Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...траде террасы в нескольких
шагах от отца. Антуанетта снова принялась тормошить его, но он сердито
оттолкнул сестру; в ответ она нагрубила ему и, так как в саду все
развлечения были исчерпаны, ушла в дом и села за рояль.
Господин Жанен и Оливье остались одни.
- Что с тобой, мой мальчик? Почему ты не хочешь играть? - нежно спросил
отец.
- Я устал, папа.
- Ну, тогда давай посидим, на скамейке.
Они сели. Был прекрасный сентябрьский вечер. Ясное, ночное небо.
Сладковатый запах петуний смешивался с резким, немного затхлым запахом
темной воды канала, дремавшей у подножья террасы. Ночные бабочки - большие
светлые сфинксы - кружили над цветами, жужжа, точно веретенца. Мирные
голоса соседей, сидевших у порога своих домов по ту сторону канала, гулко
раздавались в тишине. Из окон слышны были звуки рояля - это Антуанетта
играла итальянские арии с фиоритурами. Г-н Жанен курил, держа в своей руке
руку Оливье. В темноте, мало-помалу скрывшей черты отца, мальчик видел
лишь огонек трубки, который то вспыхивал, то угасал на миг, снова
вспыхивал и, наконец, совсем погас. Они почти не разговаривали. Оливье
спросил названия некоторых звезд. Г-н Жанен, как большинство
провинциальных буржуа, мало сведущий в вопросах мироздания, знал только
имена крупных созвездий, знакомые всякому, но сделал вид, будто мальчик о
них и спрашивает, и назвал их. Оливье не стал противоречить - ему всегда
приятно было слышать и повторять вполголоса их красивые, таинственные
имена. К тому же он не столько ждал ответа, сколько чувствовал
бессознательную потребность быть поближе к отцу. Они замолчали снова.
Оливье, откинув голову и приоткрыв рот, смотрел на звезды; он совсем было
задремал - теплота отцовской руки согревала его. И вдруг эта рука начала
дрожать. Оливье удивился и заметил веселым сонным голоском:
- Ой, папа, как у тебя рука дрожит!
Господин Жанен отдернул руку.
Детский умишко Оливье продолжал работать, и минуту спустя мальчик
спросил:
- Папа, ты тоже устал?
- Да, милый.
Детский голосок произнес ласково:
- Не надо так уставать, папа!
Господин Жанен привлек к себе голову сына, прижал к своей груди и
прошептал:
- Бедняжка ты мой!..
Но мысли Оливье уже изменили направление - на башенных часах пробило
восемь. Мальчик высвободился из объятий отца со словами:
- Пойду почитаю.
Ему было разрешено по четвергам, спустя час после обеда, читать до
самого сна: это было для него величайшее счастье, и он ни за что на свете
не пожертвовал бы ни одной минутой.
Господин Жанен отпустил сына и принялся шагать взад и вперед по темной
террасе. А немного погодя тоже вошел в дом.
Мать и дети сидели в гостиной у лампы. Антуанетта пришивала бант к
кофточке; она болтала, не умолкая ни на секунду, или напевала, к великому
неудовольствию Оливье, - он уткнулся в книгу, сдвинув брови, опершись
локтями на стол и зажав уши кулаками, чтобы ничего не слышать. Г-жа Жанен
штопала чулки и разговаривала со старушкой няней; няня, стоя перед ней,
отдавала отчет в расходах за день и пользовалась случаем посудачить. У нее
всегда был запас забавных историй, которые она излагала таким уморительным
языком, что слушатели покатывались со смеху, а шалунья Антуанетта пыталась
ей подражать. Г-н Жанен молча поглядел на них. Никто не обратил на него
внимания. Он постоял минутку в нерешительности, сел, взял книгу, раскрыл
наугад, снова захлопнул, встал, - нет, ему положительно невмоготу было
оставаться здесь. Он зажег свечу, пожелал всем покойной ночи, потом
подошел к детям и, взволнованный, поцеловал их; они рассеянно поцеловали
его в ответ, не взглянув на него. Антуанетта была поглощена своей работой,
Оливье - книгой. Оливье даже не отнял рук от ушей и досадливо проворчал:
"Покойной ночи", - продолжая читать (он не оторвался бы от книги, даже
если бы кто-нибудь из близких тонул у него на глазах). Г-н Жанен вышел в
соседнюю комнату и задержался там. Немного погодя, отпустив няню, туда же
вошла жена - убрать белье в шкаф. Она сделала вид, что не замечает мужа.
После минутного колебания он шагнул к ней и сказал:
- Прости меня. Я был сегодня резок с тобой.
Ей очень хотелось ответить:
"Бедный ты мой, я совсем на тебя не сержусь. Скажи мне, что с тобой?
Что тебя мучает?"
А вместо этого она сказала, радуясь, что может отплатить ему:
- Оставь меня в покое! Ты недопустимо груб со мной. Ты не позволил бы
себе разговаривать так с прислугой.
И продолжала в том же духе, многословно перечисляя все свои обиды.
Он устало махнул рукой, усмехнулся с горечью и вышел.
Никто не слышал выстрела. Только на следующий день, когда стало
известно о случившемся, соседи припомнили, что около полуночи до них - в
полной тишине - долетел какой-то резкий звук, похожий на щелканье бича.
Они не обратили на него внимания. Ночной покой тотчас вновь спустился на
город, окутывая своим тяжелым покровом живых и мертвых.
Госпожа Жанен заснула и проснулась часа через два. Обнаружив, что мужа
нет рядом, она встревожилась, встала и обошла все комнаты: спустилась в
нижний этаж, побежала в контору банка, которая находилась в смежном крыле
дома, и там, в кабинете, увидела мужа: навалившись туловищем на письменный
стол, он сидел в кресле, в луже крови, - кровь еще капала на пол. Она
пронзительно закричала, выронила свечу и потеряла сознание. Ее крик
услышали в доме. Сбежалась прислуга, ее подняли, привели в чувство, а тело
г-на Жанена отнесли на кровать. Дверь в детскую была закрыта. Антуанетта
спала сном праведницы. Оливье услышал голоса и шаги: ему очень хотелось
узнать, что происходит, но он побоялся разбудить сестру и вскоре тоже
уснул.
Наутро новость успела уже облететь город, а дети еще ничего не знали.
Им, всхлипывая, рассказала о случившемся няня. Мать не могла ни о чем
думать; ее состояние внушало опасения. Дети оказались одни перед лицом
смерти. В первые минуты испуг их был сильнее горя. Впрочем, им даже не
дали времени поплакать спокойно. С самого утра начались тягостные судебные
формальности. Антуанетта, забившись к себе в комнату, Всеми силами юного
эгоизма цеплялась за единственную мысль, способную смягчить ужас, от
которого у нее перехватывало дыхание, - мысль о своем поклоннике; она с
часу на час ждала его прихода. В последний раз, когда они виделись, он был
особенно нежен с нею. Она не сомневалась, что он примчится, как только
узнает о катастрофе, и разделит ее горе. Но он не явился. Не прислал даже
записочки. Ни слова сочувствия ни от кого. Зато едва только
распространилась весть о самоубийстве, как люди, доверившие свои деньги
банкиру, бросились к Жаненам, ворвались в дом и с безжалостной жестокостью
устроили дикую сцену жене и детям покойного.
В течение нескольких дней на них обрушились все беды: потеря близкого
человека, потеря состояния, почетного положения в обществе, измена друзей.
Ничего не уцелело из того, что составляло смысл их жизни. Все пошло
прахом. Для них троих честность была понятием непреложным, и они тем
мучительнее страдали от бесчестья, в котором были неповинны. И сильнее
всего горе потрясло Антуанетту, потому что она была особенно далека от
мрачных мыслей. Г-жа Жанен и Оливье сокрушались, но мир страданий не был
им чужд и прежде. В силу природного пессимизма они, ощущая тяжесть удара,
были меньше поражены его неожиданностью. Смерть всегда казалась им
прибежищем, а сейчас - более чем когда-либо - они желали умереть. Жалкая
покорность, конечно, но она не столь страшна, как возмущение юного,
счастливого создания, которое верит в жизнь, любит ее и вдруг оказывается
перед лицом бездонной и беспросветной скорби и перед лицом смерти,
внушающей ему ужас.
Антуанетте разом открылась вся неприглядность мира. Она прозрела,
увидела жизнь и людей. Она стала трезво судить отца, мать, брата. В то
время как Оливье и г-жа Жанен плакали вместе, она замкнулась в своем горе.
Своим смятенным детским умом она вдумывалась в прошлое, в настоящее, в
будущее и не видела для себя ничего - ни надежды, ни поддержки; ей не на
кого было рассчитывать.
А потом были похороны - мрачные, позорные. Церковь отказала самоубийце
в отпевании. Вдова и сироты шли за гробом одни, потому что прежние друзья
малодушно стушевались. Двое-трое появились на минуту, но у них был такой
принужденный, натянутый вид, что их присутствие ощущалось тягостнее, чем
отсутствие остальных. Они как будто делали милость своим приходом, в их
молчании чувствовались укор и презрительная жалость. Родственники вели
себя еще хуже: ни слова утешения, ничего, кроме горьких упреков.
Самоубийство банкира отнюдь не смягчило злобу, - наоборот, оно
представлялось чуть ли не таким же преступлением, как его банкротство.
Буржуазная среда неумолима к тем, кто кончает с собой. Считается
непозволительным предпочесть смерть самой постыдной жизни. Будь их воля,
обыватели строго карали бы того, кто своей смертью как бы говорит:
"Нет хуже несчастья, чем жить среди вас".
Трусы первые спешат расценить этот поступок как трусость. А когда
самоубийца, уходя из жизни, вдобавок наносит урон их интересам и спасается
от их мести, они приходят в бешенство. Они ни на секунду не задумались над
тем, что выстрадал несчастный Жанен, прежде чем прийти к роковому решению.
Они с радостью заставили бы его страдать в тысячу раз больше. А так как он
ускользнул из-под их власти, они перенесли осуждение на его семью, не
сознаваясь, однако, в этом даже самим себе, ибо знали, что это
несправедливо. И все же не унимались, ибо им нужна была жертва.
Госпожа Жанен, казалось, способна была только плакать и стонать, но
когда нападали на ее мужа, в ней откуда-то вдруг брались силы для отпора.
Лишь теперь она поняла, как любила его; и хотя ни она, ни дети не
представляли себе, что станется с ними завтра, все трое единодушно решили
пожертвовать приданым матери и личным состоянием каждого, лишь бы по
возможности погасить отцовские долги. А так как им нестерпимо тяжко было
оставаться в родном городе, они решили переехать в Париж.
Отъезд был похож на бегство.
Накануне вечером (это был унылый сентябрьский вечер, поля тонули в
густом тумане; из этой белесой пелены с обеих сторон дороги навстречу
пешеходу выплывали остовы иззябших и промокших кустов, похожих на растения
в аквариуме) они пошли проститься на кладбище. Все трое преклонили колени
у низкой каменной ограды, окаймлявшей свежую могилу. Они молча плакали.
Оливье всхлипывал, г-жа Жанен непрерывно вытирала слезы - она растравляла
свое горе, сама терзала себя, без конца повторяя в памяти слова, которые
сказала мужу в последний раз, когда видела его живым. Оливье думал о
разговоре с отцом на скамейке у террасы. Антуанетта думала о том, что с
ними будет. И никто из троих не упрекнул в душе несчастного, погубившего
их вместе с собой. Антуанетта только твердила про себя:
"Папа, дорогой! Как же нам будет тяжело!"
Туман сгущался. Сырость пронизывала их насквозь, но г-жа Жанен все не
решалась уйти. Антуанетта заметила, что Оливье дрожит, и сказала матери:
- Мне холодно, мама.
Они поднялись. Уходя, г-жа Жанен в последний раз оглянулась на могилу.
- Бедный мой друг! - произнесла она.
Они ушли с кладбища только когда совсем стемнело. Антуанетта держала в
руке ледяную руку Оливье.
Они вернулись в свой старый дом. Это была их последняя ночь в том
гнезде, где они знали мирный сон, где прошла их жизнь и жизнь их отцов, -
с этими стенами, с этим домашним очагом, с этим клочком земли так слились
семейные радости и горести, что, казалось, все это тоже стало для них
родным, стало частицей жизни, и уйти отсюда прочь можно только для того,
чтобы умереть.
Вещи уже были сложены. Жанены решили уехать первым утренним поездом,
пока еще не открылись соседские лавки. Им хотелось избежать досужего
любопытства и недоброжелательных толков. Они чувствовали потребность быть
вместе, и все же каждого невольно потянуло в свою комнату. И каждый
подолгу стоял молча, позабыв даже снять пальто и шляпу, - приятно было
трогать стены, мебель, все, что предстояло покинуть, прижиматься лбом к
оконному стеклу, чтобы вобрать в себя и подольше сохранить ощущение
любимых вещей. Наконец каждый, сделав над собой усилие, оторвался от
эгоистического смакования своей скорби, и все трое сошлись в спальне г-жи
Жанен - супружеской спальне с большим альковом в глубине: тут они
собирались прежде по вечерам после обеда, когда не было гостей. Прежде!
Все это казалось им уже далеким прошлым. Они молча посидели перед скудным
огнем; потом помолились вместе, стоя на коленях у кровати, и легли очень
рано, так как встать надо было до рассвета. Но они долго лежали без сна.
Госпожа Жанен поминутно смотрела на часы, чтобы не опоздать; около
четырех она зажгла свечу и встала. Антуанетта, не спавшая всю ночь,
услышала ее шаги и тоже встала. Оливье спал крепким сном. Г-жа Жанен с
тоской смотрела на сына и не могла решиться его разбудить. Она отошла на
цыпочках и сказала Антуанетте:
- Тише, пусть поспит напоследок в родном доме!
Мать и дочь оделись и сложили последние вещи. Кругом царило великое
безмолвие тех холодных ночей, когда все живое - люди и звери - стремится
поглубже зарыться в теплоту сна. У Антуанетты стучали зубы: душа и тело ее
застыли.
В морозном воздухе гулко хлопнула входная дверь. Старая нянюшка, у
которой были ключи от дома, в последний раз пришла помочь своим господам.
Она появилась, пыхтя и отдуваясь, низенькая, непомерно толстая, но
удивительно подвижная для своих лет; из-под теплого платка выглядывало ее
доброе лицо с покрасневшим носом и опухшими от слез глазами. Она ужасно
огорчилась, что г-жа Жанен, не дождавшись ее, встала и сама растопила печь
на кухне. Оливье проснулся, когда вошла няня. Первым его движением было
закрыть глаза, перевернуться на другой бок и опять заснуть. Но Антуанетта
бережно положила руку ему на плечо и вполголоса окликнула его:
- Оливье, милый, пора вставать.
Он вздохнул, открыл глаза, увидел склоненное над ним лицо сестры; она
печально улыбнулась, погладила его по голове и повторила:
- Вставай!
Он поднялся.
Они выскользнули из дому бесшумно, словно воры. Вещи полегче они несли
в руках. Няня катила впереди тачку с сундуком. Они оставили почти все, что
имели, и ушли, можно сказать, в чем были, взяв с собой только немного
одежды. Малой скоростью им должны были выслать потом кое-какие дорогие по
воспоминаниям мелочи: книги, портреты, старинные часы, тиканье которых
казалось биением их сердец. Погода была сырая. В городе никто еще не
просыпался: ставни были заперты, улицы пустынны. Они шли молча. Говорила
только няня. Г-жа Жанен старалась запечатлеть в памяти картины, с которыми
было связано все ее прошлое.
На вокзале она из гордости взяла билеты во втором классе, хотя раньше
твердо решила ехать в третьем, но при железнодорожных служащих, знавших
ее, у нее не хватило мужества на такое унижение. Вместе с детьми она
юркнула в пустое купе и заперлась. Они со страхом смотрели из-за
занавесок, не появится ли кто-нибудь знакомый, но никто не появился -
город только просыпался; в поезде было пусто, - ехало всего несколько
крестьян, да с товарной платформы доносилось жалобное мычание волов,
вытягивавших головы над загородкой. После томительного ожидания паровоз
дал долгий свисток, и поезд тронулся, рассекая мглу. Трое переселенцев
отдернули занавески и прижались лицом к стеклу, чтобы в последний раз
взглянуть на родной городок, готическая колокольня которого едва виднелась
сквозь завесу тумана, на усеянный соломенными крышами холм, на белые от
инея курящиеся поля; эта картина казалась уже далекой и нереальной, как
сон. А когда после поворота город скрылся за высокой насыпью, все трое
убедились, что их не видят, и перестали сдерживаться. Г-жа Жанен рыдала,
прижав платок к губам. Оливье уткнулся головой в колени матери, целовал ей
руки и обливал их слезами. Антуанетта сидела в противоположном углу купе
и, повернувшись к окну, беззвучно плакала. Но плакали они о разном. Г-жа
Жанен и Оливье думали лишь о том, что оставили позади. Антуанетта больше
думала о том, что их ждет: она укоряла себя, силилась сосредоточиться на
воспоминаниях... Она не напрасно тревожилась о будущем: у нее был более
верный взгляд на жизнь, чем у матери и брата. Тем Париж рисовался в
радужном свете. Впрочем, и Антуанетта даже отдаленно не представляла себе,
каково им там придется. Они ни разу не бывали в Париже. У г-жи Жанен там
была сестра замужем за богатым судейским чиновником, и она рассчитывала на
помощь сестры. Кроме того, она не сомневалась, что дети ее - при их
воспитании и природных дарованиях, которые она преувеличивала, как и все
матери, - без труда найдут себе достойное место в жизни.
Первое впечатление по приезде в Париж было гнетущее. Уже на вокзале они
совсем растерялись от давки в багажном отделении и беспорядочной сутолоки
на запруженной экипажами площади. Шел дождь. Фиакры были вмиг расхватаны.
Пришлось немало пройти пешком; тяжелая поклажа оттягивала руки, и
несчастные путешественники то и дело останавливались посреди улицы, рискуя
быть раздавленными или забрызганными грязью. Кучера не внимали их
призывам. Наконец им удалось остановить фиакр, или, вернее, неописуемо
грязную разбитую таратайку. Укладывая в нее свои пожитки, они уронили узел
с постелью в лужу. Тащивший их сундук носильщик и возница воспользовались
неопытностью приезжих и содрали с них двойную плату. Г-жа Жанен указала
адрес одной из тех дорогих гостиниц средней руки, которую облюбовали себе
провинциалы и где, несмотря на все неудобства, они упорно останавливаются
только потому, что там лет тридцать назад останавливался их дед. С них
взяли втридорога, заявили, что в гостинице полно, запихнули их в тесный
чулан и, посчитали, как за три комнаты. Они решили пообедать подешевле, не
за табльдотом, и заказали себе скромный обед, но он обошелся не меньше, а
голода не утолил. Так в первые же часы рухнули все их иллюзии. И в первую
же ночь, проведенную в гостинице, когда, затиснутые в душную комнату, они
не могли заснуть, то трясясь от холода, то задыхаясь от жары и поминутно
вздрагивая от шагов по коридору, от хлопанья дверей, от электрических
звонков, меж тем как непрерывный грохот экипажей и тяжелых подвод гулко
отдавался в голове, их обуял ужас от этого, города, куда они бросились
искать приюта и где сразу же потерялись.
Наутро г-жа Жанен поспешила к сестре, занимавшей роскошную квартиру на
бульваре Осман. Она втайне надеялась, что им предложат здесь остановиться,
пока они не устроятся самостоятельно. С первых же слов ее заблуждение
рассеялось. Чета Пуайе-Делорм была возмущена банкротством зятя. Жена
особенно боялась, как бы это не бросило на них тени и не повредило карьере
мужа, и считала крайним бесстыдством, что разоренная семья навязывается им
и может их опозорить. То же думал и судья, но он был человек довольно
порядочный и, вероятно, постарался бы помочь Жаненам, если бы жена не
препятствовала ему, что, впрочем, было ему на руку. Итак, г-жа
Пуайе-Делорм оказала сестре ледяной прием. Г-жа Жанен была потрясена, но
постаралась смирить свою гордость и намекнула, в каком тяжелом положении
они находятся и чего ждут от родных. Те сделали вид, что не поняли, даже
не оставили сестру с детьми обедать и официально пригласили их на обед в
конце недели. При этом приглашение исходило не от г-жи Пуайе, а от судьи:
ему стало неловко за жену, и он постарался смягчить ее черствость; он
держал себя с подчеркнутым простодушием, но чувствовалось, что простодушие
его деланное и что он большой себялюбец. Несчастные Жанены вернулись в
гостиницу, боясь поделиться друг с другом впечатлением от этой первой
встречи.
Несколько дней они бродили по Парижу в поисках квартиры. Они выбились
из сил, поднимаясь на верхние этажи; им опостылел вид домов-казарм, где
скучено столько людей, где столько грязных лестниц, комнат, лишенных света
и казавшихся такими унылыми после их просторного провинциального дома. Они
все больше падали духом. Улицы, магазины, рестораны по-прежнему приводили
их в смятение, чем широко пользовались все, кому не лень. За любой пустяк
с них заламывали непомерную цену, как будто они обладали способностью
превращать в золото все, к чему прикасались, - это золото им приходилось
оплачивать из собственного кармана. Они были удивительно непрактичны и не
умели постоять за себя.
Хотя у г-жи Жанен не осталось никаких надежд на сестру, она все же
чего-то ждала от обеда, на который их пригласили. С замиранием сердца
готовились они к этому вечеру. Их приняли не по-родственному, а как
гостей, - впрочем, ничем, кроме чопорного тона, этот обед от обычных
будничных не отличался. Дети познакомились со своими сверстниками -
двоюродным братом и сестрой, которые оказались не более радушными, чем их
родители. Девочка, очень нарядная и жеманная, говорила с ними
присюсюкивая, тоном вежливого превосходства, и смущала своей манерной
слащавостью. Мальчику была смертельно скучна эта повинность - сидеть с
бедными родственниками, и он все время дулся. Г-жа Пуайе-Делорм сидела,
надменно выпрямившись, и, даже когда угощала сестру, хранила укоризненный
вид. Г-н Пуайе-Делорм нес какой-то вздор, лишь бы не говорить о серьезных
вещах. Во избежание опасной личной темы бессодержательный разговор
вертелся вокруг кушаний. Г-жа Жанен попыталась заговорить о самом для нее
важном. Сестра перебила ее каким-то незначительным замечанием. А
возобновить попытку у г-жи Жанен не хватило мужества.
После обеда она велела Антуанетте сыграть на рояле, чтобы та показала
свои способности. Девочка была смущена, раздражена и потому играла
отвратительно. Семейство Пуайе с нетерпением ожидало, когда она кончит.
Г-жа Пуайе поглядывала на дочь, насмешливо кривя губы, и так как вещь была
длинная, она снова заговорила с сестрой на посторонние темы. Но тут
Антуанетта, окончательно сбившись, с ужасом заметила, что на каком-то
пассаже начала пьесу сначала и, значит, нет надежды выпутаться; тогда она
оборвала игру двумя не вполне верными и одним совсем уже фальшивым
аккордом.
- Браво! - произнес г-н Пуайе и велел подать кофе.
Госпожа Пуайе сказала, что дочь ее занимается с самим Пюньо. Девица,
занимавшаяся с самим Пюньо, заметила:
- Очень мило, душенька... - и спросила, где Антуанетта училась.
Разговор не вязался. Все, что можно сказать о безделушках, украшавших
гостиную, о нарядах мамаши и дочки Пуайе, было сказано.
"Вот сейчас нужно, необходимо заговорить..." - твердила себе г-жа
Жанен.
И тут же вся внутренне сжималась. Наконец, когда она сделала над собой
неимоверное усилие и решилась, г-жа Пуайе вставила как бы вскользь, но
весьма непринужденным тоном, что, к сожалению, около половины десятого им
надо уехать - они приглашены и отказаться не могут... Жанены, глубоко
оскорбленные, поднялись и собрались уходить. Их для вида уговаривали
остаться. Но через четверть часа раздался звонок на парадном: лакей
доложил о друзьях и соседях семьи Пуайе, живших этажом ниже. Супруги Пуайе
переглянулись и пошептались со слугами. Г-н Пуайе, запинаясь, под каким-то
предлогом попросил Жаненов пройти в соседнюю комнату. (Ему хотелось скрыть
от друзей существование, а главное, присутствие в их доме неудобной
родни.) Гостей оставили одних в нетопленой комнате. Дети не помнили себя
от обиды. У Антуанетты на глазах стояли слезы; она больше ни минуты не
хотела оставаться здесь. Мать сперва возражала, но так как ожидание
затягивалось, согласилась уйти. Они направились в переднюю. Там их нагнал
Пуайе, которого предупредил лакей; он пробормотал извинения и сделал вид,
что хочет удержать их; но ясно было, что ему не терпится их спровадить. Он
помог им одеться; улыбаясь, пожимая руки, приглушенным голосом говоря
любезные слова, он подталкивал их к двери и, наконец, выставил. Вернувшись
в гостиницу, дети расплакались от негодования. Антуанетта бушевала,
клялась, что ноги ее не будет у тетки.
Госпожа Жанен сняла квартиру на пятом этаже, по соседству с
Ботаническим садом. Спальни выходили на грязные, в пятнах, стены темного
двора, столовая и гостиная (г-жа Жанен непременно желала иметь гостиную) -
на людную улицу. Целый день громыхал паровой трамвай, вереницей тянулись
похоронные дроги, направляясь на кладбище в Иври. Оборванные итальянцы с
кучей вшивых ребятишек торчали на скамьях или пронзительно орали, ссорясь
между собой. Из-за шума нельзя было держать окна открытыми, а вечером, по
дороге домой, приходилось пробиваться сквозь суетливую, дурно пахнущую
толпу, запрудившую улицу, шлепать по лужам; вдобавок в нижнем этаже
соседнего дома помещался гнусный кабак, у порога которого, окидывая
прохожих наглым взглядом, толкались проститутки - огромные рыжеволосые
девки с одутловатыми, набеленными и нарумяненными лицами.
Скудные денежные запасы Жаненов стремительно истощались. Каждый вечер
они, холодея от ужаса, подсчитывали убыль в своем кошельке. Они пытались
урезывать себя, но не умел
...Поділитися у соцмережах
