Жанр: Драма
Любовь земная 1. Судьба
...иссия
во главе с Анатолием Емельяновичем полдня занималась ими. Анатолий Емельянович
никак не
мог забыть одного из них; он в который раз словно заглянул в одну из бездонных
пропастей
жизни и унес на себе ее нечистое дыхание; ненавидящий взгляд подследственного
словно
оставил невидимую паутину у него на лице, но он не мог поступиться своей
совестью врача и,
слушая брата, все время думал об этом.
- Не надо опрощать, Толя, ты же мудрец, только...
- Слушай, Сеня, - перебил его Анатолий Емельянович нарочито скучным,
будничным
тоном. - Будешь в Москве, первым делом в Большой. И за меня. У музыки есть одно
бесценное свойство - выхватить человека из собственной трясины и распахнуть
перед ним
необозримую красочность, трагическую радость бытия.
Пекарев-младший иронически поклонился брату, налил водки, и они еще выпили;
Анатолий Емельянович стал расспрашивать о своей племяннице и обещал в первое же
свободное воскресенье сводить ее в театр на "Тиля Уленшпигеля".
Аглая Михеевна, с шумом тянувшая с блюдечка чай морщинистыми губами и
любовно-радостно смотревшая на сошедшихся наконец за одним столом братьев,
решительно
отставила блюдце, подтянула концы ситцевого платка и, подпершись, строго и
выжидающе
поглядела на братьев. "Петь собирается", - подмигнул брату Анатолий Емельянович.
И
вправду, морщинки на лице Аглаи Михеевны разгладились, глаза засветились детской
голубизной, вся она обмякла и еще больше подобрела.
- "Да што цвели-то цвели", - вывела она тонко верную, чистую ноту.
Цвели в поле цветики,
Цвели да сповяли, цвели да сповяли,
Вот сповяли...
- "Да што любил-то, люби-ил", - вступил негромко хрипловатый басок Анатолия
Емельяновича, и у Пекарева-младшего мягко сжало сердце и благодарная горячая
волна
прилила к груди.
Любил парень девушку,
Любил да спокинул, любил да спокинул,
Вот спокинул -
уже пели они втроем, и жидкий тенор Семена Емельяновича замирал, взбираясь
на
высокие ноты, крепко сплетаясь там с фальцетом Аглаи Михеевны, их подпирал глухо
басивший голос Пекарева-старшего:
Без зори-то красно солнышко,
Без зори не восходит,
Без зори не восходит, без зори не восходит,
Ах, не восходит.
А без зову-то добрый молодец
К девушке не зайдет,
К девушке не зайдет, к девушке не зайдет,
Вот не зайдет.
Пекарев-младший ушел от брата в необычайно тихом настроении; любимая песня
словно
промыла, очистила его, такое же настроение у него оставалось всю последнюю
неделю до
отъезда, пока он сдавал дела новому редактору и собирался.
5
Из длительной трехнедельной поездки по районам области Брюханов вернулся в
самом
расчудесном настроении; дороги под конец уже прихватило морозцем, и слякотная
погода
кончилась, вообще-то дела в области были хорошие, урожай собрали добрый и с
картофелем
управились, молодежь незаметно подрастала, с охотой ехала на стройки пятилетки
на Урал, в
Сибирь, на Дальний Восток, многих ребят и девчат приходилось ему провожать и
напутствовать. Постепенно поднимался и собственный крупный оборонный завод,
возводившийся неподалеку от Холмска, укрепила значение области и новая мощная
электростанция на торфе; и целый ряд других промышленных объектов на подходе;
все нынче
радовало Брюханова. На второй же день после своего возвращения он зашел к
Петрову и стал
рассказывать о том, как активно подписываются на заем и что все районы, за
исключением
Добрыжского, произвели на него самое хорошее впечатление. А в Добрыжском районе
райком
не сумел взять инициативу в этом вопросе в свои руки.
- Судить поспешно не стоит, но мне кажется, Холдонов там слишком либерален,
-
весело сказал Брюханов. - Вид у него какой-то замученный. Спрашивал, нет,
говорит, здоров.
И в одежде небрежен очень, рановато ему, уж очень заношенный вид. На людей
действует. От
чего бы ему уставать в его годы? Время-то, время! - говорил Брюханов, размашисто
расхаживая по кабинету, и Петров следил за ним прищуренными глазами, с
удовольствием
отмечая его молодость и силу, здоровье, его большое, в самом мужском расцвете
тело, его
твердое убеждение, что все идет так, как должно идти, что он везде нужен и
всегда прав.
Петрову нравилась его напористость, убежденность, непоколебимая уверенность в
необходимости своего "я", именно то, чего не хватало порой ему самому; несмотря
на
кажущуюся непреклонность и даже жесткость, он часто терзался собственными
несовершенствами, соотнося их с тем огромным количеством людей и дел, которыми
приходилось ворочать. Всякий раз не без труда он преодолевал в себе минутную
слабость и
собирал всю волю в кулак, и именно в эти минуты казался особенно жестким и
неспособным к
компромиссу.
Петрову не всегда нравились безапелляционные и резкие суждения Брюханова о
людях,
то, как с размаху он перечеркивал человека; Петрову частенько приходилось
ставить
Брюханова на место. Брюханов в таких случаях не обижался, и в черных горячих
глазах его
Петров читал искреннее раскаяние и желание быть достойным его, Петрова, доверия
и
товарищеской близости. После очередного разноса Брюханов какое-то время особенно
внимательно присматривался, прислушивался к манере Петрова разговаривать с
людьми, вести
бюро и заседания; видя это, Петров про себя посмеивался, но под взглядом горячих
умных глаз
Брюханова и сам внутренне подбирался, стараясь быть щедрее и проще с окружавшими
его
людьми, и случалось, в эти дни к нему приходили самые мудрые и простые решения.
Ну ничего, ничего, пусть кипит, отвод пару тоже нужен; да, впрочем, раз так
откровенно
высказывается, значит, убежден, даже если ошибается. Ничего, поправить можно,
лишь бы не
фальшивил в главном, сам с собой, не приспосабливался. А то ведь попадаются и
такие, ужом
вьется и в глаза засматривает, лишь бы угадать наперед твое суждение, из кожи
своей
выпрыгнуть готов, лишь бы его мнение с мнением начальства не разошлось. Таких
людей
Петров безжалостно убирал из своего аппарата, брезгуя выслушивать оправдания,
но, к его
удивлению, они тихо и незаметно росли, как грибы, не требуя поливки и
специального ухода,
заражая собой здоровую поросль. Да и в Москве Петрову приходилось наблюдать то
же самое
явление.
Ну что ж, в отдельном случае с Холдоновым, возможно, Брюханов и прав, надо
присмотреться, что то у него всегда такой вид, словно в повинности тяжкой ходит;
в
Добрыжский район проехаться лишний раз не мешает и вызвать Холдонова на ковер
(Петров
сделал у себя пометку в блокноте). А вообще-то хочешь не хочешь, а молодая
поросль растет
здесь и перехлестов хватает; молодое часто не ждет, особенно не вникает в суть
вещей, что ж,
процесс вполне закономерный, естественный; что-то в сокровенных глубинах еще
только
вызревает, оформляется, а по поверхности уже валы идут, попробуй своевременно не
понять их
- опрокинут, сомнут и покатятся дальше.
Петров подумал, что не слушает Брюханова, и тут же в правом боку в
подреберье уловил
знакомую, неприятную сосущую боль, незаметно поднял руку и положил ладонь на
ноющее
место, движение это было настолько естественным и небрежным, что Брюханов ничего
не
заметил, продолжал увлеченно излагать свои впечатления; и, с другой стороны,
Петров хотя и
судил о Брюханове в общем-то правильно, но в данном случае не подозревал, что
Брюханов
находится далеко не в обычном для себя завидном равновесии. Докладывая первому о
ходе
займа, об успешном строительстве в области, митингах протеста, резко осуждавших
троцкистов, о добровольцах, готовых бригадами ехать на стройки пятилетки,
Брюханов никак
не мог решиться перевести разговор на то, о чем он в настоящую минуту думал.
Было
нехорошо заставлять другого человека разрешать свои собственные сомнения, но
мысль о
Пекареве засела в нем крепко, хотя, с другой стороны, он знал некоторых
хозяйственников,
недавно исключенных из партии и снятых с работы.
- Что же решили все-таки с Пекаревым, Константин Леонтьевич? - спросил он с
мягкой
полуулыбкой на лице, и Петров, отняв руку от болевшего места, недовольно
нахмурился.
- Пусть поучится, политически дозреет, горяч больно, а в атмосфере и без
него слишком
много электричества, - сказал Петров после раздумья. - Человек он импульсивный,
непосредственный, кажется, к художеству, к сочинительству тяготеет, а времени
для этого,
скорее всего, ему не хватает. Пора ему в самом себе разобраться. И с женой у
него не ладится,
женщина, в противоположность ему, совершенно реалистическая. Вот решили послать
его в
Москву, на курсы в Свердловку. Как следует оснаститься для дальнейшего плавания.
- Петров
прищурился, глядя мимо Брюханова, словно обдумывая свои слова. - Ничего, все
правильно,
оботрется, почву под ногами почувствует.
- А не мотовство ли это, Константин Леонтьевич? Учить можно и на месте. Не
накладно
ли будет?
- Мотовство как раз тратить время на бесполезные словопрения, - резко
перебил
Брюханова Петров, прижимая ладонь к ноющему месту. - Строить заводы, заводы -
вот
главное! Идеи революции облекать в материальную плоть, в железо, в сталь.
Добреньких
революций, Тихон, не бывает. Накладно или нет, там увидим, - улыбка набежала на
худое
лицо Петрова. - Вы, я вижу, в боевом состоянии сегодня, это хорошо, вот и
давайте займемся
конкретными делами. Посмотрите, перед нами на столе еще восемьдесят три судьбы;
все
апелляции в обком после чистки. Решил посмотреть до парткомиссии, а вы, между
прочим,
будете у Вальцева, поговорите с ним по этому поводу. Пусть разбираются
тщательнее, из
Зежекого района с десяток заявлений есть. И вы давайте взгляните, - Петров
кивнул на стул
рядом.
Брюханов читал апелляции, порой поднимая глаза на Петрова, но тот, не
обращая
внимания, занимался своим, и Брюханов скоро забыл о нем, полностью погрузившись
в
сложный водоворот человеческих судеб; трое из Зежекого района, апеллировавшие в
обком
лично на имя Петрова, были ему хорошо знакомы, и партбилеты у них, по его
твердому
убеждению, были отобраны незаконно; особенно это было ясно из заявления одной
старой
учительницы, и Брюханов, возмущаясь, еще раз перечитал все от начала до конца.
Он
почувствовал на себе тяжелый взгляд и, повернув голову, увидел, что Петров
пересел в
затененное шторой кресло, тяжело ссутулившись и прижав локоть к правому боку;
Брюханов
шагнул к нему, но тотчас увидел, как, останавливая его, вперед протянулась
желтая узкая
ладонь.
- Ты иди, Брюханов, - услышал он глухой, тихий голос, - усталость,
бессонница,
вторую неделю со снотворным засыпаю. Осенью у меня каждый раз такая петрушка с
печенью.
Иди, все на сегодня.
- Я вам больше не нужен?
- Иди, иди, - сказал с ноткой нетерпения Петров. - Возьми списки с собой.
Ознакомься, подумай. На парткомиссии выскажешь свое мнение Иди, Брюханов, иди, у
меня
еще дел на сегодня много. Придет и твое время, вручат ключи, хочешь ты этого или
нет.
- Константин Леонтьевич, у меня еще только одно... можно?
- Ну давай, - недовольно поморщился Петров. - Что там еще у тебя, ну и
денек
сегодня выдался.
- Константин Леонтьевич, - начал Брюханов нерешительно, натянуто улыбаясь;
Петров
глянул на него искоса. - Давно хотел спросить вас, вы не ошибаетесь, что выбрали
именно
меня? Ничего выдающегося, примечательного за собой не знаю, самый рядовой.
Больше того,
признаюсь, коли на то пошло, с вами рядом трудно, тяжело, все время тянешься,
стоишь на
цыпочках, чтобы быть повыше, а ведь на цыпочках долго не удержишься... А если
привыкнешь,
если это и есть потолок? Все жду, вдруг обнаружите именно это несоответствие.
Тут сто раз
прикинешь, та ли дорога светит.
Петров некоторое время молчал, хотя слова Брюханова не были для него чем-то
неожиданным; он и сам думал об этом не раз. Отвечать нужно было абсолютно
честно,
Брюханов уловил бы сейчас малейшую фальшь.
- Любое проявление человеческого характера - уже характер, - Петров как бы
додумывал вслух выношенную мысль. - Твой последний вопрос - новая сумма и
величина
плюс, это уже неплохо. Посмотрим. У меня одна неясность в отношении тебя, никак
не возьму
в толк, что у вас тогда с Дерюгиным произошло? Ты к нему в этот раз не
наведался?
- Нет, - сказал Брюханов, и это "нет" от неожиданного поворота в разговоре
прозвучало отрывисто и резко. - Дело о Дерюгине утверждалось в обкоме, я думал,
вы в
курсе...
- Разумеется, - неопределенно протянул Петров, и Брюханов понял, что не
этого ответа
ждал от него Петров. - Хорошо, иди, Тихон.
- До свидания, Константин Леонтьевич, - быстро сказал Брюханов, он даже
стиснул
зубы от напряжения, он устал от разговора, его почти физически тяготил сейчас
этот человек, и,
хотя это было мгновенное чувство, Брюханов вздохнул с облегчением, закрыв за
собою
высокую массивную дверь кабинета. Ему не хотелось сразу домой, и он пошел
пешком, через
весь город; был ясный, легкий морозец, и в небе держалась холодная ветреная
синь, люди на
улицах были оживлены и веселы. Углубившись в свои мысли, Брюханов шел быстрым
шагом
кружным путем через весь город, затем ехал в стареньком дребезжащем трамвайчике;
глаз
цепко схватывал любую мелочь: броскую трамовскую афишу (театр рабочей молодежи
толпу
возле горсада, - здесь приторговывали из под полы дефицитным товаром,
милиционера со
свистком во рту и бабу с широким лицом, воровато выплескивающую ведро с помоями
за
ворота.
Было ветрено, бледно-желтый закат окрасил легкие, прозрачные занавеси в
квартире
Пекаревых в золотисто-лимонный цвет, и Брюханов, подходя к своему дому,
машинально
взглянул на них и неожиданно решил зайти к жене Пекарева на полчаса, справиться
о здоровье,
полистать старые издания. Брюханов только-только начинал заводить собственную
библиотеку,
все раньше было недосуг.
Брюханов позвонил, и, когда открылась дверь, он не узнал Клавдию; перед ним
стояла
женщина с тревожно озаренным лицом, и лицо ее при виде его еще больше вспыхнуло
и
преобразилось; сдержанное нетерпение дрожало в зеленых, оттянутых слегка к
вискам глазах, и
щеки разгорелись, ярче проступила смуглая бархатистость кожи. Брюханов невольно
задержался на пороге, и Клавдия Георгиевна отступила от дверей.
- Входите же, входите, Тихон Иванович, - пригласила она сдержанно, не
скрывая
удивления. - Вот нежданно-негаданно! Да проходите же, холодом тянет, закрывайте
дверь.
Раздевайтесь, прошу вас сюда. Здесь вам будет удобнее.
- Да, редко мы видимся, это правда, - обезоруживающе улыбнулся Брюханов и,
подчиняясь ее молчаливому требованию, сел в глубокое, покойное кресло. - Я
порадовался за
Семена, оторваться от всех забот, это же словно в молодость вторично! Москва ему
пойдет на
пользу. По-хорошему завидую.
- Конечно, конечно! Я бога молить готова, что именно так повернулось все...
Меня
другое мучит, Тихон Иванович. Виновата я перед ним, недосмотрела, не уберегла
что-то и в
нем, и в себе, - пропадающим голосом заговорила вдруг откровенно Клавдия
Георгиевна, не
сдержалась и отвернулась с задергавшимися губами.
Брюханов молча глядел на ее затылок с высоко заколотым золотившимся тяжелым
узлом
волос и не знал, что сказать и как держать себя в ответ на это неожиданное
проявление
откровенности.
- Простите, Брюханов, бабья слабость, расхлюпалась, - Клавдия Георгиевна
повернулась к нему, взяв себя в руки. - Я недостойна его, вы никто Сеню не
знаете, он
большой ребенок, совершенно беззащитен, такой уж уродился. А как часто я его
мучила. Он
ничего не сказал и ничего никогда не скажет, молчит, молчит, но я-то знаю, я
плохая жена, не
поняла вовремя, не смогла поддержать... Он талантливый, это задавленное
самолюбие, я все
время ждала срыва и не уберегла.
- Успокойтесь, Клавдия Георгиевна, - сказал Брюханов, предупреждая новую
вспышку. - Ну что страшного? Никуда не денется ваш Семен. Вернется, все между
вами в
норму войдет, посмотрите.
- Хотите сказать, что все еще переменить можно? - спросила Клавдия
Георгиевна с
потухшим лццом и сразу старея. - Вы думаете, можно надеяться? Дай бог... -
продолжала она
горячо и сосредоточенно, точно самой себе давая обет. - Поздно нам журавлей
искать, мы же с
ним как одно целое, любая царапина мешает. Простите, так уж нашло на меня,
говорю, говорю,
а удержаться не могу. Не сердитесь, Тихон Иванович, - просяще улыбнулась она, и
он в ответ
на ее улыбку смущенно махнул рукой.
- Валяйте, чего там, выкладывайте уж разом все, что у вас набралось, я
разом и отпущу
все грехи, и ваши, и Семена, - отшутился он, не принимая ее мученического тона и
грубоватой
шуткой стараясь отвлечь. Клавдия нравилась ему, и, сопротивляясь больше всего
именно этому,
он старался настроиться на снисходительно-иронический лад. В то же время ее
волнение и
исповедь тронули его, но он не мог отделаться от чисто мужского взгляда на нее,
внутренне
стыдясь и негодуя на себя; в свои тридцать она была очень хороша и свежа,
особенно сейчас, в
минуту душевной открытости и незащищенности; она не замечала его иронии,
одержимая
навязчивым желанием высказаться до конца, на щеках у нее проступили горячечные
пятна, они
сделали лицо моложе и в то же время человечески теплее и ближе.
- Тихон Иванович, вы ничего не знаете, Тихон Иванович. - Клавдия Георгиевна
провела кончиками пальцев по лицу, как бы стирая с него неприличное волнение, и
коротко,
сухо засмеялась. - Женщине всегда трудно говорить напрямик с мужчиной, вы друг
Семена и
честный человек, я знаю, я не считаю вас посторонним, бывает ведь так, бывает? -
продолжала
она торопливо, не дожидаясь утвердительного кивка со стороны Брюханова, и,
заметив, что
руки ее чересчур беспокойны, стиснула, переплела пальцы. - Не обращайте
внимания, я уже
успокоилась. Может, я только сейчас поняла мое главное назначение в жизни, но
поверит ли
этому Семен? Встретилась я с ним совершенной девочкой, а это уже был сложившийся
характер. Нам говорят: закономерности, закономерности, а в жизни все от случая.
У моего
батюшки... Вы ведь слышали, верно, я сама сибирячка, в Красноярске родилась и
выросла... А
старший братишка в Холмске жил, вот мы к нему в гости и поехали. Долго
собирались, а тут
батюшка говорит решительно: едем, Клавдия, и все. Мать не хочет, пусть, а мы с
тобой едем, я
нутром чую, недолго мне осталось. Хочется мне родные места повидать, тоской
отойти перед
концом, не могу больше томиться. Вот так я и попала в Холмск, добирались мы со
страшным
трудом, все еще разбито, не отошло от гражданской, как раз нэп в разгаре. Дело,
разумеется, не
в этом, а в том, как я свою жизнь дальше представляла. Я ведь в ней ничего не
смыслила тогда,
мне мерещилось что-то необычное, романтическое, я героиней страны становилась,
как Жанна
д'Арк, и сладко мне было от этих мыслей, страшно. Лежу, бывало, ночью и вся горю
от
предчувствия. Вам это тоже, конечно, знакомо, это с каждым в молодости
происходит.
Клавдия Георгиевна говорила сейчас с легким придыханием; и Брюханов,
улавливая
смены ее настроения, отчетливо понимал, как нелегко приходилось с ней Пекареву в
жизни, но
почему-то не мог настроиться против и осудить.
- Я таким мужа себе представляла, что он должен быть сильнее всех, -
раздумывая
вслух, продолжала Клавдия. - Очевидно, от отцовского характера это ко мне
перешло, отец у
нас крепкий был орешек, я тогда не могла предположить, что это за тяжкая ноша
быть в семье
за самого сильного. Сильнее человек, и ответственность его больше, а женщине над
мужчиной
быть и совсем ни к чему, это я теперь только поняла. Просто это
противоестественно, женщина
должна направлять мужчину исподволь, незаметно для него... Так много кричали о
равенстве
полов! Какая все-таки вредная чушь! Не может быть равенства в семье без духовной
подготовленности мужчины и женщины, да и не нужно оно, понимаете, не нужно.
Природой не
предусмотрено, Тихон Иванович, здесь равенство на иных весах необходимо
взвешивать.
Первое-то время, как мы познакомились, ничего такого между нами и в помине не
было,
любили мы друг друга по-настоящему, сильно. И познакомились удивительно, собак я
с детства
боюсь, ко мне какая-то бродячая собака привязалась и не отстает. Я уже ее
заметила,
оглядываюсь, как сейчас помню, рыжая, облезлая, я быстрее иду, и она за мной
трусит, я
остановлюсь, и она сядет, ждет. Бывают же такие случаи в жизни, прямо налетела
на своего
Пекарева, глядит на меня, молодой, глаза восторженные. "Простите, говорю, меня,
я
нечаянно". - "А чего и прощать, говорит, мне приятно". Вот так бывает в жизни.
Тихон
Иванович, сошлись мы потом, как мой батюшка ногами ни топал, ни бранился и както
даже
побил сгоряча; пришлось ему в свой Красноярск одному возвращаться. А я с тех пор
в Холмске,
правда, три года тому назад ездила к матери в гости, дочку показала. Звала маму
сюда, не хочет,
эдесь, говорит, могилка отцова, здесь и мне лежать. Умер батюшка молча, говорит,
здоровый
совсем ходил, и сразу дубом рухнул, в три дня кончился. - Клавдия Георгиевна
взглянула на
Брюханова, хрустнула пальцами. - О чем это я? - спохватилась она. - Ах, да,
знаете, Тихон
Иванович, сама не ведала, что творила. В какой-то момент начало мне казаться,
что моего
Пекарева затирают, обходят, начала я его подкручивать, а он только смешочки в
ответ! Ведь вы
знаете, мы расходились, год врозь жили.
Как будто бы совсем забыв о Брюханове, она, задумавшись, вертела топазное
кольцо на
указательном пальце, поворачивая его камнем внутрь.
- Не надо, не расстраивайтесь так, - осторожно вставил Брюханов, - напрасно
вы себя
одну вините. Человек не всегда свободен в своих поступках, Клавдия Георгиевна.
- Не успокаивайте меня, Тихон Иванович. По сути дела, не закон, не суд
людей
определяет меру вины и наказания, а каждый сам для себя это делает.
- Разумеется, не спорю, и однако, Клавдия. Георгиевна, иногда излишнее
раскаяние
мешает человеку судить верно. Очевидно, и Семен в не меньшей степени виноват.
Дыма без
огня не бывает.
- Если бы можно было определить, откуда - огонь, откуда - дым. Вы
понимаете,
Тихон Иванович, во мне надломилось что-то. Ничего плохого не случилось, а всетаки
какие-то
надежды рухнули. - Клавдия остановилась взглядом на Брюханове, спуталась в
мыслях,
заторопилась. - Что вы мне посоветуете, Тихон Иванович? Может быть, мне в Москву
съездить, поговорить с ним, помогите, Тихон Иванович, ах, да, что я говорю, чтото
не то
говорю.
- Успокойтесь, успокойтесь, ну вот опять, Клавдия Георгиевна, - торопливо
сказал
Брюханов, чувствуя, что она снова заплачет. - Нужно единственное: время и
терпение, и все
само собой образуется. Я уверен, что все у вас наладится, вот посмотрите.
Она ничего не ответила, опять заторопилась, боясь, что Брюханов сейчас
встанет и уйдет.
- Вот забыла совсем, - перебила она его, - я же не расспросила, как вы
съездили? Что
хорошего, нового видели?
- Много хорошего, Клавдия Георгиевна. Везде ломка идет, деревня
перестраивается,
интересно. Все дело в том, что идеи-то наши близки, необходимы народу, вот когда
выявляется
в полную меру сила этих бродильных дрожжей. Не понимаю я людей с кислятиной в
физиономии... да, впрочем, что я, простите, - спохватился Брюханов.
- Сама виновата, Тихон Иванович, все о себе да о себе, вам же скука со
мной. Столько
важного, большого кругом...
- Вот это верно, Клавдия Георгиевна. - Брюханов опять оживился. - Именно
большого. Давайте ка выбирайтесь из своей скорлупы, у вас дочь растет, жизнь
такая широкая,
грешно в самом себе замуровываться. - Он говорил искренне и с неожиданной
горячностью;
энергия переполняла Брюханова, ему, казалось, было тесно в комнате, и Клавдия
невольно
залюбовалась его крепко сбитой фигурой.
- А где дочка, Клавдия Георгиевна? - спросил Брюханов, останавливаясь у
книжных
полок и листая какую-то книгу.
- К брату Семена ушла... Аглая забрала ее на несколько дней. Няня их старая
у Анатолия
Емельяновича вот уже который десяток лет живет. Теперь Ольгу балует, спасу с ней
нет. Вы
разве Пекарева-старшего не знаете, главный врач психиатрической больницы, -
сказала
она. - Очень любопытный человек, девочка к нему привязалась.
- Как же, с месяц назад приходил ко мне, напористый товарищ, - Брюханов
улыбнулся. - Вынь и положь ему новый корпус.
- Очевидно, надо, вы прислушайтесь, он редко просит, он в этой больнице со
дня
основания. Все там на нем держится. - Клавдии легче было говорить о постороннем,
и в
голосе ее зазвучали уверенные грудные ноты. - Вот не женился только... Давно
хотела вас
спросить. Почему вы один? Простите, мужчины не любят отвечать на такие прямые
вопросы.
- Пожалуй, на этот вопрос прямо трудно ответить, - отозвался Брюханов,
отгораживаясь от ее напористого любопытства и в то же время внутренне закипая,
не следовало
приходить сюда, его тянет к Клавдии. Пекарев здесь совершенно ни при чем.
Клавдия с неуловимой, мягкой насмешкой глядела на него, словно ободряя, ну
же, смелее,
смелее, Брюханов, читал он ее невысказанные мысли, откровенность за
откровенность, что же
вы? Она ждала его признания, и Брюханов поразился ее внутренней нечуткости и
тому, как
легко она переходила из одного настроения в другое; неожиданно он снова с
досадой подумал о
Пекареве, н-да, с такой женщиной не очень-то крылья расправишь. Но ведь хороша,
и знает это.
Словно угадывая его мысли, Клавдия засмеялась, влажно блестя плотными,
слитыми
зубами.
- Знаю, знаю, Брюханов, уже и осудить готовы. Как мы самих себя боимся,
естества
своего, ходим, точно в броне, попробуй достучись до сердца. Вы момента боитесь,
Брюханов, а
условности для истязания друг друга всего лишь люди придумали.
Черт возьми, действительно, рядом с ней исчезали всякие условности, это
ощущение
возникло в нем с самого начала, когда он впервые увидел Клавдию; в нем
шевельнулась тогда
неосознанная тревога, острый холодок; приятно, когда нравишься красивой женщине
и знаешь,
что женщина не станет долго противиться... Мысль эта, как разлагающее зерно,
запала в него и
тлела, то затухая, то разгораясь, и вот теперь... почти вплотную со своим лицом
он видел ее
глаза. "Не надо, не надо, только не будь грубым, не оттолкни, не обидь меня, а
больше мне
ничего
...Поділитися у соцмережах
