Жанр: Драма
Эмансипированные женщины
... Эля, пан Казимеж и
Мельницкий, через минуту все темнеет, а еще через минуту на темном фоне
вырисовывается спокойное лицо панны Малиновской, за которой видна серая толпа:
вон перепуганный булочник со счетом, красный мясник, размахивающий кулаками,
Станислав с выбивалкой и ковриком, а вон панна Марта ломает руки...
Теперь перед сонными глазами Мадзи все быстрее сменяются две картины. То
ей видятся пани Ляттер в фиолетовом и Эленка в зеленом платье и пан Казимеж в
белом атласном костюме; подняв руки, они что-то говорят или поют. Эта группа
исчезает, и на ее месте показывается панна Малиновская в сером платье, булочник
со счетом, Станислав с выбивалкой. - "Раз, два! раз, два! " - все быстрей
выступают они друг за другом, пока наконец все не расплывается.
- Что за глупости! - улыбаясь, шепчет Мадзя. - Никогда уже мне не
поумнеть, - кончает она и засыпает.
Она засыпает, тихо дыша, с улыбкой на полураскрытых губах, с руками,
сложенными на груди, и ей и во сне не снится, что в каких-нибудь пятнадцати
милях отсюда, сжав руки, спит кто-то другой, обратив к небу лицо с мертвыми
глазами.
* Глава тридцать третья
Человек, который бежит от самого себя
Когда Мадзя, простившись с начальницей, соскочила на Новом Святе с
пролетки, извозчик отвез пани Ляттер на Венский вокзал.
Он остановил лошадей у главного подъезда, но дама не сходила с пролетки.
Извозчик оглянулся и увидел, что пани Ляттер смотрит на него удивленно.
Городовой торопил его, и извозчик, перегнувшись, произнес:
- Уже вокзал!
- Ах, да! - ответила пани Ляттер и сошла с пролетки, забыв захватить
саквояж и заплатить извозчику. К счастью, подбежал носильщик и снял саквояж, а
извозчик напомнил о плате.
Пани Ляттер дала ему двугривенный, когда же извозчик громко сказал, что
этого мало, прибавила ему рубль.
Затем она поднялась на каменные ступени вокзала и, глядя на площадь,
задала себе вопрос:
"Что я здесь делаю? Как я здесь очутилась? "
Ей подумалось, что она, наверно, заснула в пролетке, потому что она ничего
не помнила с той минуты, как простилась с Мадзей.
Из задумчивости ее вывел носильщик.
- В какой класс отнести ваш саквояж? - спросил он.
- Ну конечно, в первый, - ответила пани Ляттер. Ей в эту минуту
представилось, что она провожает Эленку, уезжающую с Сольским за границу. Однако
она тут же вспомнила, что Эленка уже давно за границей и что она сама уезжает
сегодня неизвестно куда.
Зал первого класса, уже освещенный, был пуст. Когда носильщик вышел, пани
Ляттер овладела тревога: снова перед ее глазами стали прогибаться стены, пол
ходуном заходил под ногами, а ее самое окружили толпы призраков. Среди них была
Эленка с прелестным букетом от Сольского, Казик рядом с Адой Сольской, укутанная
в меха тетушка Сольских, красивый пан Романович, словом, все те, кто зимою
провожал Эленку.
Чем больше лиц она узнавала, тем больший страх обнимал ее. Ей казалось,
что в зал вот-вот войдет еврей Фишман, от которого так нехорошо пахло, и начнет
рассказывать всем, что пан Казимеж Норский выставляет векселя под поручительство
своей матери, пани Ляттер.
Стены и пол качались все стремительней, и пани Ляттер снова ощутила
непреодолимое желание бежать. Бежать, бежать, подальше от этих мест и этих
людей! Уехать, поскорее уехать, потому что само движение, стух колес, смена
видов успокаивали ее истерзанную душу.
Она выбежала из зала в коридор и, встретив дежурного, спросила, когда
отходит поезд.
- В девять часов двадцать минут, - ответил дежурный.
- Почему так поздно? - воскликнула пани Ляттер и пошла в глубь коридора,
чувствуя, что сейчас бросится к дежурному и со слезами станет снова спрашивать,
почему же так поздно отходит поезд.
"Два часа ждать! - думала она в отчаянии. - Да я умру здесь! "
Но тут взгляд ее безотчетно упал на большое объявление на стене, с
надписью: "Петербургская железная дорога".
Пани Ляттер очнулась.
"Петербургская дорога, - сказала она про себя. - Малкиня, Чижев... Но ведь
там живет Мельницкий! Зачем я сюда приехала? Надо ехать туда, к нему! Там мое
спасение, здоровье, покой, у этого единственного человека, которому я могу
довериться..."
И с фонографической точностью ей вспомнились слова старого шляхтича:
"Плюньте на пансион! Не захотите быть моей женой, можете стать хозяйкой и
смотреть за домом, который требует женских рук. Я могу поклясться в том, что
исполню все, о чем говорил вам, и, видит бог, не изменю своему слову".
К пани Ляттер вернулась энергия. Она велела швейцару вынести саквояж и
кликнуть извозчика. Через две минуты она ехала на Петербургский вокзал.
- Сумасшедшая, что ли? - сказал швейцар носильщику.
- А может, не здешняя... Верно, что-нибудь забыла, - ответил носильщик.
Около восьми часов пани Ляттер была уже на Праге; на вокзале она спросила
носильщика, когда отходит поезд.
- В четверть двенадцатого.
Дрожь пробежала у нее по телу.
- Три часа ждать, - прошептала она.
Она подумала о Мельницком и вспомнила, что захватила с собой его вино. Она
направилась в зал третьего класса и, спрятавшись в углу, выпила рюмку.
- Даже не знаю, которая это уже сегодня, - сказала она, почувствовав,
однако, прилив бодрости.
Ее мучила потребность двигаться, хотелось идти куда-нибудь или ехать,
только бы не стоять на месте; весь остаток жизни она отдала бы за то, чтобы быть
уже в доме Мельницкого. Этот человек был для нее как медный змий Моисея, чей
взгляд должен был исцелить ее.
Оставив саквояж на хранение, пани Ляттер вышла на вокзальную площадь и
направилась к мосту, в сторону Варшавы, где уже зажглись огни. Она смотрела на
Вислу, на дом, в котором был ее пансион, и вспоминала октябрьский вечер, когда
из окна кабинета она глядела на Прагу. Солнце заходило тогда и обливало землю
желтым светом, на фоне которого виден был дым удаляющегося локомотива. Она
думала тогда, что желтый свет безобразен и безобразен этот удаляющийся
локомотив, который напоминает о том, что все в этом мире проходит, даже успех.
Прошла и для нее полоса успеха! Она уже не по ту, а по эту сторону Вислы
или Стикса, уже не смотрит с высоты своих апартаментов на Прагу, а бродит между
домами. И уже поднимаются черные клубы дыма над локомотивом, который выбросит ее
на незнакомый берег.
Всего каких-нибудь полгода назад там, наверху, где в эту минуту кто-то
переносит лампу (кто бы это мог быть: Мадзя или панна Говард, а может,
Станислав? ), всего полгода назад она сама ясно определила свое положение и свое
будущее. "На покрытие маленького долга приходится занимать большую сумму денег,
потом еще большую, когда-нибудь этому должен быть конец", - думала она тогда, а
сегодня - эти слова оправдались. Кончилось тем, что у нее ничего нет: ни власти,
ни состояния, ни дома, ни детей, ни мужа - ничего. Она выброшена за борт, как
собака, которая потеряла хозяина.
- Замечательно! - прошептала она. - Но что будет с пансионом? Ведь мне
туда возвращаться незачем... Завтра по всей Варшаве разнесется слух, что я
бежала...
Она торопливо вернулась на вокзал, велела подать бумаги и конверт и
написала письмо панне Малиновской, в котором поручила ей пансион и сообщила о
деньгах, оставленных в письменном столе. Какой-то запоздалый посыльный
подвернулся ей под руку, и, предоставив все на волю судьбы, она отдала ему
письмо, не спросив его номера, даже не взглянув, каков он из себя.
"Кончено, все кончено! " - думала она, чувствуя, однако, что на душе у нее
стало спокойней.
Она заглянула в портмоне и обнаружила около десяти рублей.
- Билет до Малкини, - сказала она, - и оттуда лошади к Мельницкому...
Ужасно! Если бы Мельницкий внезапно скончался, мне не на что было бы
вернуться... Но мне некуда сейчас возвращаться и незачем...
Около десяти часов вечера на вокзале стало оживленно: подъезжали экипажи и
извозчичьи пролетки, и зал начали наполнять пассажиры. Пани Ляттер казалось, что
кое-кто из вновь пришедших присматривается к ней, особенно жандарм, который
вертелся в коридоре и как будто кого-то искал.
"Это меня ищут! " - подумала пани Ляттер и спряталась в третьем классе
среди самых бедных пассажиров. Ей казалось, что вот-вот кто-то назовет ее по
фамилии, она почти чувствовала тяжесть руки, которая хватает ее за плечо. Но
никто не окликнул ее.
Рядом расположилась какая-то бедная семья: мать с двухлетним ребенком на
руках и десятилетней девочкой, которая присматривала за шестилетним мальчиком;
голова и плечи у мальчика были перевязаны крест-накрест большим платком.
Пани Ляттер подвинулась на скамье, освобождая им место, и спросила у
женщины:
- Далеко ли везете своих ребятишек?
- Под Гродно едем, милостивая пани. Я, муж и эта вот мелюзга.
- Живете там?
- Какое там! Живем в Плоцке, а под Гродно едем, мой должен получить там
место лесника.
- У кого?
- Да еще не знаем, милостивая пани, но едем, потому дома делать нечего.
- Что же вы будете делать в Гродно?
- Остановимся где-нибудь на постоялом дворе, пока муж отыщет того пана,
который сказал, будто под Гродно легче устроиться, чем у нас.
Тем временем муж ее, заросший, как старик, детина в полотняном кафтане,
таскал сундуки, узлы и корзины. Затем он направился с горшочком в буфет за
горячей водой, а когда вернулся с кипятком, бабенка принялась хозяйничать. Она
положила в горшочек немного соли и масла, накрошила хлеб и стала кормить детей.
Сперва она накормила двухлетнего, потом старшая девочка занялась кормлением
шестилетнего мальчишки и наконец доела все, что осталось после маленьких. Баба с
мужем ничего не ели, она все время распоряжалась, а он бегал покупать билеты,
хлеб на дорогу, поправлял свертки или завязывал узлы.
Это зрелище бедности невыносимо терзало пани Ляттер. Она сравнила себя с
матерью семейства, как и она, лишенной крова, но гораздо более счастливой. И
только теперь она ощутила во всей полноте страшную правду, что бедность может
приносить страдания, а одиночество калечит душу!
"У нее дети и муж, - думала она, глядя на женщину. - У нее есть человек,
который ей помогает, у нее ребятишки, с которыми она может забыть о себе. Даже
эта девочка уже помогает ей. Что бы их ни ждало, пусть даже смерть, в последнюю
минуту они могут пожать друг другу руки, могут проститься взглядами... А кто бы
простился со мною, если бы вдруг поезд сошел с рельсов? .."
Ей вспомнился тот день, когда она впервые выпила вина, чтобы успокоиться,
и тот сон, который после этого ей приснился. Снилось ей, что она, как и сегодня,
одна на улице, как и сегодня, без гроша в кармане, но, как сегодня, совершенно
счастлива, потому что избавилась от пансиона. А когда в беде ею овладела радость
при мысли, что она свободна, свободна от хозяйки, учениц, классных дам и
учителей, Казик и Эленка преградили ей путь и пытались уговорить ее вернуться в
пансион! ..
Тогда, в том сне, она впервые ощутила недовольство своими детьми. Но в эту
минуту, на жесткой вокзальной скамье, в сердце ее кипели горшие чувства. Она
поглядела на бедную, бездомную, но окруженную детьми мать, и ей пришло в голову,
что она так же бедна и бездомна, но нет около нее детей. И что в эту самую
минуту Эленка, быть может, катается в избранном обществе по венецианским
каналам, а Казик, быть может, где-то подделывает на векселе подпись матери. Они
развлекаются там, а она страдает, страдает, как целый ад грешников на вечном
огне...
- Отродье! - прошептала она. - А впрочем, так мне и надо, сама
воспитала...
И в сердце она ощутила ненависть.
Раздался звонок: пассажиры стали толпиться у выхода. Пани Ляттер опустила
вуаль и, схватив саквояж, крадучись прошла в вагон третьего класса.
Она помнила еще, что после бесконечных звонков и свистков поезд тронулся.
Промелькнули фонари, проплыл ряд вагонов... и все...
Однако через минуту, как ей показалось, ее разбудили и попросили
предъявить билет.
- У меня билет до Малкини, - ответила она.
- В том-то и дело, пани, отдайте билет, мы уже миновали Зеленец.
Пани Ляттер пожала плечами и, ничего не понимая, отдала билет, а когда ее
оставили в покое, впала в летаргию.
Однако через минуту ее снова кто-то спросил:
- У вас был билет до Малкини?
- Да.
- Почему же вы не сошли?
- Да ведь мы только что выехали из Варшавы! - воскликнула она с
изумлением.
В вагоне засмеялись. Пришел один кондуктор, затем другой, они стали
совещаться. В конце концов они попросили пани Ляттер доплатить тридцать копеек и
высадиться в Чижеве.
Она снова впала в летаргию, и снова ее разбудили. Кто-то взял ее за руку и
вывел из вагона, кто-то подал саквояж, кажется, тот самый человек, который ехал
с семьей в Гродно. Затем захлопнулись двери, раздались звонки и свистки, и -
поезд медленно отошел от станции. Пани Ляттер осталась среди ночи одна на
перроне. При свете фонаря она увидела под стеной скамью и села, не думая о том,
где она и что с нею творится.
Уже рассвело, когда озябшая пани Ляттер очнулась. Перед нею стоял какой-то
еврей и толковал, что у него подвода, спрашивал, куда ей надо ехать. Пани Ляттер
почудилось, что это переодетый Фишман, она вскочила со скамьи и, сжав кулаки,
закричала:
- Что вы меня преследуете? Я не хочу, я подписала! ..
Возница рассердился и повысил голос. К счастью, вмешался какой-то
станционный служащий и, услышав, что пани Ляттер хочет ехать к Мельницкому,
сказал:
- Ну, и крюк же вы сделали! Из Малкини гораздо ближе. Впрочем, здесь мужик
оттуда, он вас довезет.
На перрон привели крестьянина, который за десять злотых согласился отвезти
пани Ляттер к самому Бугу - к парому.
- А на паром сядете, - толковал крестьянин, - вот вы и у пана Мельницкого;
усадьба-то на том берегу у самой воды.
- Вы, может, знаете пана Мельницкого? - спросила пани Ляттер.
- Как не знать, знаю! Пока не было своей земли, ходил на заработки и к
пану Мельницкому. Шляхтич он ничего, только горяч. Ему дать в морду мужику все
едино, что чарку водки выпить. Известно, порох, но справедлив.
- Ну так едем! - сказала пани Ляттер, чувствуя, что ею овладевает безумное
желание поскорее увидеть Мельницкого.
"Если бы он теперь умер, я бы покончила с собой или сошла с ума..."
Скорее, скорей туда, там покой, здоровье, быть может, сама жизнь!
Крестьянин флегматически свернул мешок с овсом и запряг лошадей. Сидеть на
телеге было неудобно, трясло, снопок соломы выскальзывал из-под пани Ляттер, но
она не обращала на это внимания. Держась за телегу, она глазами следила мглу, из
которой должен был выплыть дом Мельницкого - и спасение.
Скорее! Скорей!
В Мельницком для пани Ляттер сосредоточилась теперь вся жизнь. Разве это
не он сказал: "Бросайте с каникул пансион... дочку отдадим замуж, а сын
возьмется за работу". Разве не он объявил о своей готовности вести дело о
разводе, если она согласится выйти за него замуж? .. И разве не он говорил:
"Помните, сударыня, что у вас есть свой дом. Вы обидели бы старика, если бы не
полагались на меня, как на каменную гору..." Или последние его слова: "Я могу
поклясться, что исполню все, о чем говорил вам, и, видит бог, не изменю своему
слову! "
Итак, она не бесприютная странница, не сирота, у нее есть человек, на
которого она может положиться... Этот дом и этот человек - вон-вон там, недалеко
отсюда! Через час, а может, и раньше она войдет в его дом, станет перед своим
единственным верным, единственным честным другом и скажет ему:
"Я все потеряла и теперь стучусь в вашу дверь".
А он:
"Теряйте поскорей! Когда бы вы ни приехали, днем ли, ночью ли, вы всегда
найдете кров! "
- Мой кров... мой дом! - крикнула пани Ляттер так громко, что возница
оглянулся.
"А что я ему тогда скажу? - подумала она. - Скажу ему вот что: дайте мне
угол, где бы я могла проспать сутки, двое суток, неделю, я чувствую, что схожу с
ума! "
Внезапно телега остановилась на перепутье, где тракт пересекала
проселочная дорога. На проселке показалась коляска, запряженная парой отличных
каштанок, а в коляске толстый господин, закутанный в бурку, с капюшоном на
голове. Толстый господин, видно, дремал; лицо его нельзя было разглядеть.
Кучер в желтом кафтане хлопнул кнутом, кони промчались, как вихрь, и
повернули на тракт в сторону железнодорожной станции, откуда ехала пани Ляттер.
- Что это вы остановились? - нетерпеливо спросила она у крестьянина.
- Я думал, это пан Мельницкий проехал, - ответил крестьянин.
- Мельницкий? Стойте!
- Нет, это, верно, не он, - сказал крестьянин, подумав. - Он бы на станцию
не проселком ехал, а по той дороге, по которой мы сейчас едем.
Он стегнул своих лошаденок, и телега покатила дальше. Через четверть часа
они поднялись на холм, откуда был виден Буг.
- Вот где живет Мельницкий, - показал крестьянин кнутом.
Впереди виднелась река в разливе, а за нею темная чаща еще нагих деревьев
и в просветах между ними красная крыша дома.
- А вот тот дом, - продолжал мужик, - это корчма у перевоза. Там сядете на
паром и не успеете оглянуться, как будете у пана в доме.
Пани Ляттер казалось, что она не доедет. Порой ее охватывало такое ужасное
нетерпение, такая тревога, что ей хотелось броситься с телеги на дорогу и
разбить себе голову. К счастью, она вспомнила, что в бутылке осталось еще
немного вина, выпила все и немного успокоилась.
"Сперва к Мельницкому, а там спать! " - сказала она себе.
Ах, Мельницкий! Если бы он только знал, как нужен он пани Ляттер. В его
доме она найдет временный приют и сон, который давно ее оставил. Мельницкий
поедет в Варшаву, договорится с панной Малиновской о передаче ей пансиона,
выторгует все, что удастся, и уплатит долг Згерскому.
О, для нее Мельницкий сделает еще больше: он убедит ее дать согласие на
развод с Ляттером. Он прижмет ее к сердцу, как отец, и будет умолять ради его
счастья не только подписать прошение о разводе, но даже ускорить все дело. И
пани Ляттер окажется таким образом не брошенной женой, а женщиной, которая
отвергла неблагодарного, чтобы осчастливить достойного.
А когда таким образом удастся уладить все дела, когда она отдохнет и
успокоится, когда выйдет победительницей из столкновения с мужем, тогда
Мельницкий предпримет еще более важный шаг: он умолит ее простить детей.
"Каких детей? - ответит ему пани Ляттер. - Нет у меня детей! Дочь по
собственной воле испортила карьеру себе и брату, прозевала блестящую партию, а
теперь развлекается, катается по венецианским каналам и поет, когда весь мой
приют - мужицкая телега и охапка соломы... А этот барич, легкомысленный
прожигатель жизни, которому давно уже минуло двадцать, он все еще не нашел
верной дороги! Сколько он мне стоил, сколько промотал денег уже в этом году,
чтобы умчаться за границу и оплатить векселя, на которых он подделывал мою
подпись... Нет у меня детей! "
"Ну да что там, - скажет Мельницкий, любовно глядя на нее, - не стоит
сердиться на них! Эленка красивая девушка, Сольский безобразен, вот он и не
понравился ей. Неужели, сударыня, вы бы хотели, чтобы ваша дочь продалась? Такая
жемчужина, за которой будет пропадать вся округа. Найдем ей жениха получше
Сольского".
А про Казика Мельницкий вот что скажет:
"Глупости! И говорить не о чем! Все молодые люди легкомысленны и пускают
деньги на ветер, потому что цены им еще не знают. Но он гениальный юноша, так
что за него, сударыня, вы можете быть спокойны. Я буду давать ему в год по
четыре тысячи, и пусть себе четыре года учится, а потом сделает состояние и
вернет мне деньги".
В такой роли выступал Мельницкий в мечтах пани Ляттер и в такой роли он
должен выступить в действительности: он человек порядочный и привязан к ней.
Если мужчина серьезно любит женщину, нет такой жертвы, на которую бы он ради нее
не пошел, которую не молил бы принять от него.
"А я ему за это, - думала пани Ляттер, - буду шить тепленькие фуфаечки и
готовить сладкую ромашечку! Ведь этому милому старичку, кроме покоя и ромашки,
ничего и не надо, он будет самым лучшим из моих мужей".
* Глава тридцать четвертая
Что может случиться в пути
В эту минуту телега стукнула о камень и остановилась перед корчмой, где
стояло несколько телег и разговаривала кучка крестьян.
Пани Ляттер очнулась, огляделась и, силясь собраться с мыслями, спросила:
- Что это?
- Да перевоз, - ответил возница. - Только вот нынче ночью вода разлилась и
паром унесло.
Пани Ляттер с помощью крестьянина и корчмарки соскочила с телеги, краснея
и за свой экипаж и за окружение, в котором она очутилась по воле судьбы.
"Я совсем сошла с ума! - подумала она. - Бросила пансион, слоняюсь по
корчмам! "
Было десять часов утра. Пани Ляттер расплатилась с возницей и в смущении
смотрела на облупленную корчму, на телеги и крестьян, стоявших посреди грязи,
особенно же на красную крышу, которая виднелась между обнаженными деревьями на
том берегу реки.
"И зачем я, несчастная, приехала сюда? - думала она. - А если Мельницкий
удивится и примет меня, как чужую? Ведь он мне чужой человек! "
Повернувшись к корчмарке, которая держала уже в руках ее саквояж, она
спросила:
- Пан Мельницкий там живет?
- Вон за рекой, на самом бережку.
- Он дома?
- Должно быть, дома. Праздники скоро, так все по домам сидят. А тут еще
вода разлилась.
- Я хочу поехать туда, к пану Мельницкому, - сказала пани Ляттер.
- Поехать-то можно, да вот беда, паром унесло. Ну, да его мигом пригонят,
оглянуться не успеете.
- А моста у вас нет?
- Отродясь у нас моста не бывало. Так вот люди на пароме и переправляются.
Ну, сегодня его сорвало и вниз унесло, да наши уж поехали туда верхом, скоро
пригонят, - пояснила корчмарка.
- Как же мне быть?
- Да никак. Подождете парома и на пароме махнете на тот берег.
Пани Ляттер беспокойно заходила, с отвращением минуя грязь, в которой
тонули ее башмаки.
- Лодки у вас нет? - спросила она.
- Нет. У пана Мельницкого, верно, есть, а у нас нету.
- А когда же пригонят паром? - спросила она со все возрастающей тревогой.
- Да уж не поздней, как к полудню.
- А может, только вечером?
- Может, и до вечера провожжаются. Поехали верхом, а вот поймали ли,
неизвестно, - пояснила говорливая корчмарка.
Пани Ляттер снова почувствовала, что земля уходит из-под ее ног. Она
боялась войти в корчму, боялась взглянуть на небо, ей казалось, что небесная
лазурь вот-вот начнет обсыпаться, как штукатурка, и валиться кусками на землю. В
голове у нее шумело, в глазах рябило.
Корчмарка, хоть и простая баба, заметила странное выражение лица пани
Ляттер, но все приписала усталости.
- Заходите в хату, пани, - сказала она, - может, соснете или покушаете
чего, а они тем временем приедут...
И она ввела пани Ляттер в свою спаленку, где стояли две высокие постели и
диванчик, обитый ситцем. Стены были увешаны картинами военного и религиозного
содержания.
Пани Ляттер присела на диванчик и уставилась на одну картину, вышитую
гарусом и изображавшую какого-то святого. Из корчмы тянуло винными парами и
табачным дымом и долетали громкие голоса людей, ждавших парома. Пани Ляттер
смотрела на картину и думала:
"Малиновская уже, наверно, в пансионе, а с нею и ее союзник Згерский.
Любопытно, не перегрызутся ли они при дележе добычи? А как, наверно, торжествует
Говард! Ну теперь уж она возьмет в свои руки бразды правления, начнет вводить
реформы. К вечеру весь город заговорит о моем бегстве, а завтра... об этом
узнает даже эта руина Дембицкий... Представляю себе, какой у него будет глупый
вид! .. Он, наверно, подумает, что это бог наказал меня за него. Эленка,
конечно, отдыхает после серенад, а Казик... Ах, мыслимо ли это, что из невинных
детей вырастают такие страшные чудовища! "
Вошла корчмарка.
- Пригнали паром? - срываясь с диванчика, спросила пани Ляттер.
- Еще нет, ну, да они мигом приедут... Вот-вот заявятся. Не поджарить ли
вам, пани, яичницу? Или, может, чаю дать с араком?
- Дайте арака, - тихо сказала пани Ляттер, вспомнив, что вина уже нет.
Корчмарка принесла бутылочку арака и стакан. Когда она вышла, пани Ляттер
вылила в стакан весь арак и выпила залпом. Она затрепетала, вино ударило ей в
грудь и голову.
Она посмотрела на часы, было два часа пополудни.
"Как время пролетело? " - подумала она с удивлением. Ей казалось, что в
спаленке корчмарки она провела самое большее четверть часа.
Ею снова овладела тревога, и она вышла из корчмы посмотреть, не пришел ли
паром. Однако на желтой, стремительно мчавшейся воде ничего не было видно.
Пани Ляттер отвернулась, и взгляд ее упал на крышу, красневшую между
деревьями. Словно загипнотизированная, пошла она вдоль реки, чтобы,
остановившись напротив усадьбы, посмотреть на нее хотя бы с этого берега. А
может, в эту минуту со двора выйдет Мельницкий и заметит ее? Ведь отсюда так
близко...
Она отошла с полверсты от корчмы, впиваясь глазами в тот берег. И вдруг, -
ей показалось в эту минуту, что она бросится сейчас туда вплавь, - напротив, в
каких-нибудь двухстах шагах, она увидела парк, весь заросший старыми деревьями,
а в том месте, где река делала излучину, под огромной липой почерневшую от
старости скамейку... Даже кора на липе была в трещинах.
Мечты пани Ляттер сбылись. Вот он, парк, который она столько раз видела в
своих снах наяву. Вот она, скудная картина, осененная покоем от земли до самого
неба.
Пани Ляттер бросилась бежать вдоль берега.
- Боже, - говорила она, - пошли же мне...
Неужели это обман зрения? На пригорке, между деревьями, видна перевернутая
вверх днищем белая лодка, а шагах в пятнадцати от нее медленно бредет какой-то
человек.
- Эй! Эй! Послушайте! - крикнула она.
Человек повернулся.
- Переправьтесь сюда на лодке!
- Нельзя, это лодка пана...
- Тогда сходите к нему...
Человек махнул рукой и направился дальше.
- Я вам рубль дам! .. Часы! .. - кричала она в беспамятстве.
Он отвернулся и исчез между деревьями.
- Эй, эй! Послу...
И, распростерев руки, она бросилась в реку.
Удар и пронизывающий холод отрезвили ее. Она не понимала, где она, только
чувствовала, что тонет. Отчаянным движением она вынырнула на поверхность, и из
груди ее вырвался вопль:
- Дети мои! ..
Водоворот увлек ее и бросил на дно. На минуту у нее з
...Закладка в соц.сетях
