не поделился бы с ним своим последним фартингом как из
чувства долга, так и по своему искреннему желанию. Но считалось
(официально), что он утонул, и он действительно упал за борт пассажирского
корабля, ночью, в одном ирландском порту, спустя несколько часов после
прибытия корабля из Вест-Индии, как я своими ушами слышал и от офицеров и от
матросов, и мне известно, что это было (официально) подтверждено.
Далее, осмелюсь доложить, что в моем скромном, заурядном положении я
остаюсь и всегда буду оставаться Вашим искренне преданным и восхищающимся
Вами слугой, а те качества, которыми Вы наделены превыше всех на свете, я
уважаю гораздо глубже, чем это выражено в ограниченных рамках настоящего
письма.
Имею честь кланяться.
Джордж".
- Немного официально написано, - говорит старший брат, с недоумевающим
видом складывая письмо.
- Но ничего такого в нем нет, чего нельзя было бы написать молодой
девушке, настоящей леди? - спрашивает младший.
- Ровно ничего.
Итак, письмо запечатали и присоединили к остальной сегодняшней
корреспонденции, касающейся железа, которую предстоит сдать на почту. Затем
мистер Джордж, сердечно простившись с семейством брата, собирается оседлать
своего коня и отбыть. Однако брат, не желая так скоро расставаться с ним,
предлагает ему доехать вместе в легкой открытой коляске до того постоялого
двора, где Джордж должен заночевать, и обещает пробыть там с ним до утра; а
на чистокровном старом чесни-уолдском Сером поедет слуга. Предложение
принято с радостью, после чего братья отправляются в путь, и приятная
поездка, приятный обед, а наутро приятный завтрак проходят в братском
общении. Затем братья опять долго и горячо жмут друг другу руки и расстаются
- заводчик поворачивает к дыму и огням, а кавалерист - к зеленым просторам.
Вскоре после полудня во въездной аллее Чесни-Уолда раздается
приглушенный дерном топот его коня, бегущего тяжелой кавалерийской рысью, и
всадник, которому в этом топоте слышится звон и бряцанье полного
кавалерийского снаряжения, проезжает под старыми вязами.
ГЛАВА LXIV
Повесть Эстер
Вскоре после моей последней, памятной беседы с опекуном он как-то раз
утром передал мне запечатанный конверт и сказал: "Это вам к будущему месяцу,
дорогая". В конверте я нашла двести фунтов.
Никому ничего не говоря, я принялась за необходимые приготовления.
Согласуя свои покупки со вкусами опекуна, разумеется хорошо мне известными,
я старалась сделать себе такое приданое, которое могло ему понравиться, и
надеялась, что это мне удастся. Я никому ничего не говорила, потому что все
еще побаивалась, как бы это известие не огорчило Аду, и потому еще, что
опекун и сам никому ничего не говорил. Конечно, я считала, что мы, во всяком
случае, не должны никого приглашать на свадьбу и венчаться будем самым
скромным образом. Может быть, я только скажу Аде: "Не хочешь ли, душенька
моя, пойти завтра посмотреть, как я буду венчаться?" А может быть, мы
поженимся и вовсе втихомолку, как поженились она и Ричард, и я никого не
буду извещать о нашем браке, пока он не состоится. Мне казалось, что, будь
выбор предоставлен мне, я предпочла бы последнее.
Единственное исключение я допустила в отношении миссис Вудкорт. Ей я
сказала, что выхожу замуж за опекуна и что обручились мы уже довольно давно.
Она отнеслась к этому очень одобрительно. Прямо не знала, как мне угодить,
да и вообще стала гораздо мягче, чем была в первое время нашего знакомства.
Она охотно взяла бы на себя любые хлопоты, лишь бы чем-нибудь мне помочь,
однако я, разумеется, позволяла это лишь в той небольшой мере, в какой ей
было приятно помогать мне, не обременяя себя.
Конечно, не такое это было время, чтобы перестать заботиться об
опекуне, и не такое, конечно, чтобы перестать заботиться о моей милой
подруге. Поэтому я всегда была очень занята, и это меня радовало. Что
касается Чарли, то она по уши погрузилась в рукоделье. Бывало, обложится
кипами тканей - корзинки полны доверху, столы завалены, - а шить не шьет,
только день-деньской смотрит вокруг круглыми глазенками, соображая, что еще
надо сделать, уверяет себя, что она все это сделает, и наслаждается своими
почетными обязанностями.
Между тем я, должна сознаться, никак не могла разделить мнение опекуна
о найденном завещании и даже питала кое-какие надежды на решение по делу
Джарндисов. Кто из нас двух оказался прав, выяснится вскоре, но я, во всяком
случае, не подавляла в себе подобных надежд. У Ричарда завещание вызвало
новый прилив энергии и оживления, но приободрился он лишь на короткое время,
ибо уже потерял даже свою прежнюю способность надеяться на безнадежное, и
мне казалось, будто им целиком овладела лишь одна его лихорадочная тревога.
Из нескольких слов опекуна, сказанных как-то раз, когда мы говорили об этом,
я поняла, что свадьба наша состоится не раньше, чем окончится сессия
Канцлерского суда, на которую молодые и я под чужим влиянием возлагали
надежды, и я все чаще думала, как приятно мне будет выйти замуж, когда
Ричард и Ада станут немного более обеспеченными.
Сессия должна была вот-вот начаться, как вдруг опекуна вызвали в
провинцию, и он уехал из Лондона в Йоркшир по делам мистера Вудкорта. Он и
раньше говорил мне, что его присутствие там будет необходимо. Как-то раз
вечером, вернувшись домой от своей дорогой девочки, я сидела, разложив
вокруг себя все свои новые туалеты, рассматривала их и думала, и тут мне
принесли письмо от опекуна. Он просил меня приехать к нему в Йоркшир,
указывая, в какой пассажирской карете для меня заказано место и в котором
часу утра она выезжает из города. В постскриптуме он добавлял, что с Адой я
расстанусь лишь на короткий срок.
Я в то время никак не ожидала, что мне придется уехать, однако
собралась в полчаса и выехала на другой день рано утром. Я ехала весь день и
весь день опрашивала себя, для чего я могла понадобиться опекуну в такой
глуши; и все придумывала то одну причину, то другую; но я была очень, очень,
очень далека от истины.
Приехала я уже ночью и сразу увидела опекуна, который пришел меня
встретить. Это было для меня большим облегчением, ибо к вечеру я начала
немного беспокоиться (особенно потому, что письмо его было очень кратким) и
думать - уж не заболел ли он? Однако он был совершенно здоров, и когда я
вновь увидела его доброе лицо, какое-то особенно светлое и прекрасное, я
подумала: ну, значит, он тут сделал еще какое-то большое и доброе дело.
Впрочем, угадать это было нетрудно, - ведь я знала, что он и приехал-то сюда
лишь для того, чтобы сделать доброе дело.
Ужин в гостинице был уже готов, и когда мы остались одни за столом,
опекун сказал:
- Ну, Хозяюшка, вам, должно быть, не терпится узнать, зачем я вызвал
вас сюда?
- Конечно, опекун, - ответила я, - хоть я и не считаю себя Фатимой, а
вас - Синей бородой *, но все-таки мне немножко любопытно узнать, зачем я
вам понадобилась.
- Не хочу лишать вас спокойного сна этой ночью, милая моя, - пошутил
он, - а потому, не откладывая до утра, объясню вам все теперь же. Мне очень
хотелось так или иначе выразить Вудкорту, как я ценю его человечное
отношение к бедному, несчастному Джо, как благодарен ему за его неоценимую
заботливость о наших молодых и как он дорог всем нам. Когда выяснилось, что
он будет работать здесь, мне пришло в голову: а попрошу-ка я его принять от
меня в подарок домик, скромный, но удобный, где он сможет приклонить свою
голову. И вот для меня стали подыскивать такой дом, нашли его и купили за
очень недорогую цену, а я привел его в порядок для Вудкорта, стараясь, чтобы
жить в нем было приятно. Но когда я третьего дня отправился туда и мне
доложили, что все готово, я понял, что сам я недостаточно хороший хозяин и
не могу судить, все ли устроено, как следует. Ну, я и вызвал самую лучшую
маленькую хозяюшку, какую только можно сыскать, - пусть, мол, приедет,
выскажет свое мнение и поможет мне советом. И вот она сама здесь, - заключил
опекун, - она здесь и улыбается сквозь слезы!
Я потому улыбалась сквозь слезы, что он был такой милый, такой добрый,
такой чудесный. Я пыталась сказать ему все, что думала о нем, но не могла
вымолвить ни слова.
- Полно, полно! - проговорил опекун. - Вы придаете этому слишком
большое значение, Хлопотунья. Слушайте, что это вы так расплакались,
Старушка? Что с вами делается?
- Это от светлой радости, опекун... от полноты сердца, - ведь оно у
меня переполнено благодарностью.
- Так, так, - отозвался он. - Очень рад, что заслужил ваше одобрение.
Да я в нем и не сомневался. Все Это я затеял, чтобы сделать приятный сюрприз
маленькой хозяйке Холодного дома.
Я поцеловала его и вытерла глаза.
- Я все теперь понимаю! - сказала я. - Давно уже догадывалась по вашему
лицу.
- Не может быть! Неужели догадывались, милая моя? - проговорил он. -
Что за Старушка, как она умеет читать мысли по лицам!
Он был так необычно весел, что я тоже не могла не развеселиться, и мне
стало почти стыдно, что вначале я была совсем невеселой. Ложась в постель, я
немножко поплакала. Сознаюсь, что поплакала; но хочу думать, что - от
радости, хоть и не вполне уверена, что от радости. Я дважды мысленно
повторила каждое слово его письма.
Наступило чудеснейшее летнее утро, и мы, позавтракав, пошли под руку
осматривать дом, о котором я должна была высказать свое веское мнение
многоопытной хозяйки. Мы подошли к нему сбоку, открыли калитку в ограде
ключом, который взял с собой опекун, вошли в цветник, и первое, что мне
бросилось в глаза, это - клумбы и цветы, причем цветы были рассажены, а
клумбы разбиты так, как я это сделала у нас дома.
- Вот видите, дорогая моя, - заметил опекун, остановившись и с
довольным видом наблюдая за выражением моего лица, - я решил подражать вам,
зная, что лучше не придумаешь.
Мы пересекли прелестный фруктовый садик, где в зеленой листве прятались
вишни, а на траве играли тени яблонь, и вошли в дом, точнее - коттедж с
крошечными, чуть не кукольными комнатками, простой деревенский коттедж, в
котором было так чудесно, так тихо, так красиво, а из окон открывался вид на
такие живописные веселые места: текущая вдали речка поблескивала сквозь
нависшую над ней пышную летнюю зелень и, добежав до мельницы, с шумом
вертела жернова, а приблизившись к коттеджу, сверкала, огибая окраину
приветливого городка и луг, на котором пестрели группы игроков в крикет и
над белой палаткой развевался флаг, колеблемый легким западным ветерком. И
когда мы осматривали хорошенькие комнатки, а выйдя на небольшую деревенскую
веранду, прохаживались под маленькой деревянной колоннадой, украшенной
жимолостью, жасмином и каприфолией, - всюду я узнавала и в обоях на стенах,
и в расцветке мебели, и в расстановке всех этих красивых вещей, свои вкусы и
причуды, свои привычки и выдумки - те самые, что всегда служили предметом
шуток и похвал у нас дома, - словом, во всем находила отражение самой себя.
Слов не хватало выразить, в каком я была восторге от всей этой
прелести; но, в то время как я любовалась ею, меня стало тревожить тайное
сомнение. Я думала: разве это даст счастье ему? А может быть, на душе у него
было бы спокойнее, если бы обстановка его дома не так напоминала ему обо
мне? Правда, я не такая, какой он меня считает, но все-таки он любит меня
очень нежно, а здесь все будет скорбно напоминать ему о том, что он считает
тяжкой утратой. Я не хочу, чтобы он меня забыл, и, быть может, он не забудет
меня и без этих напоминаний, но мой путь легче его пути, а я примирилась бы
даже с его забвением, если б оно могло дать счастье ему.
- А теперь, Хлопотунья, - сказал опекун, которого я еще никогда не
видела таким гордым и радостным, как сейчас, когда он показывал мне все в
доме и слушал мои похвалы, - теперь в заключение надо вам узнать, как
называется этот домик.
- Как же он называется, дорогой опекун?
- Дитя мое, - проговорил он, - пойдите и посмотрите.
Оп повел меня к выходу, на парадное крыльцо, которое до сих пор обходил
стороной, но, перед тем как ступить на порог, остановился и сказал:
- Милое мое дитя, неужели вы не догадываетесь, как он называется?
- Нет! - сказала я.
Мы сошли с крыльца, и опекун показал мне надпись, начертанную над
входом: ##"Холодный дом"@@.
Он подвел меня к скамье, стоявшей в кустах поблизости, сел рядом со
мной и, взяв мою руку, начал:
- Милая моя девочка, с тех пор как мы познакомились, я, мне кажется,
всегда искренне стремился дать вам счастье. Правда, когда я написал вам
письмо, ответ на которое вы принесли сами, - и он улыбнулся, - я слишком
много думал о своем собственном счастье; но думал и о вашем. Вы были еще
совсем девочкой, а я уже иногда мечтал о том, чтобы вы со временем сделались
моей женой; но не стоит мне спрашивать себя, позволил бы я или нет этой
давней мечте овладеть мною вновь, если бы обстоятельства сложились
по-другому. Как бы то ни было, я снова стал об этом мечтать и написал вам
письмо, а вы на него ответили. Вы слушаете меня, дитя мое?
Я похолодела и дрожала всем телом, но слышала каждое его слово. Я
сидела, пристально глядя на него, а лучи солнца, сквозившие сквозь листву,
озаряли мягким светом его непокрытую голову, и мне чудилось, будто лицо его
светится, как лик ангельский.
- Слушайте, любимая моя, но ничего не говорите сами. Теперь должен
говорить я. Неважно, когда именно я стал сомневаться в том, что мое
предложение действительно принесет вам счастье. Вудкорт приехал домой, и
вскоре у меня уже не осталось сомнений.
Я обвила руками его шею, склонила голову к нему на грудь и заплакала.
- Лежите так, дитя мое, лежите спокойно и верьте мне, - сказал он,
слегка прижимая меня к себе. - Теперь я вам опекун и отец. Лежите так,
отдыхайте и верьте мне.
Он говорил, успокаивая меня, как нежный шелест листвы, ободряя, как
ясный день, светло и благотворно, как светит солнце.
- Поймите меня, дорогая моя девочка, - продолжал он. - Я знал, как
развито в вас чувство долга, как вы преданны мне, и не сомневался, что со
мной вы будете довольны и счастливы; но я понял, с каким человеком вы будете
еще счастливей. Немудрено, что я угадал тайну этого человека, когда наша
Хлопотунья еще и не подозревала о ней, - ведь я знал гораздо лучше, чем она
сама, какая она хорошая; а это хорошее никогда не может измениться. Ну вот!
Аллен Вудкорт уже давно открыл мне свою тайну, однако он до вчерашнего дня
ничего не знал о моей, а узнал лишь за несколько часов до вашего приезда. Я
молчал до поры до времени, потому что не хотел мириться с тем, что кто-то не
ценит по достоинству такую прелесть, как моя Эстер; не хотел, чтобы высокие
качества моей милой девочки - хотя бы даже малейшая их частица - остались
незамеченными и непризнанными; не хотел, чтоб ее только из милости приняли в
род Моргана-ап-Керрига, ни за что не допустил бы этого, хоть дайте мне
столько золота, сколько весят все горы Уэльса!
Он умолк и поцеловал меня в лоб, а я всхлипнула и снова расплакалась,
чувствуя, что не могу вынести мучительного наслаждения, которое доставляли
мне его похвалы.
- Полно, Старушка! Не плачьте! Сегодня день радости. Я ждал его, -
сказал он горячо, - ждал месяц за месяцем! Еще несколько слов, Хлопотунья, и
я доскажу все, что хотел сказать. Твердо решившись не допустить, чтобы хоть
одна капля достоинств моей Эстер осталась незамеченной, я поговорил по
секрету с миссис Вудкорт. "Вот что, сударыня, - сказал я, - я вижу, точнее
знаю наверное, что ваш сын любит мою подопечную. Далее, я убежден, что моя
подопечная любит вашего сына, но готова пожертвовать своей любовью из
чувства долга и привязанности и принесет эту жертву так полно, безоговорочно
и свято, что вы об этом и не догадаетесь, даже если будете следить за ней
день и ночь". Затем я рассказал ей всю нашу историю... нашу... вашу и мою.
"Теперь, сударыня, - сказал я, - когда вы все это узнали, приезжайте к нам и
погостите у нас. Приезжайте и наблюдайте за моей девочкой час за часом;
говорите все, что хотите, против ее происхождения, о котором я могу сказать
вам то-то и то-то, - мне не хотелось ничего скрывать от нее, - а когда
хорошенько подумаете, скажите мне, что такое "законное рождение". Ну, надо
отдать должное ее древней уэльской крови, дорогая моя! - с энтузиазмом
воскликнул опекун. - Я уверен, что сердце, которому эта кровь дает жизнь,
бьется при мысли о вас, Хлопотунья, с не меньшей теплотой, не меньшим
восхищением, не меньшей любовью, чем мое собственное!
Он нежно приподнял мою голову, а я прижалась к нему, и он стал целовать
меня снова и снова, прежними, отеческими поцелуями. Как ясно я поняла
теперь, почему он всегда казался мне моим защитником!
- Еще одно слово, и теперь уже последнее. Когда Аллен Вудкорт
объяснялся с вами, милая моя, он говорил с моего ведома и согласия. Но я
никак его не обнадеживал, конечно, нет, - ведь такие вот нечаянные радости
моих близких служат мне великой наградой, а я был столь жаден, что не хотел
лишиться хоть малейшей ее крупицы. Мы тогда решили, что, объяснившись с
вами, он придет ко мне и расскажет обо всем, что было; и он рассказал.
Больше мне не о чем говорить. Любимая моя, Аллен Вудкорт стоял у смертного
ложа вашего отца... и вашей матери. Вот - Холодный дом. Сегодня я дарю этому
дому его маленькую хозяюшку и клянусь, что это самый светлый день в моей
жизни!
Он встал сам и поднял меня. Теперь мы были не одни. Мой муж - вот уже
целых семь счастливых лет, как я называю его так, - стоял рядом со мной.
- Аллен, - проговорил опекун, - примите от меня этот добровольный дар -
лучшую жену, какая только есть на свете. Вам я скажу лишь одно: вы ее
достойны, а у меня это высшая похвала. Примите ее и вместе с нею скромный
домашний очаг, который она вам приносит. Вы знаете, как она преобразит его,
Аллен, вы знаете, как она преобразила его тезку. Позвольте мне только иногда
делить с вами блаженство, которое воцарится в нем, и я буду знать, что ничем
я сегодня не пожертвовал. Ничем, ничем!
Он еще раз поцеловал меня, и теперь на глазах у него были слезы; потом
сказал более мягко:
- Эстер, любимая моя, после стольких лет - это своего рода разлука. Я
знаю, моя ошибка заставила вас страдать. Простите своего старого опекуна,
возвратите ему его прежнее место в вашей привязанности и выкиньте эту ошибку
из памяти... Аллен, примите мою любимую.
Он вышел из-под зеленого свода листвы, но приостановился на открытом
месте и, озаренный солнцем, обернулся в нашу сторону и сказал веселым
голосом:
- Вы найдете меня где-нибудь здесь по соседству. Ветер западный,
Хлопотунья, настоящий западный! И впредь - никаких благодарностей; а то ведь
я теперь опять буду жить по-холостяцки, и если этого моего требования не
выполнят, убегу и не вернусь никогда!
Как счастливы были мы в тот день, какая тогда была радость, какое
успокоение, какие надежды, какая благодарность судьбе, какое блаженство!
Обвенчаться мы решили в конце месяца; но мы еще не знали, когда нам удастся
переехать сюда и поселиться в своем доме, - это зависело от Ады и Ричарда.
На другой день мы все трое вернулись домой вместе. Как только мы
приехали в Лондон, Аллен сразу же отправился к Ричарду, чтобы сообщить
радостное известие ему и моей милой подруге. Было уже поздно, но, прежде чем
лечь спать, я все-таки собиралась ненадолго пойти к Аде, решила только
сначала заехать с опекуном домой, чтобы напоить его чаем и посидеть с ним
рядом в своем старом кресле, - мне не хотелось, чтобы оно опустело так
скоро.
Приехав, мы узнали, что сегодня какой-то молодой человек три раза
приходил к нам и спрашивал меня; а когда ему в третий раз сказали, что я
вернусь не раньше десяти часов вечера, он попросил доложить, что "зайдет
часиков в десять". Все три раза он оставлял свою визитную карточку. На ней
было написано: "Мистер Гаппи".
Естественно, я стала раздумывать - для чего я могла ему понадобиться? И
так как с мистером Гаппи у меня всегда связывалось что-нибудь смешное, я
принялась подшучивать над ним и, слово за слово, рассказала опекуну о том,
как он однажды сделал мне предложение, а потом сам отказался от моей руки.
- Если так, - сказал опекун, - мы, конечно, примем Этого героя.
Мы распорядились, чтобы мистера Гаппи приняли, но едва успели это
сделать, как он уже пришел опять.
Увидев рядом со мной опекуна, он опешил, но овладел собой и сказал:
- Как живете, сэр?
- А вы как поживаете, сэр? - осведомился опекун.
- Благодарю вас, сэр, недурно, - ответил мистер Гаппи, - Разрешите
представить вам мою мамашу, миссис Гаппи, проживающую на Олд-стрит-роуд, и
моего закадычного друга, мистера Уивла. Надо сказать, что мой друг одно
время называл себя Уивл, но его настоящая и подлинная фамилия - Джоблинг.
Опекун попросил их всех присесть, и они уселись.
- Тони, ты, может, приступишь к изложению дела? - обратился мистер
Гаппи к своему другу после неловкого молчания.
- Излагай сам. - ответил ему друг довольно резким тоном.
- Итак, мистер Джарндис, сэр, - начал после недолгого размышления
мистер Гаппи, к
...Поділитися у соцмережах
