Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
...е зеленью ветви.
Даже камень, который Мадзя еще маленькой девочкой закатила однажды с
братом в угол сада, вынырнул из тени под забором и смотрел на нее, как старик,
который силится вспомнить знакомую прежних лет.
А вот стали собираться и люди. Кухарка поцеловала Мадзе руку, мальчик
подал ей стул, а няня укрыла ее шалью. Скрипнула калитка, и в сад вошли старые
друзья родителей. Восьмидесятилетний майор с огромной трубкой на изогнутом
чубуке, ксендз, который крестил Мадзю, заседатель. Ксендз дал ей золотой
образок, заседатель поцеловал ее в лоб, а какой-то коротко остриженный молодой
человек с белокурыми усиками торчком преподнес ей полуфунтовую коробку
английских конфет.
- Сударыня, - сказал он, - вы смело можете попробовать эти конфеты,
Эйзенман клялся, что краски совершенно безвредны.
Мадзя не знала, как быть: принять ли от незнакомого молодого человека
конфеты, приветствовать ли дорогих гостей, или убежать в сад, который так и
манил ее к себе?
Но тут майор, который так зарос, что живо напомнил ей поседелого медведя,
не вынимая трубки изо рта, прижал к груди ее головку и пробормотал:
- Ну и переполошила же ты нас, моя милочка!
Мадзя расплакалась, а вслед за нею расплакались мать, няня и кухарка.
- Ну-ну! - прикрикнул майор. - Завело бабье музыку! Нечего тут с ними
валандаться! Дай-ка шахматы, доктор.
- Право, не знаю, хорошо ли так вот сразу? - заметил ксендз.
- Что вы, что вы, пожалуйста! - воскликнула мать Мадзи. - Ведь вы
несколько недель не играли.
- Ну, если так, - сказал ксендз, - то позволю себе напомнить, что моя
очередь играть первую партию с майором.
- Нет, уж простите! - вмешался заседатель.
- Ксендз прав, - прервал его майор.
И они ушли в кабинет доктора, откуда через минуту послышался стук шахмат,
посыпавшихся на стол, и пронзительный голос майора, который настаивал на том,
что он должен играть белыми.
- Бросим жребий, дорогой майор, бросим жребий, - упирался ксендз.
- Жребий только дуракам помогает! Никаких жребиев! Вчера вы играли белыми!
- кричал майор с такой яростью, точно ксендз посягал на его честь или кошелек.
Садовая калитка снова отворилась, и с улицы донеслись голоса.
- Люцусь, ты не проедешь! О, боже! - простонал женский голос.
- Мы столько раз проезжали, сестрица, - возразил мужской голос.
- Ах, боже мой! Люцусь!
- Фигуры не ставят на четыре клетки, а только на одну! - крикнул майор.
- Ну, чего вы опять! - вскипятился ксендз.
В калитке появилась странная группа. На коляске для паралитиков, с
зонтиком в одной руке и корзиной цветов в другой, въехала тощая желтая дама в
черном атласном платье, вся увешанная ювелирными изделиями. На шее у нее была
золотая цепь и сапфирная брошь, у пояса огромные золотые часы, а на руках по два
золотых браслета. Коляску катил известный уже Мадзе пан Круковский, у которого
из глаза то и дело выпадал монокль.
При виде этой пары молодой человек с усиками торчком внезапно ретировался
в гостиную, а оттуда в комнату к шахматистам. Тем временем коляска въехала в
сад, и дама уже рассматривала Мадзю в лорнет с золотой ручкой.
- Ах, какая гостья, какая гостья! - воскликнула докторша и бросилась
встречать даму в коляске.
Коляска остановилась около Мадзи, пан Круковский с изысканным поклоном
вручил выздоравливающей корзину, полную ландышей и фиалок.
- О, как я счастлив, видя вас здоровой! - сказал пан Круковский и нежно
поцеловал Мадзе руку.
- Хороша, хороша! - говорила дама в коляске, гримасничая и лорнируя Мадзю.
- Мне следовало подождать, пока вы сами ко мне придете, панна... панна...
- Магдалена... - подсказал Круковский.
- Но Людвик так приставал, все время только о вас и говорил...
- Сестрица! - простонал пан Людвик.
- Разве я не говорю, что она хороша? - прервала его нетерпеливая сестра. -
Личико в стиле... в стиле...
- Рафаэля, - прошептал брат.
- Мурильо, - поправила его сестра. - Но и она надоест тебе, как все
прочие...
- Сестрица! - вспыхнул брат, но на него бросили такой убийственный взгляд,
что он сбежал в комнату к шахматистам.
- У вас был тиф? - начала дама, играя лорнетом. - Это тяжелая болезнь, но
разве ее можно сравнить с моей? Вот уже шесть лет я шагу не могу ступить без
посторонней помощи, болезнь приковала меня к месту, я завишу от прихоти людей.
Если бы не ваш отец, я, быть может, совсем не владела бы членами, быть может,
даже умерла, что, как я полагаю, никого особенно не огорчило бы. Пани докторша,
не могу ли я попросить у вас стакан воды с капелькой красного вина?
- Может, содовой? - спросила матушка Мадзи.
- Ну, что ж, пожалуй! - вздохнула дама. Когда они остались с Мадзей одни,
дама сказала:
- А не пойти ли нам под тот каштан?
Несмотря на слабость, Мадзя покатила коляску под каштан.
- Присядьте около меня, возьмите стул, - расслабленным голосом говорила
дама. - Давайте познакомимся поближе, прежде чем... Ой! ..
Это мимо коляски пролетел и ударился оземь камень.
"Опять рушится дом! " - подумала Мадзя, поглядывая на солнце, которое
действительно показывало время полдника.
Другой камешек пролетел между ветвями каштана.
- Боже, они убьют меня! - крикнула парализованная дама.
Мадзя охватила руками ее голову и заслонила гостью собственным телом.
- Что это значит? Ах, какой ужас! - кричала дама.
Третий камешек ударился о крышу, с грохотом скатился на грядку клубники, и
- в это мгновение совершилось чудо. Парализованная дама, с силой оттолкнув
Мадзю, сама выпрыгнула из коляски и опрометью бросилась в гостиную, крича в
истошный голос:
- Люцусь! Доктор! Убивают!
В это самое время с улицы донесся детский плач и крик того самого мужчины,
который преподнес Мадзе коробку английских конфет:
- Ага! Ты у меня в руках, осел!
Если бы на площади уездного города Иксинова произошло извержение вулкана,
в доме доктора не царило бы такое смятение, как после этого и впрямь
чрезвычайного происшествия. В мгновение ока хозяин с хозяйкой, прислуга и даже
гости, игравшие в шахматы, очутились в гостиной около парализованной дамы,
которая, оправившись от внезапного испуга, схватила Мадзю в объятия и кричала:
- Смотрите, господа! Смотри, Люцусь! Вот героиня! Собственной грудью она
заслонила меня, благодаря ей я снова владею ногами! Люцусь, - прибавила она,
хватая Круковского за руку, - она или никто, понял? На этот раз это я тебе
говорю!
- Вы ранены, сударыня? - вскричал майор, ринувшись с огромной трубкой к
больной даме.
- Напротив, исцелена! - ответила докторша. - Сама поднялась с коляски и
прибежала сюда из сада.
- Она всегда была здорова. Ох, уж эти мне бабы! - сердито сказал майор.
- А вы говорите, что чудес не бывает! - вмешался ксендз. - Вот чудо,
которое совершилось у вас на глазах, неверный, - продолжал он, стукая пальцем по
голове чудесно исцеленной дамы.
- Э, что вы, ксендз, болтаете! - возразил майор, окутавшись клубами дыма.
- Ну, пошли за работу.
- Ступайте, ступайте, - сказал доктор, подавая даме руку. - Сударь, ну-ка
возьмите сестру с другой стороны, - обратился он к Круковскому.
В эту минуту в гостиную вошел молодой человек с усиками торчком, ведя за
ухо мальчишку, который орал в истошный голос.
- Вот он! - говорил энергический молодой человек. - Сын фельдшера
Фляйшмана, осел этакий! За то, что наш почтенный доктор не позволяет пускать
кровь мужикам, этот клоп бросает в сад камни.
- Я не за это, - плакал мальчишка. - Я во флюгер на крыше... Я всегда
попадал во флюгер! Это другие мальчишки швыряли в сад!
Доктор взял мальчика за подбородок, посмотрел ему в глаза и, покачав
головой, сказал:
- Ах, Фляйшманчик! Ну, не реви, ступай домой, а своим друзьям скажи, чтобы
не бросали камни в сад, не то я заставлю пособрать их.
- Ладно, пан доктор.
- А мы пойдем гулять, - обратился доктор к удивленной даме. - Пан
Круковский, прошу, только попроворней... Раз, два!
- Я не могу! Меня убьют! Ах, я опять не владею ногами! - стонала дама,
семеня между доктором и братом, которые пустились вперед крупной рысью.
- Почтенный доктор слишком снисходителен, - говорил молодой человек
матушке Мадзи. - За такую шалость Фляйшмана следовало высечь.
- За что? - удивилась Мадзя. - Ведь эти камни исцелили тяжелобольную.
- Тоже мне больная! - пожал плечами молодой человек. - Да она покрепче нас
с вами. Позвольте представиться: Ментлевич, - поклонился он, - держу
посредническую контору. Всем обязан только себе: у меня нет богатой сестры,
которая содержала бы меня и платила за меня долги...
- Сударь, сударь, ну, что это вы говорите? - вмешалась огорченная
докторша, услышав, что молодой человек кинул камешек в огород Круковского, и
догадываясь, чем вызвана такая неприязнь.
- Только себе, даю слово, только себе, - продолжал пан Ментлевич. -
Сказал, что получу образование, и получил...
Докторша тихо вздохнула.
- Сказал, что уйду из управы, и ушел, сказал, что сделаю состояние, и
делаю. Уж если я, сударыня, что решу, непременно сделаю. Я умею быть
терпеливым...
Мадзя побледнела и оперлась на стул; увидев это, мать извинилась перед
Ментлевичем и повела дочь в комнаты.
- Круковский человек очень милый, хороший человек, - говорила она Мадзе. -
Любезный, деликатный. Он тебе понравится, когда ты поближе с ним познакомишься.
Но Мадзя была так утомлена, что в эту минуту ей были безразличны и
Ментлевич, и Круковский, и даже чудесно исцеленная дама.
Тем временем экс-паралитичка, влекомая доктором и братом, обошла несколько
раз сад и призналась, что может ходить. Когда ее освободили от упражнений по
ходьбе, она самостоятельно вошла в гостиную, упала на диван и стала расточать
похвалы Мадзе, которой она, мол, обязана жизнью и здоровьем. Пан Круковский
внимал этим похвалам с восторгом, а пан Ментлевич с кислой миной. Когда докторша
вернулась от дочери и экс-паралитичка стала что-то вполголоса ей говорить,
показывая золотым лорнетом на брата, смущенный пан Круковский удалился в комнату
к шахматистам, а пан Ментлевич, не прощаясь, ушел через сад в город.
Он чего-то так был зол, что, выйдя за калитку, тут же надрал уши двум
мальчуганам, которые сквозь щели в заборе заглядывали в сад доктора.
* Глава третья
Первый проект
Мадзя быстро выздоравливала. В середине мая она даже раза два вышла в
город за покупками. Однажды мать напомнила ей, что завтра воскресенье и следует
возблагодарить создателя за ниспосланные милости.
- Мне, милочка, кажется, - сказала мать, - что ты иногда забываешь
помолиться...
Слова эти были сказаны мягким голосом, мать вышла, а Мадзя осталась
пристыженная.
До этого времени Мадзя молилась от случая к случаю: когда ей было грустно
или она видела людское горе, а порой и тогда, когда заходящее солнце окрашивало
багрянцем облака или в костеле звучал колокольчик. Однажды она даже стала
молиться, увидев, как воробей выстроил на заборе четырех своих маленьких
птенчиков и кормил их крошками, которые она им бросала.
Ей казалось, что такой молитвы, которая умиротворяет сердце, достаточно.
Замечание матери поразило ее. Хотя в душе она сомневалась, можно ли в костеле
молиться усердней, чем под открытым небом, однако тотчас кинулась к своим
шкатулкам, чтобы выбрать на завтра ленты и бархатки, которые были бы ей к лицу.
На следующий день еще десяти не было, а Мадзя уже была готова. Однако ей
стало страшно, когда она подумала о том, что в костеле надо будет пройти сквозь
толпу народа, в которой всякий может сказать:
- Взгляните, вот идет Мадзя, которую бог спас от смерти. Но по ней не
видно, чтобы она входила в храм божий с истинным благоговением.
Что греха таить: не по душевному влеченью шла Мадзя в костел, а лишь для
того, чтобы исполнить волю матери. Ее особенно угнетало то, что даже отец надел
черный, уже потертый кое-где на швах сюртук и взял в углу палку с серебряным
набалдашником.
- Ах, какая я гадкая! - говорила она. - Отец, святой человек, такой добрый
такой философ, будет за меня молиться, а я, лукавая, колеблюсь...
Когда раздался колокол, призывая к обедне, и мать надела шляпку и турецкую
шаль, Мадзя вдруг сказала:
- Мамочка, я попозже пойду. Мне так страшно показаться вдруг на людях. Да
и хотелось бы пройти сперва в придел, где плита бабушки... Мама, милая!
- Приходи, доченька, когда хочешь и куда хочешь, - ответил отец.
- Ах, Феликс! - погрозила ему пальцем мать.
- Поверь, матушка, господь бог раньше увидит ее в темном приделе, чем нас
с тобой перед главным алтарем. Да и права она, что избегает всех этих франтов...
Вон, погляди!
И доктор показал в окно на угол улицы, где кучка ребятишек с восхищением
глазела на пана Ментлевича в светлом костюме и новешеньком цилиндре.
Родители вышли; мать держала обеими руками молитвенник Дунина, отец на
ходу размахивал палкой. Притаившись за занавеской, Мадзя видела, как навстречу
им шагнул пан Ментлевич; он кланялся и о чем-то спрашивал, потом вознамерился
было направиться к их дому, но отец взял его под руку, и они пошли все к
площади, а за ними издали последовала кучка ребятишек. Через минуту на другом
углу улицы показался пан Круковский в темно-синем костюме и панаме, рядом с
коляской; на коляске, которую толкала перед собой служанка, восседала его
сестра. Вскоре коляска и пан Круковский ускорили шаг и присоединились к
родителям Мадзи; отдельные кучки ребятишек тоже соединились, образовав как бы
цепь стрелков, босых и обутых, в шляпенках, картузиках и шапчонках, в хламидах и
куцых кафтанишках, в рубашонках без порток или в портках, из-под которых
выглядывали рубашонки.
"Сколько же здесь детей! " - подумала Мадзя.
Когда она добралась по переулкам до костела, на маленьком старом погосте
уже стояла коленопреклоненная толпа деревенских баб, похожая на ковер пестрых
цветов. По другую сторону главного входа клонилась толпа мужиков в темных
сермягах, а между мужиками и бабами собралась со стороны площади кучка местной
интеллигенции. Было тут два-три уездных чиновника, секретари суда и управы,
помощник нотариуса и провизор и еще кое-кто из особ менее значительных. Все они
глазели на площадь, разглядывая молодых дам и барышень.
Мадзя далеко обошла их и, войдя через калитку на погост, протиснулась
между бабами к боковым дверям; с бьющимся сердцем ступила она в придел и
забилась в самый темный уголок. Ей казалось, что вся толпа местной интеллигенции
в пенсне и темно-зеленых перчатках, с тростями и зонтами ворвется вслед за нею,
начнет заглядывать ей под шляпку и отпускать остроты, и все начнут хохотать,
хотя посторонний слушатель не нашел бы в их остротах ничего смешного.
В уголке между исповедальней и колонной Мадзя опустилась на колени и
смотрела в глубь костела. На скамье, около которой переступал с ноги на ногу пан
Ментлевич, мать ее, набожно качая головой, читала Дунина; отец, подперев руками
голову, смотрел в задумчивости в окно над главным престолом, откуда струились
полосы света, и, наконец, выпрямившись сидел майор.
Ближе, на скамье, около которой пан Круковский, с моноклем в глазу,
озирался по сторонам, заседательша показывала его парализованной сестре какую-то
молитву, дремал заседатель, и панна Евфемия, сидя вполоборота к пану
Круковскому, смотрела на "Крещение во Иордане", написанное живописцем на
купольном своде. Чуть подальше, посреди костела, стоял молодой блондин с
гривкой, в мундире почтового ведомства, и угрюмо поглядывал то на Круковского,
то на панну Евфемию.
Ксендз, совершавший литургию, пел дрожащим голосом перед престолом, а
старый органист на хорах, выждав минуту, отвечал ему после каждого возгласа на
фисгармонии, в которой один тон фальшивил, а два вовсе молчали. Но вот ксендз
что-то подольше попел перед престолом, и подольше помолчала фисгармония, и вдруг
раздался довольно согласный хор мужских и женских голосов:
Тебе поем, тебе благословим.
Толпа народа с глухим ропотом пала ниц, бия себя в грудь или воздевая
руки; у двери заплакал грудной ребенок, который не умел еще говорить и плачем
воздал хвалу богу; в выбитые окна долетел щебет птиц. Даже заседатель проснулся,
майор, сидевший до сих пор неподвижно, достал маленький молитвенник, и пан
Круковский перестал озираться по сторонам. Казалось, волна молитвенного восторга
пробежала по толпе и - не коснулась одной только Мадзи.
"Ах, какая я гадкая! - думала она. - Столько милостей ниспослано мне
богом, а я не прочла ни одной молитвы! "
Затихли голоса на хорах, и толпа успокоилась. Кое-кто поднялся с колен,
пан Круковский снова вооружился моноклем, на лице молодого человека в мундире
почтового ведомства изобразилось презрение. В это время около Мадзи шепотом
заговорили два господина.
- Знаете, сударь, сколько он взял за консилиум с Рубинрота? Рубль!
слыхали?
- Подумаешь, новость! - ответил другой. - Этот сумасброд всегда так
делает, и не только сам вечно сидит без гроша, но и другим вредит.
- Бжозовскому...
- И Бжозовскому, и фельдшерам, и мне. Да я бы здесь без сапог остался,
если бы за весь день мне пришлось отпустить одну дозу касторки да два порошка
хины.
- Он о чужих интересах не думает.
- Скажите, сударь, он о своих детях не думает. Да если бы съехались все
трое, не знаю, хватило ли бы у него на обед для них.
Мадзя думала, что лишится чувств. Это говорили об ее отце! Это ее отец не
мог бы купить детям на обед, если бы все они съехались!
- О, боже, боже! - прошептала она, чувствуя, что слезы застилают ей глаза.
Все тревоги разом обуяли ее. Когда она училась в пансионе, за нее платила
покойная бабушка; но триста рублей в год родители давали сыну, а теперь почти
столько же стоит им Зося, хотя бедняжка учится не в Варшаве, а всего лишь в
губернском городе. Откуда же взять денег? Уж не с тех ли шести моргов земли,
которые они сдают исполу в аренду? Уж не с врачебной ли практики отца? Но ведь
отец даже с самых богатых пациентов берет только по рублю; дома на приеме у него
бывают бедняки, которые ничего не могут заплатить, а из города он иногда
приносит горсть медяков да гривенников, а порой и вовсе ничего.
Что же тут удивительного, что мать в тяжелых обстоятельствах занимает
деньги у сестры Круковского, а во время болезни Мадзи взяла у нее самой на
расходы тридцать рублей?
Так истратились те небольшие деньги, которые Мадзя привезла из Варшавы;
откуда же мать и теперь берет на вино ей, бифштексы и бульоны? Откуда? Экономит
на расходах по хозяйству, Мадзя давно заметила, что мать вовсе не ест мяса, а
отец ест очень редко, утверждая, что крестьянская пища самая здоровая.
Тогда почему же они не дают ей этой самой здоровой пищи?
Вся история пани Ляттер ожила в ее памяти. Там тоже постепенно росла
нужда, там тоже приходилось влезать в долги - ради детей!
Ах, этот вечер, когда пани Ляттер умоляла Мадзю помочь ей бежать! И эта
тревога, эта бессвязная речь, блуждающие глаза! А на следующий день такая
ужасная смерть! Смерть за любовь к детям!
Отчаяние овладело Мадзей. Если так покончила счеты с жизнью женщина, у
которой было только двое детей и состояние оценивалось в десятки тысяч рублей,
то что же будет с ее родителями, у которых трое детей и никакого состояния?
Она сжала руки, как беззащитный человек, на которого вот-вот обрушится
удар, подняла к небу глаза и сквозь слезы увидела в главном алтаре темный лик
богоматери с серебряным венцом.
- Спаси и просвети меня, пресвятая богородица, - прошептала Мадзя, еле
удерживаясь от рыданий.
И вдруг свершилось нечто немыслимое для мудрецов и самое обыкновенное для
простых душ. Пресвятая богородица, которая доселе взирала на сермяжную толпу,
коленопреклоненную у ее ног, посмотрела в сторону, и глубокие, как
бесконечность, очи ее на мгновение остановились на Мадзе. Потом они снова
обратились на толпу.
Мадзя окаменела.
"Не схожу ли я с ума? " - промелькнуло у нее в голове.
И все же она не могла сомневаться в том, что крик ее сердца был услышан в
царстве вечного покоя. На ее молитву ответило оттуда таинственное эхо, и в душе
Мадзи после взрыва отчаяния наступило успокоение.
"Найду выход", - думала Мадзя, чувствуя прилив бодрости, хоть и не видела
еще, какой же найдет она выход.
В эту минуту докторша шепнула что-то Ментлевичу, который все время стоял
рядом со скамьей доктора. Интересный молодой человек кивнул головой, высоко
поднял свой блестящий цилиндр и с трудом стал протискиваться через толпу к
Мадзе. К несчастью, этот маневр заметил пан Круковский, который давно уже не
спускал глаз и с докторской скамьи, и с ее соседа в цилиндре. Он стоял поближе к
приделу, поэтому мигом пробрался к Мадзе и шепнул ей:
- Вас матушка просит.
Мадзя поднялась с колен, пан Круковский, галантный кавалер, подал ей руку
и отвел к матери, описав при этом такой полукруг, точно подъезжал в карете
четверней. Усадив барышню около родителей, он скромно стал рядышком, свернув в
трубку свою панаму.
Ментлевич в остолбенении остановился посреди костела. Он не упустил из
виду ни одного из плавных движений соперника. Он видел, как пан Круковский
подает Мадзе руку, что ему самому никогда не пришло бы в голову сделать, видел,
как левым локтем он расталкивает толпу, как на каждом шагу оберегает свою даму
от толчков, забывая при этом, что находится в костеле, как изгибает корпус и
наклоняет к ней голову...
Он видел все это и догадался, что пан Круковский для того и состроил такую
коварно скромную мину, чтобы уязвить его, пана Ментлевича, который, что ни
говори, всем обязан самому себе!
Если бы чувства пана Ментлевича в эту минуту могли обратиться в динамит,
от иксиновского костела со всеми окружающими его домами, а быть может, и от
части городской площади осталось бы одно воспоминание. Не имея возможности
стереть с лица земли пана Круковского, пан Ментлевич решил нанести ему моральный
удар. Он начал пробираться в толпе к приделу, и подойдя к скамье заседателя,
повернулся спиной к пану Круковскому и завел оживленный разговор с панной
Евфемией.
Круковский стоял около Мадзи с таким видом, точно его нимало не
интересовали ни Ментлевич, ни смелая атака, предпринятая им на панну Евфемию.
Зато молодого блондина с гривкой, в мундире почтового ведомства, поведение
Ментлевича весьма обеспокоило. Он протер глаза, раздвинул гривку на лбу, словно
не веря не только своим чувствам, но и рассудку. Но когда он увидел, что
Ментлевич все фамильярней разговаривает с панной Евфемией и все нежней на нее
поглядывает, и когда вдобавок на прелестном личике барышни заметил выражение
удовольствия, то горько рассмеялся и стремительно вышел из храма.
Всех этих событий, которые следовали одно за другим с молниеносной
быстротой, Мадзя совершенно не заметила, поглощенная видением, перед которым
исчез для нее весь реальный мир. Она не слышала, что на хорах мужские голоса по
непонятной ошибке затянули одно песнопение, а женские другое, а меж тем эта
ошибка вызвала всеобщее замешательство: органист схватился за голову, молящиеся
начали озираться на хоры и даже оглянулся огорченный ксендз. Она не видела, что
майор вскочил вдруг со скамьи, что старичок в красной пелерине разбудил
заседателя и что у главного алтаря показался балдахин, имевший форму зонта; нес
балдахин нотариус, старичок с длинным носом и вечно разинутым от удивления ртом,
в необыкновенно высоких воротничках и огромном белом галстуке. Обдаваемый
фимиамом кадил, залитый лучами света, падавшего из окна, нотариус в этом белом
галстуке казался порой херувимом весьма преклонных лет и с весьма куцыми
крылышками. По крайней мере такое впечатление он производил на свою супругу,
которая всегда впадала в экстаз, когда ее супруг нес над ксендзом балдахин,
показывая удивленный свой лик то с одной, то с другой стороны позолоченного
древка.
Ксендз снял с престола чашу и, утопая в синих облаках фимиама, возгласил:
У врат твоих стою, господи!
У врат твоих стою, господи! -
подхватил стоголосый хор молящихся. Людская волна качнулась между главным
алтарем и хорами и, ударяясь о дверь, то отступала, то вновь набегала. На
мгновение перед алтарем стало пусто, затем людская волна нахлынула снова, и
снова отхлынула, и снова, ударившись о боковые стены костела, залила ступени
алтаря. Стало пусто посредине костела, и вот показался ксендз, которого
поддерживали майор и заседатель; тогда людская волна снова залила свободное
пространство, толпясь за ксендзом и ведущими его почетными гражданами.
Порою казалось, что это и впрямь ходит волна, прядая и отступая перед
золотой чашей, как за много веков до этого смирялась она на бурном озере под
стопою Христа.
Мадзя с матерью присоединились к процессии. Они сделали несколько шагов
вперед, но толпа снова оттеснила их на два шага, все подвигаясь вперед и
отступая назад в такт песнопению и звону колоколов.
В эту минуту Мадзя услышала сбоку детский голос:
- Валяй, Антек!
- Р-р-р-аз! - ответил второй и, пригнув голову так, точно хотел кого-то
забодать, бросился в самую гущу, а за ним ринулся и его товарищ, расталкивая
руками народ, как лягушка, когда она ныряет в воду.
- Р-р-раз! - откликнулся чуть подальше третий голос, и снова люди в толпе
шарахнулись, как от толчков.
- Ах, бездельники, антихристы, прости господи! - вполголоса сказала какаято
старушка. - Ну никто же за ними, озорниками, не смотрит!
Мадзе представилась вдруг целая толпа ребятишек. Она увидела и того
мальчишку в слезах, который бросал камешки в их сад, и тех, что бежали за
коляской сестры пана Круковского, и тех, что с восторгом глазели на цилиндр пана
Ментлевича. И тех, кого каждый день можно было увидеть на деревьях или на
заборах, и тех, что играли в песке на улице, бродили по воде, подвернув до колен
штанишки, или во время ливня стояли под водосточной трубой и дрались при этом за
лучшее место.
Все это были заброшенные дети, и у Мадзи сверкнула мысль:
"Я открою здесь начальную школу! "
От радости ее бросило в жар.
"Можно собрать целую сотню ребят, - говорила она про себя. - Если каждый
станет платить хоть по рублю в месяц, и то наберется сто рублей. Неплохое
жалованье! Я бы и маме помогала и Зосю отправила в Варшаву! О, благодарю те
...Закладка в соц.сетях
