Жанр: Драма
Любовь земная 1. Судьба
...Трегубов
отодвинулся вместе с толпой, и она увидела его круглый стриженый затылок ряда
через три от
себя, когда на невысокой сцене появился начальник строительства Чубарев и
выжидательно
смотрел в пространство перед собой, расстегнув куртку; в зале постепенно
устанавливалась
тишина.
- Здравствуйте, товарищи, - сказал Чубарев. - Сегодня по плану мое
сообщение о ходе
пятилетки в нашей стране, но обстоятельства, от меня, также и от вас мало
зависящие,
заставили меня опоздать. Сегодня у нас день особый, сегодня комсомол нашей
стройки решил
отработать в ночь вторую смену, и я не буду задерживать ни вас, ни себя. Коротко
остановлюсь
на следующем. В последние два дня среди рабочих поползли слухи о вредителях,
якобы
просочившихся на строительство. Случай с просевшей кладкой на механическом тоже
приписывается делу рук вредителей, якобы и все строительство ведется на гнилом
месте и со
временем завод просядет в болото. Вы сами понимаете, что эти слухи и есть как
раз дело рук
недоброжелателей Советской власти и трудового народа. Изыскатели и
проектировщики могли
ошибиться в какой-то частности, но в целом место для завода выбрано отличное, и
я заявляю,
что со своей стороны буду решительно пресекать всяческие провокационные кулацкие
выдумки. Строительство наше - государственной важности, нам нельзя дальше
зависеть от
прихотей капиталистов, и мы должны все необходимое для жизни и развития страны
научиться
делать у себя сами - это и дешевле, в конце концов, и разумнее. Если знаешь,
ради чего
трудишься, работа идет легче, и вы не позволите скрытому врагу лишить вас хотя
бы частицы
уверенности и силы, которая прежде всего необходима вся до капли строительству,
а
следовательно - народу, нам с вами, товарищи.
Чубарев говорил негромко, но в установившейся тишине его хорошо слышали в
самых
дальних углах; Маня тоже во все глаза глядела на него; она раньше видела
Чубарева только
издали и теперь впервые слышала его так близко от себя, в пяти шагах; ей даже
показалось, что
Чубарев просто пришел поговорить с рабочими, в том числе и с нею; она сдвинула
платок с
головы на плечи, чтобы ничего не упустить.
- Не нравится-то начальству, - уловила она приглушенный шепот у себя за
спиной. -
Белая кость, все одно своих не выдаст. Вот сколько труда пропало, пойди пойми,
кто виноват,
раз начальство глаз у народа вбок отводит.
- Все мы знаем наши трудности и недостатки, и всех нас можно разделить на
две
категории; одни, их немного, но они есть, злорадствуют, а другие, большинство,
честно и
самоотверженно отдают все свои силы преодолению этих трудностей. Разница
очевидна. Мы не
против борьбы мнений, но драка драке рознь. Если львы дерутся, так они дерутся
со львиным
рыканьем, а если кошки - совсем другое, в темноте, с отвратительным визгом, -
говорил
Чубарев, стоя все в том же положении у самого края сколоченной на скорую руку из
неструганых досок сцены.
Мане казалось, что этот высокий большелобый человек, о котором чего только
она не
наслышалась на стройке, но которого несомненно боялись и уважали, как будто все
время с
кем-то борется и что этот его неприятель сидит тут же в зале; Маню подмывало
оглянуться. И
хотя она не понимала этой скрытой борьбы, она была на стороне Чубарева; она была
его
защитницей от сердца, которое почему-то говорило, что этот человек перед народом
хороший,
не злой, раз он так стремится добиться от людей ответной волны, она ему нужна,
такая волна.
Вот, наверно, у него баба-то счастливая, подумала почему то Маня.
Она сразу же ушла, как только Чубарев кончил отвечать на вопросы и еще раз
призвал
всех желающих принять участие в комсомольском почине, предупредив, что
каменщики,
бетонщики, плотники, электросварщики от участия в ночной работе категорически
освобождаются. Маня ложилась спать рано, по-крестьянски, но в этот раз она долго
стояла за
навалом бревен недалеко от клуба, вслушивалась в ночные разноголосые щумы
стройки и
долгоглядела на полыхающее море костров; она видела, что Трегубов, искавший ее
глазами,
пошел записываться в ночную смену.
В ту ночь ей приснился Захар. Шел, как наяву, посредине Густищ, с разбитым
лицом,
тяжело и медленно передвигая ослабевшие ноги, и каждый его шаг слепой болью
отдавался у
нее в сердце, и чем ближе подходил Захар, тем нестерпимее становилась боль; Маня
заметалась
головой по подушке, глухо застонала и проснулась.
- О господи, - сказала она, опять закрывая глаза. - Всю душу измотал,
откуда ты на
мою голову навязался, окаянный...
Вздрогнув, Маня теперь уже совсем проснулась; вчерашнее опять прихлынуло к
ней, и,
словно жалея о своем освобождении, она затаилась и замерла; так не могут долго
свыкнуться и
примириться с дорогой и горькой утратой и в какой-то тайной надежде, уже зная,
что
возвращения не будет, все ждут и медлят ускорить развязку.
Брюханов оказался втянутым в дела стройки совсем не так, как он представлял
себе
вначале; он долго разговаривал с парторгом стройки, худощавым, несмотря на
возраст (ему
было пятьдесят восемь), подвижным Вахромейко; Брюханов едва поспевал следом, все
новые и
новые лица мелькали перед ним; одних Вахромейко с тайным удовольствием и
гордостью
представлял Брюханову, с другими наскоро перекидывался двумя-тремя словам и шел
дальше.
Приглядываясь к нему, Брюханов видел, что Вахромейко ведет свою сегодняшнюю
работу в
прямой связи с предстоящим в ночь комсомольским штурмом; уже перед самым вечером
в
парткоме собралось человек тридцать партийцев и комсомольцев, тут же решено было
выпустить боевые листки, широко оповещать о результатах соревнования бригад,
отдельных
шоферов, возчиков, землекопов. Кто-то предложил, чтобы всю ночь гармошка играла
революционные и трудовые песни, но Вахромейко, подумав, не согласился.
- Ну что, что это! - сказал он живо. - Для гармошки другое время выберем,
да и где
набраться музыкантов? Итак, ребята, надо в первую очередь оповестить народ о
премиях;
бригаде-победительнице вручается почетный красный вымпел, лучшему возчику из
колхозов
- патефон с набором русских народных песен, победителю-возчику из единоличников
-
десять метров сатина; землекопу - именные часы от начальника строительства.
Обязательно
выделить людей, регулирующих движение на дорогах, чтобы не было заторов и машины
с
подводами не мешали друг другу. В столовых установить проверочные посты, чтобы
дополнительное питание получили все участники; Стукалов, без всяких там
махинаций,
проследи! Полюшкин, - тут же обратился Вахромейко к курносому невысокому
пареньку, -
не забудь про точила, чтобы землекоп в любой момент мог лопату подправить.
Лопата сегодня
в ночь - главное оружие, экскаваторы вряд ли машины успеют обеспечить.
- Хорошо, Василь Сидорыч, - отозвался паренек. - Точила из мастерской уже
прямо
на место работ вывезли.
- Добре, - подхватил Вахромейко, и по его взгляду, вскользь брошенному в
сторону
паренька, Брюханов определил, что Вахромейко любит этого курносого, с задорно
торчащим
рыжим чубом Полюшкина особо, верит ему и опекает. После торопливого ужина с
Вахромейко,
Чубаревым, с десятком инженеров и прорабов, выделенных для руководства ночными
работами, Брюханов вообще потерял ощущение времени. Переодевшись в рабочее, он в
числе
других шагал спустя полчаса в брезентовой куртке и тяжелых, просторноватых
сапогах рядом с
Вахромейко по основательно прихваченной морозцем земле к сборочному.
Вдали двумя озерами полыхали костры, вокруг которых смутно угадывались
мелькавшие
тени людей; тусклые фонари на длинных рядах столбов были не в силах перебороть
темноту
подступившей ночи, но все же они давали достаточно света, чтобы различать, а
вернее,
угадывать неустанное движение на развороченной вокруг местности. От бараков,
облепивших
строительство с двух сторон, от палаточного городка шли и шли к котловану и
плотине
комсомольские бригады, многие шли с песнями и наскоро написанными на красных
полотнищах плакатами - "Даешь сборочный!"; где-то недалеко ржали лошади,
скрипели
колеса телег, гудели машины, приглушенным, низким гулом давала о себе знать
электростанция. Полузабытое, горчащее полынным ветром, стремительной лавиной
накатывающее ощущение атаки охватило Брюханова; вот так же, как здесь сейчас, в
сотнях
мест страны, в глухой тайге и по берегам диких рек, в пустыне и у Полярного
круга на вечной
мерзлоте, шло наступление, росли города и поднимались заводы, и поднимают их вот
такие
неостановимые человеческие потоки.
От костров небо взялось еще большей темью, придвинулось к земле; слабое
искрение
звезд в разрывах туч едва угадывалось; ветер дул с северо-востока, холодный и
резкий.
Мимо Вахромейко с Брюхановым прошел отряд человек в тридцать, с лопатами и
ломами
на плечах и с красным, гулко хлопающим от ветра транспарантом; кто-то громко, с
хохотом,
крикнул, очевидно подшучивая над товарищем, что уж в эту ночь Нюрку обязательно
уведут.
Брюханов улыбнулся, стараясь не потерять из виду Вахромейко. Парторг ни секунды
не стоял
на одном месте, и Брюханов удивлялся, как в постоянном передвижении по
территории
строительства Вахромейко ухитрялись находить все новые и новые люди. Вахромейко
то и
дело теребили, о чем-то спрашивали, что-то докладывали, чего-то добивались, и
уже спустя
полчаса после хриплого, несильного гудка, донесшегося с электростанции, и
частых, гулких
ударов в рельс на котловане и плотине работа кипела. Брюханов чувствовал, что
стесняет
Вархомейко, который нет-нет да и вспоминал о нем, спохватываясь и начиная что-то
объяснять
и показывать, отвлекаясь от своих многочисленных дел и обязанностей; Брюханов
начинал
жалеть, что увязался с ним. У четко обозначенного кострами будущего котлована
под
сборочный цех Вахромейко с Брюхановым остановились. Работа уже шла вовсю, землю
здесь
вывозили на подводах; они въезжали двумя непрерывными потоками, ловко
расползались с
одной стороны по котловану, разделенному между бригадами землекопов, и,
загрузившись,
выезжали с другой; шум стоял неимоверный, возчики кричали на лошадей, лошади
ржали, но
все пространство будущего котлована уже было изъедено ямами; люди с ломами и
лопатами
уже разделись до рубах, и Брюханов вначале видел одни спины и лохматые затылки.
- Через три дня мы должны заложить фундамент сборочного, - сказал
Вахромейко, ища
кого-то глазами. - Хорошо начали, здесь у нас двенадцать бригад профессиональных
землекопов. Пошли, Тихон Иванович, надо сказать, чтобы бочки с водой подвезли
сюда -
жарко будет.
Кто-то рядом в костер подбросил толстых саженных поленьев, и в небо с
шорохом
взвился жаркий искристый столб; Брюханов, заслоняясь, отступил в сторону и тут
же увидел
перед собой высокую, сутуловатую фигуру с мускулистой грудью; темные, широко
расставленные глаза мимоходом, но цепко скользнули по лицу Брюханова.
- Василь Сидорыч, слышь, - сказал человек, обращаясь к Вахромейко, - у меня
одного
не хватает. Люшкин намедни захворал, а мы по четверо разбились. Четверо на
подводу.
Прораба никак не найду... пособи, Сидорыч, хоть бы кого прислали.
- Пришлю, Терентьев, сейчас же пришлю. - Вахромейко заторопился, но
Брюханов
неожиданно для Вахромейко, а еще больше для самого себя шагнул к Терентьеву и
спросил:
- Лопата есть?
- Лопата найдется, - бросил Терентьев, уже собираясь шагнуть в котлован,
который в
этом месте неизвестно когда и как уже был выбран на полметра.
- Ну так я буду за четвертого, - предложил Брюханов и, опережая Вахромейко,
боясь,
что тот помешает и все испортит, повернул к нему лицо, неровно озаренное
отблеском
костра. - Ты иди, Василий Сидорович, по своим делам, - сказал он, - я тебе
только мешать
буду. Иди, иди, позднее я тебя отыщу.
Не ожидая ответа, Брюханов спрыгнул в котлован и вслед за Терентьевым стал
пробираться к месту работы, сдерживая нетерпение и смущаясь своей решительности;
молодец
Вахромейко, кажется все понял правильно и не стал мешать.
- Как кликать-то? - на ходу спросил Терентьев, оборачиваясь.
- Тихоном крестили, - весело отозвался Брюханов, обходя вслед за
Терентьевым
нагруженную землей подводу; лошадь никак не могла стронуть с места, и невысокий,
в
полушубке, мужик дергал вожжи, чмокал, кричал, хватался за колесо руками,
стараясь помочь.
- Наш! Ты что, Куделин, посуху застрял? - спросил Терентьев, заходя с
другого бока и
хватаясь за борт. - А ну нажми, - неожиданно резко прикрикнул он на Брюханова, и
тот
неловко и суетливо стал подталкивать телегу сзади; Фома Куделин в это время ожег
лошадь
кнутом; невысокий упитанный мерин, выгибаясь всем телом, с ходу рванул, и
Брюханов едва
удержался на ногах.
- Не отставай, не отставай - опять прикрикнул на него Терентьев уже издали,
и
Брюханов заспешил вслед, нагнал, ловко обходя работающих людей и подводы, и тут
Брюханов
сразу понял, что в котловане все четко распределено и размечено; он даже
почувствовал
особый, размеренный ритм идущей работы; еще больше он ощутил этот ритм, когда в
руках у
него оказалась лопата и он вместе с другими тремя землекопами, среди которых был
и
Терентьев, стал раз за разом брать землю под собой и бросать ее в ящик телеги, и
скоро спина у
него взмокла. Ой выпрямился, стащил с себя куртку, оглянулся, куда бы ее
пристроить.
- Эй, Сучок, отнеси, положи к своим! - приказал Терентьев; высокий
плечистый парень
взял куртку у Брюханова, нырнул куда-то и тут же появился снова. Брюханов по
привычке
кивнул, благодаря, и опять стал беспрерывно и ритмично бросать землю в ящик
телеги,
стараясь не отставать от других и захватывать лопатой полновесно, и вскоре ему
пришлось
снять с себя и пиджак. В котловане, уже заметно обозначившемся в виде огромного
прямоугольника, стоял дружный, напряженный гул, в котором тонули и терялись
отдельные,
даже резкие, голоса и крики; но Брюханов начинал все больше и больше слышать
только свою
собственную лопату; ее лезвие с каким-то приглушенным быстрым потрескиванием
входило в
землю, и затем, после размашистого, свободного движения всего тела, земля с
лопаты с мягким
шорохом соскальзывала в ящик телеги. В этом был свой особый, затягивающий ритм,
своя
музыка, и, вслушиваясь в нее, Брюханов старался не упускать из поля зрения весь
разворот
гигантской стройки. Со скрежетом грызли промерзлый грунт два малосильных
экскаватора,
рычали машины, и все это, вплоть до одиночной лопаты землекопа, до экскаватора,
с
металлическим жирным лязгом ворочавшего пласты земли где-то неподалеку, вплетало
свой
голос в единое напряжение большой работы.
С самого начала Брюханов бессознательно выбрал себе в соперники Терентьева,
и хотя
тот, сунув Брюханову лопату, больше не обращал на него никакого внимания,
Брюханову не
хотелось отставать именно от этого высокого, видимо, очень сильного и спокойного
человека, а
то, что Терентьев совершенно не замечал стараний Брюханова, его раздражало и все
больше и
больше раззадоривало. Вначале он только усмехнулся этому неожиданному чувству;
но время
шло, руки и спина немели, в плечах при каждом движении начинала отдаваться боль,
а нога то
и дело бессильно соскальзывала с лопаты. Так как подводы подъезжали непрерывно,
Брюханову начинало казаться, что перед ним с самого начала стоит один и тот же
бездонный
продолговатый ящик, который невозможно наполнить, сколько ни старайся; и время
от времени
возле этого чертова ящика появлялся невысокий суматошный мужик в коротком
полушубке,
подпоясанный толстой веревкой, хватал откуда-то лопату и начинал вместе со всеми
бросать
землю в ящик на колесах. Это был Фома Куделин, и так как он подъезжал чаще
других
возчиков, Брюханов запомнил и отмечал только его одного, тем более что только он
среди
возчиков, появляясь, тотчас хватался за лопату, и потому, очевидно, землекопы
всякий раз
встречали его дружеским приветствием, с одобрением.
- Давай, давай, Фома! - поторапливали они. - Патефон непременно твой!
- Да кто их знаить, - торопливо отвечал Фома Куделин. - Там стоить эта, с
повязкой,
по бумаге чиркает, а кто ее знаить, чего она чиркает. Поймешь разве, кто ей
полюбу предстанет,
а то возьмет и мимо-то брызнет карандашиком-то. Родные, ребятушки, - просил Фома
Куделин, - поживей, поживей!
- Ничего, ничего, Фома, у нас так-то не водится, все по закону. Комсомолия,
она на
честность лютая, где надо, там тебе и брызнет!
Фома Куделин успокаивался недолго, принимаясь споро и ловко швырять землю в
ящик
телеги, и опять гнал своего всхрапывающего от непрерывной ночной работы мерина,
чтобы
немного погодя снова появиться со своими сомнениями. Ему наваливали земли, и он,
не успев
выговориться, хватал вожжи, не забывая, однако, на всякий случай прихватить и
свою лопату.
К полночи, когда напряжение в работе, казалось, достигло наивысшего
предела, Брюханов
почувствовал, что спина немеет, на ладонях вздулись водянистые волдыри, черенок
то и дело
выскальзывал из горящих ладоней; и вот в этот-то миг он почувствовал на себе
внимание
Терентьева, который все так же споро, как и вначале, без видимых усилий, не
сбавляя ритма,
продолжал брать землю и швырять ее в ящики телег. Брюханов не видел в ползучей,
неверной
мгле, потревоженной частыми кострами, глаз Терентьева, но чувствовал, что у того
на лице
хоть и беззлобное, но насмешливое выражение, и что это насмешливое выражение
относится
именно к нему, Брюханову. Он постарался тут же задавить всплеснувшуюся обиду; да
что ж
этот Терентьев, не из железа же он, дело в тебе самом, видишь, не выдержал, вот
сейчас
охнешь, опустишься на землю, и вчетвером тебя не разогнуть. Будешь знать, никто
тебя не
просил... вот тебе и диалектика.
Несмотря на холодный ветер, резво гулявший в котловане из конца в конец,
лицо заливал
пот, холодно скатывался по шее за ворот; напротив сумрачно в отблеске костра
блеснули глаза
Терентьева, и тут же послышался его, голос:
- Эй, Тихон, покурим!
- Не хочу, - с плохо скрываемой неприязнью отозвался Брюханов, хотя ему
больше
всего хотелось бросить лопату и тянуло к земле, но он, пересиливая себя,
продолжал рывками
бросать землю в телегу опять подкатившего Фомы Куделина; теперь он держался
только на все
более и более разгоравшейся в нем веселой злости, и постепенно тело опять
приобретало
послушность и гибкость; он уже не помнил, сколько прошло времени, ему все
виделись
насмешливо взблескивающие глаза Терентьева, и он как-то безотчетно отвечал ему
таким же
насмешливым вызовом и твердил про себя: на тебе, выкуси, не поддамся, что хочешь
делай, не
поддамся; и когда резкий, частый звон ударов в рельс где-то совсем рядом
возвестил об
окончании работы, он вначале ничего не мог понять; с трудом распрямившись,
одеревенело
оперся на лопату, глядя на все сильнее раскачивающиеся тени, и понял, что это
его самого
шатает из стороны в сторону; он тряхнул головой, лицо Терентьева тотчас
вынырнуло
откуда-то из темноты(.
- Ну, брат, силен! - услышал он глухо, словно сквозь забившую уши вату. -
Ну,
молодец! Вот не думал! Да ты сам откуда?
- Из Зежска, - сказал он в тон Терентьеву, неожиданно остро радуясь похвале
и
раздвигая одеревеневшие губы в непослушной улыбке.
- Пошли на митинг, давай лопату. Там, возле конторы, премии счас будут
вручать...
Пошли, бери твою куртку-то, в момент ознобом охватит.
- Идите, идите, я сейчас, - сказал Брюханов, с трудом накидывая на плечи
куртку, и в
потоке людей, льющихся из котлована, пошатываясь и спотыкаясь, с трудом одолел
подъем.
Один бы он не нашел конторы, но все тот же поток людей, усталых, с потными и
разгоряченными лицами, привел его; он стоял в общей массе и вскоре увидел за
множеством
голов на каком-то помосте, освещенном двумя фонарями, Чубарева, Вахромейко, еще
человек
трех; кто-то из них поднял руку, требуя тишины, затем прокричал в рупор,
объявляя начало
митинга.
Поблагодарив всех участников ночной работы, Вахромейко тут же стал называть
бригады-победительницы, лучших землекопов и возчиков. Сквозь сдержанный гул,
встречавший каждую новую фамилию, Брюханов уловил имя Фомы Алексеевича Куделина,
приподнялся на носки, чтобы слышать лучше, но не услышал, а увидел Фому Куделина
на
помосте рядом с Чубаревым; Фома прижимал к груди какой-то ящик и растерянно
кланялся во
все стороны, а вокруг него кричали "ура", хлопали и смеялись. "Да это же у него
патефон!" -
обрадовался Брюханов и тотчас стал выбираться из толпы, до встречи с Чубаревым и
Вахромейко нужно было успеть переодеться, привести себя в порядок; кажется, он
обещал
Чубареву быть завтра на утренней планерке, но теперь это отпадает, в первую
очередь
необходимо хотя бы выспаться.
Он беспрепятственно прошел в кабинет Чубарева, переоделся, по правде
говоря, ему
сейчас не хотелось ни с кем видеться и разговаривать, но он, дождавшись Чубарева
и
Вахромейко, поговорил с ними наскоро, перекинулся шуткой, поздравил с удачной
работой.
- Между прочим, ваша машина здесь, Тихон Иванович. - Вахромейко
разговаривал
теперь с ним и глядел иначе; Брюханов от этого сделался сердит на него и на
себя. - Я вам
сейчас покажу, где шофер спит, я подходил.
- Спасибо, найду, Василий Сидорович. Не прощаюсь, к вечеру буду у вас
опять.
- Рад, если понравилось, милости просим, - пробасил Чубарев, широко и
гостеприимно
разводя руки, точно собираясь всех немедленно заключить в объятия; Брюханов
кивнул ему,
Вахромейко и вышел, вдохнул резкий, морозный ветерок. Ночь кончалась, и в темном
небе
проступала серая бледность; тут же, у конторы, несколько человек горячо спорили,
и один
высокий и резкий голос выделялся среди других и все напирал, что часы Терентьеву
не по
закону достались, а потому, что он у начальства в особой милости, и что решено в
бригаде
Терентьева носить эти часы всем по очереди. Брюханов послушал, усмехнулся, хотел
закурить,
но припухшие пальцы не слушались; он не смог выловить папиросу из коробки и
пошел искать
свою машину.
В эту ночь Чубарев тоже не ложился, а когда наконец выпроводил всех из
кабинета и
взглянул на часы, только пожал плечами. Было семь, через час начиналась
планерка. Он сходил
за перегородку, вымылся до пояса холодной водой, пофыркал, пошлепал себя руками,
разминаясь, и вернулся к столу. Можно было просто посидеть на диване, покурить и
немного
отдохнуть; скоро должна появиться степенная и исполнительная Варвара Андреевна,
она, как
всегда, сварит кофе.
С полчаса Чубарев сидел, откинувшись на жесткую спинку дивана, в полудреме
свесив с
подлокотника руку с погасшей папироской; какие-то неясные, путаные мысли бродили
в нем;
он на секунду вспоминал Брюханова, разговор с ним; интересный человек, подумал
он, нужно
будет сойтись с ним как-нибудь поближе. Вспомнились жена, дети; захотелось их
увидеть,
очутиться у себя на Скарятинском, в московской просторной, со вкусом
обставленной
квартире. Черт возьми, сейчас даже не верилось, что он всегда так рвался из
Москвы, впрочем,
так оно и было - без привычного ярма через неделю-другую он начинал тосковать,
киснуть,
жаловаться на сердце, а спустя еще неделю уже утешал где-нибудь на вокзале жену,
обещая ей,
что это уже в самый наипоследний раз, просил ее потерпеть годик; она любяще и
прощающе
глядела на него и слабо отшучивалась.
- Через месяц жду, Верочка! - кричал он, уже стоя на подножке; она шла в
толпе, махая
ему вслед, потом она приезжала, жила у него с полмесяца, но у нее была другая
натура, и как он
не мог без вольных просторов, жестких ритмов строек, бессонных ночей, так она не
могла без
Москвы, без своего женотдела, без своего устоявшегося круга друзей и привычек,
да и детей
нельзя было надолго оставлять с его матерью, та часто болела; но всякий раз
именно он должен
был настаивать на ее возвращении. Так уж повелось. Чубарев мягко улыбался; жена
сопротивлялась его доводам все слабее, наконец соглашалась и уезжала с
искренними слезами
благодарности на глазах, обещая скоро вернуться уже насовсем.
- Что нас только держит друг около друга? - удивлялся Чубарев в минуты
откровенности. - Непостижимо, из двадцати лет нашей супружеской жизни вряд ли
насчитаешь года два-три, когда мы действительно были рядом вместе.
- Ты удивительный человек, Олежек, - говорила она. - Если тебя попросят
взвалить на
себя земной шар, ты ведь не откажешься. В самое неподходящее время появиться в
наркомате,
выложить перед наркомом сумку с этой дрянью, цементом, и наговорить бог знает
что... Я бы
от страха умерла. Ты, Олежек, подавляешь людей, это я по себе чувствую, если я
долго с тобой,
у меня тотчас начинается кризис, перестаю верить и в себя и в свое дело. Не
обижаешься? -
спрашивала она, ласкаясь, - ты где сейчас, на разгрузке или в своих котлованах?
- С тобой, с тобой, - смеялся Чубарев. - Но ты, как всегда, угадала, мне
пора, опять
неурядицы, цемент поступает препаршивый, зола, с таким цементом при наших темпах
далеко
не ускачешь. Больной вопрос, его и наркому не так просто решить.
Забывшись в легкой, приятной полудремоте, он сразу же встал, как только в
приемной, в
"предбаннике", как называли ее, хлопнула дверь и послышались осторожные шаги
Варвары
Андреевны; он выглянул, поздоровался, попросил сварить кофе (отказаться от этой
своей
застарелой привычки он так и не смог), с наслаждением, торопливыми глотками
выпил
большую чашку душистой, горячей жидкости без сахара и через несколько минут уже
сидел за
своим широким столом, отмечая про себя запоздавших.
Ведомости он пробежал заранее, требовательно оглядел собравшихся: прорабы,
инженеры, снабженцы - около тридцати человек, мозг стройки, призванный работать
в тесной,
четкой согласованности.
- Итак, товарищи, положение на сегодняшний день вам ясно, - сказал он,
выслушав
короткие, лаконичные сообщения начальников стройучастков, иногда переспрашивая и
уточняя
и тут же что-то помечая в разложенных перед ним сводках. - С котлована третьего
все,
подчеркиваю - все, перебрасываются на четвертый и отсыпку плотины. Приказ
подписан.
Второе: первый и третий гужевые отряды с этого дня переводятся исключительно на
вывозку
леса, я беру это под свой контроль. По бригадам и участкам в двухдневный срок
составить
списки ударников, к Октябрьской
...Поділитися у соцмережах
