Жанр: Драма
Любовь земная 1. Судьба
...не надо, - со стыдом и болью молили эти глаза. - Больше и в самом деле
мне ничего
не нужно Просто мне давно хочется прислониться к кому-нибудь сильному, здоровому
и ни о
чем не думать, ничего не бояться, ты не оттолкнешь, не обидишь меня, я знаю, я
так давно
ждала тебя", - говорили ему эти глаза, и Брюханов больше ни о чем не думал; и
Клавдия
безудержно, безраздельно отдалась на милость подхватившего и понесшего ее
течения;
бессвязные, лихорадочные мысли рвались, ведь это только один момент слабости, и
больше
ничего, ни о чем не думать, прочь, прочь, все потом, после, хоть на мгновение
раствориться в
этом несущемся потоке...
Несколько дней Клавдия провела точно в лихорадке, не замечая ни отсутствия
дочери, ни
беспорядка в квартире и втайне ожидая прихода Брюханова и боясь этого. Она
бесцельно
ходила из угла в угол, останавливаясь и прислушиваясь к каждому шороху, к
каждому звуку на
лестнице. Брюханов не приходил. Вот и хорошо, хорошо, думала она, в жизни только
что
произошел обвал, какая-то грозная лавина копилась год от году, а затем взяла и
рухнула, и в
душе словно не осталось тяжести, грязь и злобу унесло, и все очистилось; вместе
с тем
прорезалось и росло чувство непоправимости, потери очень дорогого, необходимого,
и Клавдия
твердо знала, что ничего ей не вернуть, В то же время она ни о чем не жалела, и
доведись ей
прожить снова эти минуты, она бы не колебалась; стоило ей закрыть глаза, как
прикосновение
тяжелых, властных, незнакомых рук заставляло ее вздрагивать и зажигать свет;
тяжело дыша,
она тоскливо прислушивалась; одиноко, как в глухом подвале, из крана капала
вода.
В четверг утром Клавдия встала, по своему обыкновению, рано, вымылась,
тщательно
уложила волосы в высокую прическу и принялась за уборку квартиры (вечером должна
была
вернуться дочь), методично убирая комнату за комнатой и не пропуская ни одной
щели; в
кабинете мужа хлестнула мокрой тряпкой кошку, попавшуюся ей под руку, кошка от
неожиданности опрометью метнулась прочь, а Клавдия, сдерживая слезы, опять
принялась
орудовать тряпкой.
Брюханов в это время был далеко от Холмска; трясясь в стареньком "газике"
на заднем
сиденье, он перебирал в памяти события последних дней. О Клавдии он запретил
себе думать,
слишком неожиданно все произошло, и он теперь оценивал пережитое посторонними,
беспощадными глазами. Он чувствовал глубокую потребность беспощадно взглянуть на
все и в
другом, тяжком для себя деле.
Оттягивать дальше уже невозможно, нынче он поедет к Захару Дерюгину; при
мысли о
Захаре всегда появлялась тупая боль и кожу охватывало жаром, точно ему в лицо
швырнули
пригоршню грязи. Машину сильно тряхнуло, Брюханов стукнулся головой и
поморщился.
Переплела их судьба с Захаром, никуда не денешься, мог бы и раньше выбраться,
но, видно,
время не приспело. Ну хорошо, попытаемся идти от логики, хорошо, сказал он себе,
допустим,
я был неправ. Но кто и когда предрешил, чтобы один человек всю жизнь отвечал за
поступки
другого, уже взрослого, отца четверых детей? Где записано, что он, секретарь
райкома, с
массой забот и дел, должен был уговаривать и доказывать Захару, что тот
поступает нехорошо,
не по совести, при живой жене живет с другой у всех на виду, будучи
председателем колхоза?
И эта история с партбилетом!
Он взглянул в затылок шоферу, распахнул полы пальто, в машине было душно;
мысль о
Клавдии заставила его еще более помрачнеть, он полез за папиросами и долго
чиркал спичкой,
прикуривая, надо будет позвонить ей из Зежска. "Глупо, глупо, - подумал он, - не
хватило
тогда у меня с Захаром обыкновенной житейской мудрости, терпимости не хватило".
Хотя
почему он должен все брать на себя? Как он мог удержать Захара от опрометчивого
шага с
партийным билетом? Откуда он мог знать, что тому вожжа под хвост попадет;
разумеется, у
каждого есть нервы и каждый может сорваться, но почему за это должен отвечать
кто-то
другой? Только потому, что они с Захаром Дерюгиным в молодости тряслись в седлах
рядом и
рядом же, захлебываясь встречным ветром, ходили в атаку? "И потому, потому, -
одернул
Брюханов самого себя, - но не только потому. Ты же сам знаешь, что удели ты
Захару
Дерюгину чуть-чуть больше внимания (а это было в твоей власти), и не было бы
такого срыва,
не было бы этой знобящей трещины в собственной душе. Ты мог и должен был это
сделать, -
повторил он с угрюмым озлоблением к себе, - ты не в состоянии был уследить за
каждым в
отдельности в районе, но Захар Дерюгин - это не каждый".
Он болезненно ярко вспомнил, как уходил Захар в последний раз из его
кабинета,
вспомнил, как встретились их глаза и как он не выдержал, отвел свои, вспомнил и
опять
почувствовал охваченное жаром лицо; не по этой ли причине он не видел с тех пор
Захара? И
собрание в Густищи ездил проводить предрика, и позже он ни разу не выбрался в
Густищи,
объезжал стороной... Было бы так, если бы он чувствовал себя полностью правым?
Да только
ли Захар? Довольно, стоп, с усилием задавил он в себе мысль о Клавдии. Она
женщина, и какая
женщина, ее винить нечего, поддалась минуте, своему одиночеству, отчаянию,
порыву, да,
черт, не каменный же и он, в конце концов?
Решение ехать в Зежск и видеть Захара Дерюгина пришло внезапно, твердо и
безоговорочно, и он, выбрав момент, зашел к Петрову, тот только что отпустил
делегацию
работниц со швейной фабрики. Брюханову казалось, что Петров вообще не выходит из
своего
кабинета; совсем болен, подумал с шевельнувшейся тревогой Брюханов, опускаясь в
кресло.
- Кури, Тихон Иванович, московские, сын прислал, в Москве проездом был, вот
не сумел
вырваться, три только дня они в столице и были, их летную часть комплектовали, -
с
сожалением махнул Петров рукой.
- И куда он теперь? Надолго?
- Загранкомандировка. По телефону много не скажешь. Обещал написать, а так
хотелось
увидеться.
Преодолевая волнение, Петров сосредоточился на лежащей перед ним бумаге;
Брюханов
видел его желтые худые ладони и мучился желанием высказать то, что сейчас
чувствует сам,
что они все понимают, что значит для них Петров и на что они готовы для него...
Но Петров не
допускал ни малейших знаков сочувствия и сантиментов в свой адрес, и сейчас,
словно
угадывая мысли Брюханова, он оторвался от бумаг и посмотрел в упор.
- Ну, что у тебя, Тихон Иванович? Давай, жду товарищей из Смоленска.
- Хочу, Константин Леонтьевич, съездить в Зежск на моторный. На недельку,
присмотрюсь, возможно, удастся прощупать какие-нибудь узлы, лихорадит стройку.
- Что ты думаешь о Чубареве?
- Тут особенно думать не приходится, им Москва распоряжается, не наша
епархия. -
Подчиняясь досадливому жесту Петрова, Брюханов задумался.
- Не наша-то не наша, но нас никто не освобождал от ответственности.
Сигналы все
время поступают, прорыв за прорывом. Стройку лихорадит, на Чубарева пишут,
считают
именно его всему виной. Нам тоже присмотреться попристальней необходимо.
- Слушаю, Константин Леонтьевич.
- Вот давай-ка съезди. И вот что, поменьше ты слушай этих шептунов, сам
вглядись, не
торопись с выводами. Чубарев крупный специалист, таких у нас, к сожалению, пока
немного,
одержимый человек, самобытный характер. Когда бываю у него, любуюсь. Размах,
немеренная
энергия, эрудиция. Его печатные труды за рубежом известны широко. Старый
специалист,
начинал до революции. На него уже поступило больше двух десятков заявлений и в
партийные
и в иные инстанции. Сюда и в Москву строчат. Потом эта дурацкая накладка в
статье...
Пекарев, вероятно, так и не понял, какую медвежью услугу оказал Чубареву. Я с
тобой
откровенен, меня тревожит Чубарев, вся эта возня вокруг него. Кажется, давление
подбирается
к критической черте, о взрыве мы с тобой можем узнать в последнюю очередь. Очень
хорошо,
что ты сам это почувствовал, Чубарева надо подпереть, помочь ему, нащупать
слабые узлы и
решать в рабочем порядке. Всем, если это будет зависеть от нас, ему необходимо
помочь.
- Одна из важнейших строек пятилетки! - сердито пробормотал Брюханов,
закуривая,
он был рад, что его мнение о начальнике строительства совпадает с точкой зрения
Петрова, что
Чубарев ему по хорошему не безразличен. Теперь и с Пекаревым все проступило
совершенно
отчетливо, и Брюханов только удивлялся, как он этого не видел раньше.
- Понял, Константин Леонтьевич; еще на денек заскочу в Зежск, родина какникак.
Давно не был.
- Давай. Держи меня в курсе, сообщай, что и как. Счастливо.
Сидя в машине, Брюханов первое время следил за взлетавшими с дороги то и
дело
галками. Эти крикливые, суматошные птицы не любили одиночества; подерутся,
нашумят - и
опять вместе. Примитивные, разумеется, истины, а вот в разговоре с Петровым сам
он так и не
смог сказать о Захаре Дерюгине всего, что думал, и сейчас запоздало жалел.
Увидеться с
Захаром необходимо, тем более что для этого несколько свободных часов всегда
отыщется, и
он, коротко переговорив в Зежске с секретарем райкома Вальцевым, своим
преемником, и
отказавшись от обеда, сразу же отправился в Густищи, мельком сказав секретарю
райкома, что
на обратном пути задержится, затем уедет на моторный. Он заметил в глазах
Вальцева
напряжение, заторопился; самого не так уж и давно трясло областное начальство и
в сердце
таял острый холодок, и сейчас ничего лишнего ни в себе, ни в том же Вальцеве не
хотелось.
Был легкий, острый морозец, и голые поля просматривались далеко.
Чувствовалась
близость зимы, дорога и поля кругом отзывались гулкой пустотой, и только в двух
местах на
лугах промелькнули стада коров; скармливалась последняя, уже высохшая,
побуревшая трава.
Обкомовский шофер, молчун Веселейчиков, привычно и цепко глядел вперед; Брюханов
чувствовал, что шофер его недолюбливает, и не набивался на разговоры. Когда
въехали в
Густищи и, разгоняя с дороги юрких кур и медлительных, гогочущих гусей,
остановились у
избы Захара Дерюгина, Брюханов снова, в который уже раз, со всей остротой
почувствовал, как
ему трудно было решиться на этот шаг; в нем на минуту даже шевельнулось желание
приказать
Веселейчикову тут же ехать назад, но он вышел из машины и жадно огляделся.
Рядом со старой избой Захара, покосившейся как-то сразу во все стороны,
блестел новый,
вместительный сруб-пятистенка, доведенный уже до матиц; двое мужиков тесали
бревна,
несмотря на холод, они были в одних рубахах, Брюханов вышел из машины, они
глянули на
него, но дела не прекратили; Брюханов увидел у сруба Захара, без шапки,
длиннорукого, в
длинной рубахе, свободно выпущенной из пояса; Захар щурился на Брюханова, как бы
не
узнавая, и тот, перешагнув через лежащие наискось бревна, одно и второе, подошел
к нему;
горько и пряно пахнуло свежей щепой. Брюханов шлепнул ладонью по углу сруба, не
отрываясь от сузившихся глаз Захара; перехватило горло. Он видел, что Захар в
одно мгновение
понял, зачем он здесь, и точно после долгой изнурительной ходьбы перевел дух.
- Значит, строишься? - спросил Брюханов, зачем-то опять похлопывая по углу
сруба,
отмечая про себя добротность отобранных в стены бревен.
- Строюсь, - сказал Захар, морща худое, заветренное лицо, спокойно выжидая
и не
пытаясь даже скрыть своего недовольства приездом нежданного гостя.
- Ну, здравствуй, - Брюханов протянул руку; Захар медлил, и Брюханов это
явно
почувствовал, на скулах у него вспыхнуло два темных пятна; но Захар коротко и
скупо пожал
протянутую ему руку и тотчас отпустил.
- Здравствуй, если не шутишь, товарищ Брюханов.
- Я, собственно, к тебе завернул, ехал вот тут по делам и завернул...
- Ну что ж, гостям всегда рады, - сказал Захар, нагнулся, взял домотканую
свитку и
накинул ее на плечи. - Работаешь - жарко, а без работы сразу тебя охватит...
Крестный! -
повысил он голос, обращаясь к одному из мужиков. - Давай передых устроим, вот
товарищ из
самого Холмска... Новости расскажет, что там в большом миру деется, как там в
Испании,
может, еще где война началась или как...
Мужики бросили тесать бревно, ловко воткнули в него топоры, точно, как и
Захар,
накинув на плечи одежки, подошли ближе. Брюханов поздоровался с ними, по очереди
пожал
твердые, словно суковатые ладони.
- Крестный мой, Игнат Кузьмич Свиридов, - кивнул Захар на мужика с умными
глазами, чем-то неуловимо похожего на самого Захара, - а это вот Володька
Рыжий... Рыжий
- по-уличному, а так - Григорьев. - Исподлобья взглянув на Брюханова, Захар
достал свой
кисет, но Брюханов щелкнул портсигаром.
- Может, моих попробуем? - спросил он; у него взял папиросу лишь Володька
Рыжий,
Захар свернул цигарку, а Свиридов, некурящий и вообще не любивший табаку,
сказал, что
пойдет выпить квасу; Брюханов посмотрел ему вслед.
- Что ж, правильно, - засмеялся Захар, - здоровье надо беречь, махры
надерешься, из
нутра одна чернота прет. А папиросы, они дюже пользительны, кури, Владимир
Парфеныч,
затягивайся начальственными. - Он говорил и весело глядел на Володьку Рыжего, но
Брюханов знал, что говорит он именно ему, и, несмотря на веселость, - в словах
его была
горечь, и Брюханов почувствовал ее.
- А я, собственно, к тебе, Захар, - сказал он - Поговорить бы надо.
- Оно бы давно надо, Тихон Иваныч... Долго же ты собирался. - Захар двинул
бровью,
отчего лицо его, густо обсыпанное сизой щетиной, приобрело оттенок какой-то
диковатой
красоты. - Иди, Володь, - повернулся он к Володьке Рыжему, - попей кваску, у
бабы на
этот раз удался, как медовая брага.
Он подождал, пока Володька Рыжий отойдет, и повернулся к Брюханову.
- Зря трудился, Тихон, говорить-то нам с тобой, кажись, и не о чем. Все и
без того
понятно. Видишь, не пропал, даже хату вот новую ставлю. Мужика-то работой не
убьешь, она у
него в крови...
- Подожди, подожди, Захар, не горячись. Давай не будем прежних ошибок
повторять. Ты
меня пойми, не мог я не приехать, нам нужно это дело для самих себя закончить.
Понимаешь?
- Нет, не понимаю. Вашим ученостям не обучен, да и зачем они мне? На кой
шут
сдались?
- Ну хорошо, виноват я перед тобой, виноват - тебе стало легче? - Брюханова
начинало бесить явное нежелание Захара говорить серьезно, чего-чего, а
прикинуться
простачком Захар любил. - Что же теперь, нам и поговорить с тобой нельзя почеловечески?
Не ершись ты, дело ведь серьезное. Я...
- Вот, вот, Тихон! Ты когда-нибудь прислушайся, как ты говоришь. "Я"! "Я"!
Ты потому
приехал, тебе это как заноза, спать сладко не можешь. А у меня другие заботы,
вот строиться
надо, у меня четверо ребят, а если посчитать, так все пятеро, - он потряс
раскрытой
пятерней. - Видишь? Они сами по себе не растут, им хлебушка подавай. Хоть
черного, да
много, животы набить. Ты вон в какое начальство вышел, как-нибудь и без меня
обойдешься,
без сиволапого. Каждому на этом свете своя межа положена, не переступишь Какаято
привязка
сзади держит.
- Хорошо, Захар, я тебя понимаю. Но ты разве прав был, что партбилет на
стол
выбросил? Ну, я плохой, допустим, второй, третий, а партия здесь при чем?
- Вот тогда бы и спросил, что ж ты сидел молчком, а теперь чего спрашивать.
Дело
сделано. Видишь, контру нашли: здоровый мужик к девке ходит, спит с нею. Великое
преступление! А что вы мне кулацкую подкладку пристегивали, не принимаю и не
приму.
Поливанов никогда не был врагом Советской власти и не будет, а за человека надо
уметь и
головой поручиться, коль веришь. На то я и в партию вступал и кровь за нее
проливал.
- Никто тебе контру не пристегивал, не мельчи.
- А если человек, по-вашему, по-ученому, мелочь, Тихон Иванович, зачем же
ехал сюда,
себя беспокоил?
- С тобой невозможно разговаривать, так и лезешь на ссору, Захар! Ведь и на
бюро
рубил направо-налево, как па учениях в эскадроне. Невозможный у тебя характер! -
взорвался
наконец Брюханов. - Вот я к тебе сам пришел, давно этим мучаюсь, чего же ты
наскакиваешь,
лезешь на рожон? Знаю, - перебил он Захара, - знаю, что никакой это не подвиг,
скажу одно,
Захар: случись сейчас, все было бы иначе. Вот это я хотел тебе сказать, а теперь
поеду. Давай
руку, Захар, как в прежние добрые времена. Может, помочь тебе в чем, а? От
сердца говорю. У
самого у меня, знаешь, детей нет, заботиться не о ком, я вот гостинцев
ребятишкам привез.
- Не надо, спасибо за беспокойство. Голые не ходят. Хлеб есть, чего еще?
Спасибо,
Тихон. Пора бы и тебе завести какого-нибудь крикуна. За тридцать ведь?
- Нам-то с тобой подсчитывать года рано, не женщины, - в тон ему отшутился
Брюханов. - Пока не получается с крикуном, понимаешь, подходящей как-то на пути
не
попадается, а самому искать времени нет.
- Эка дурь, прости за грубое слово. Все при тебе, мужик ты видный. Блажь
какую-то
напустил на себя, а ты к бабе нахальней приступай, их брат нахальство в первый
черед ценит,
понимает, стерва, что с таким в жизни не пропадешь.
- Умираешь, а веры не покидаешь, - засмеялся Брюханов, с прежним теплым
чувством
всматриваясь в диковато красивое лицо Захара. - Женщина ведь тоже человек, а ты
о ней как о
вещи.
- Сразу видно, плохо ты баб знаешь. Бабе мужик для жизни еще более надобен,
чем она
мужику, вот в чем загвоздка. Она-то без мужика как раз и усыхает. Так что ты ее
не жалей в
такой передовой позиции, эта твоя жалость для нее как раз и мука горькая, она
тебе этого век не
забудет. Давай заходи в хату, нехорошо без обеда уезжать. Живем не хуже других,
и к обеду
что надо найдется.
Брюханов увидел оттаявшие и вместе с тем настороженно ожидающие глаза
Захара и
согласно кивнул; вслед за хозяином он, пригнувшись в низких дверях, вошел в
сени, с
любопытством осматриваясь, у Захара раньше он бывал не раз и сейчас отмечал
малейшую
подробность. Он знал, что Захар Дерюгин умен, и понимал, что с первой встречи в
их
отношениях мало что изменится, слишком велика обида, но начало было положено, и
застарелая болячка отвалилась; он радовался, что сумел наконец преодолеть в себе
этот барьер.
6
В сенях он увидел развешанные по стенам пучки каких-то трав и много связок
смутно
желтевших кукурузных початков; красный с черным петух, со свалившимся на один
глаз
малиновым гребнем, сердито забормотал и недовольно отбежал в сторону к двум,
такой же
расцветки, курам, о чем-то сердито судача с ними. С порога Брюханову поклонилась
сухая,
высокая старуха - мать Захара, которая давно уже увидела его в окошко и
расспросила о нем
пришедших попить квасу плотников и теперь знала, с кем так долго разговаривал о
чем-то ее
сын; впрочем, она и сама помнила Брюханова, только не знала, как величать его
теперь,
по-старому, Тихоном, или по батюшке, со всем уважением.
- Здравствуй, здравствуй, Тихон Иваныч, - сказала она в ответ на его
приветствие. -
Давно ты к нам не наведывался. Снимай свою одежку, проходи, садись.
Она пошла впереди Брюханова, обмела чистым рушником лавку у стола, у
переднего угла.
Плотники, сидевшие на такой же лавке у порога и с любопытством приглядывавшиеся
к
Брюханову, встали.
- Знаете, мужики, давайте на сегодня пошабашим, что ли, - сказал им Захар.
- Мне вот
с товарищем Брюхановым потолковать надо.
- Ты себе говори, - спокойно возразил ему Свиридов, - а нам к чему шабашить
приспичило? Время-то идет себе да идет, мы еще постучим. Пошли, Володька, пошли,
нечего
лодыря гонять.
Они вышли, и Брюханов, сняв пальто, которое тотчас забрала и унесла
повесить в чистом
месте старуха, сел на лавку; он увидел, что с печи на него смотрит две пары
любопытных глаз,
черные и светлые, и понял, что это младшие сыновья Захара; он передал
привезенные гостинцы
старухе, эх, надо было из платьишка что-нибудь привезти, ситца какого-нибудь,
поругал
Брюханов себя; ведь в самом деле, до того засох, что забыл, как и сам был
маленьким, сколько
всего нужно, а ведь их четверо; вон как смотрят. Брюханов тотчас сообразил,
какой из них
приемыш; в светлоглазом мальце ясно проступали черты самого Захара, черноглазый
же
отличался от всей захаровской семьи, и брови у него были сведены теснее, и
высокие скулы не
те, что у кровных детей Захара. В избе появилась высокая, молчаливая Аленка, -
исподлобья
глянула на Брюханова, застенчиво сказала "здравствуйте" и сразу же вышла с
большим
глиняным кувшином, и Брюханову надолго врезались в память ее серые, огромные,
как у
братьев, глаза; года через два-три эта девочка станет красавицей, тут же замуж
выскочит; такие
долго не засиживаются.
Пока Брюханов оглядывал избу и детей, сам хозяин вымыл руки над ряшкой
(младший
сынишка Захара, черноглазый Егорка, слез с печи полить отцу и стоял, перебирая
босыми
ногами, потому что по земляному полу сильно тянуло холодом). На столе как-то
незаметно
появилась сразу запотевшая с мороза бутылка водки и сытная деревенская закуска:
крупно
нарезанное сало, квашеный кочан капусты, свежие, пахнущие душистым сеном яблоки
и
вареные яйца; Захар сам нарезал хлеб из большого, вполобхвата, каравая, прижимая
его к
груди.
- Может, твоего кучера позвать поесть? - спросил Захар, кивая в сторону
двери. -
Поди, тоже проголодался.
- Не надо, успеется, - остановил его Брюханов. - Посидим, поговорим вдвоем.
Бабка Авдотья подала Брюханову чистый рушник, расшитый большими красными
петухами на концах.
- Накрой-ка коленки, - сказала она с привычным доброжелательством к гостю.
-
Накапаешь, жалко будет, сукно-то хорошее.
Брюханов взял рушник, положил его на колени.
- А хозяйка сама где? - спросил он у Захара, невольнo подстраиваясь под
обстановку и
чувствуя себя здесь удивительно привычно и легко.
- Работает, где же ей быть, - отозвался Захар, отбивая ножом сургуч с
бутылки. - На
работе, навоз возит, трудодень заколачивает.
- Время летит, - думая о своем, задумчиво произнес Брюханов, вспоминая
почему-то
серые глаза дочери Захара. - Когда же Аленка так успела вымахать, а, Захар?
- Растут на воле, как грибы, что им сделается, нам думать некогда, вот и
успеваем, -
усмехнулся Захар и стал разливать водку; этим резким "нам" он не только отделил
себя от
Брюханова, но и отождествил себя с каким-то множеством других, не известных
Брюханову
людей, что делают основное в жизни - сеют хлеб и строят, рожают детей и растят
их; в его
голосе прозвучало превосходство старшего, Брюханов с горечью отметил это про
себя. Он без
отказа взял придвинутый к нему стакан, выпил и стал закусывать пахучим
солоноватым салом;
и хлеб был хороший, свежий. Старуха разожгла на загнетке угли и стала жарить
глазунью в
большой черной сковороде. Брюханов сказал было Захару, что не надо ничего делать
ради него,
но Захар не дослушал, опять на лица у него появилась незнакомая Брюханову
усмешка.
- Почему же только ради тебя? - спросил он, наливая еще водки. - Гость
гостем, да мы
и себя не обижаем. Ну, давай, что ли, за былое, а? У нас раньше лучшие времена
бывали, вот
давай за них, что ли.
- Давай, Захар, - в тон ему кивнул Брюханов, поднимая стакан.
Захар подождал, пока Брюханов выпьет, выпил сам, но закусывать не стал,
свернул
цигарку и густо задымил; обычно курить мать гнала его из хаты, но сейчас ничего
не сказала.
Захар взглянул сбоку на ее каменно-спокойное лицо, про себя похвалил ее, умела,
старая, когда
надо, смолчать.
- Хочешь начистоту, Тихон? - внезапно спросил он, пристально заглядывая ему
в
глаза. - Нужно было скукожиться, затаить дух, перемочь. Удержись я в этот
момент, никто бы
меня не осилил. - Он говорил все с тем же веселыми выражением глаз, и нельзя
было понять,
припоминает он свои выношенные мысли так, к случаю, или говорит от гложущей попрежнему
обиды. - Знаю, не враг ты мне, оттого и горше. Просто у тебя времени на меня не
хватило, я
понимаю. От врага-то легче было бы стерпеть, тот просто взял бы и придавил.
У Брюханова сразу отяжелело лицо, но он не опустил глаз, достал свой,
хорошо знакомый
Захару, тяжелый, отделанный тисненой кожей портсигар и закурил.
- Да ты не вскидывайся, это я уже так говорю, без зла. А тогда я на весь
белый свет
озлился, и больше всего на тебя, Тихон, озверел. Через тебя и бросил партбилет,
словно какой
поморок на меня нашел. Не должен был, а бросил, бросил! А потом уж понесло
меня... А кому
польза от этого вышла? Ни тебе, ни мне. Может, Родиону Анисимову да таким как
он.
Брюханов машинально засек произнесенное Захаром имя; да, был только один
путь:
сказать все друг другу начистоту, определить не формальную сторону дела,
формальная
сторона дела давно разделила их, нужно было каждому вынести простую и честную
оценку
себе, как когда-то во время бешеных атак, грудью на грудь, и сейчас ничто не
могло помешать
этому. Да, много воды утекло с тех давних пор, какой-то комок горькой радости
подступил к
сердцу оттого, что они сидят вместе, как когда-то, за одним столом и говорят
друг другу самую
затаенную горькую правду. От водки и духоты тесной избы Брюханова разморило, и
он с
размягченной нежностью смотрел на Захара, чувствуя, что молодые годы все-таки
связывают
их, несмотря ни на что, пусть нет прежней душевной близости, которая была когда
то между
ними в гражданскую, и возраст не тот, и разница в положении, в интересах слишком
большая.
И все-таки ему было хорошо в этой темной бедной избе; словно прорвался давний
наболевший
нарыв и покой после постоянной, ноющей боли сморил; даже разговаривать не
хотелось. Он с
горечью отмечал про себя бедность обстановки и стесненность, проглядывающую в
каждой
мелочи, изумляясь невольно, как в этой тесноте могли жить четверо детей и трое
взрослых;
кровать за чистым ситцевым пологом была придвинута вплотную к лежанке, под
которой
содержался в зимнюю пору теленок, и оставалось лишь место для стола и лавок, на
которых
днем сидели, а ночью спали. Дети, двое мальчуганов, по-прежнему лежали на печи и
в две пары
глаз беззастенчиво рассматривали Брюханова; и вновь тихая тоска сдавила грудь
Брюханову. В
этой тесноте и бедности было что-то такое необходимое для жизни, чего
недоставало ему
самому. Захар сидел и курил, стряхивая пепел в какую-то жестянку и раздумывая,
ставить ли
ему на стол еще бутылку первака, водки в доме больше не было; если появление
Брюханова он
встретил откровенно враждебно, то теперь его враждебность схлынула, что ж, и
Тихон -
человек, думал он, и его
...Поділитися у соцмережах
