Жанр: Драма
Лучше для мужчины нет
...озникнут не сразу.
План не сработал.
- Вот, пролил на брюки кофе, пришлось стирать, - сказал я, давая
санитару шанс понимающе улыбнуться.
Санитар шансом не воспользовался.
И все же вскоре я уже был одет. Вымыл небритое лицо и попробовал
пригладить редеющие лохмы. Я походил на
помесь старика и нервного мальчишки, спешащего на первое свидание. Открывая
дверь, я обратил внимание, что у меня
трясется рука. Душевный подъем, последовавший после известия о рождении сына,
сказался на характере моей тревоги.
Положено начало одной новой жизни, и теперь от Катерины зависит, начнется ли еще
одна новая жизнь - моя. Я
предчувствовал, что это последний шанс. Я пообещал ей, что стану другим, сказал,
что изменился. Если в момент рождения
нашего третьего ребенка она считала, что нам не стоит быть вместе, то уже ничего
не поделаешь. Я вызвал лифт с таким
чувством, будто мне предстояло заслушать ответ на поданную апелляцию. Мне
следовало предвкушать радость, но вместо
этого я исходил нервным потом. Катерина сказала, что любит меня, повторял я
себе, но она же ударила меня прямо в лицо.
Очень противоречивые признаки. И если она хочет, чтобы я вернулся, почему ее
голос по телефону звучал так холодно и
безжизненно?
Двери лифта отворились, и вышла радостная молодая пара с новорожденным,
очевидно первенцем, судя по их
волнению. Я совсем забыл, как малы младенцы, как напоминают они существа из
документальных фильмов о дикой
природе.
- Какой красавчик, - сказал я.
- Знаю, - ответила гордая мать, пытаясь помешать огромной синей шляпке
сползти на лицо младенца.
Рождение ребенка - одно из тех событий, когда британцы готовы заговорить
с совершенно посторонним человеком.
Новорожденные, щенки и железнодорожные катастрофы.
Лифт доставил меня на седьмой этаж, и я устремился в отделение Хелен.
Впереди тянулся коридор с лакированным
полом. Справа - первый отсек с шестью кроватями, на которых лежали шесть
совершенно одинаковых женщин. Катерины
среди них не было. Мамаши в ночных рубашках и халатах так сосредоточенно
разглядывали маленькие свертки в
плексигласовых колыбельках, что не обратили внимания на странного человека,
который по очереди оглядел их. В
следующем отсеке находилась очередная порция мамаш - они тоже совсем не
напоминали Катерину. Последний отсек
располагался рядом с телевизионной комнатой: из приоткрытой двери доносились
искаженные крики актеров.
- Здравствуй, Майкл, - произнес позади меня голос Катерины.
В потертой зеленой ширме, огораживавшей ближайшую кровать, имелась
маленькая щель. Я шагнул к ширме,
протиснулся в щель - на кровати сидела Катерина в моей футболке с надписью
"Радиохэд""Современная рок-группа". Судя
по выражению лица, она мне не очень-то обрадовалась. Если честно, выглядела она
откровенно испуганной. Я нагнулся
поцеловать ее в щеку, и она не воспротивилась.
- Поздравляю, - сказал я.
Катерина ничего не сказала - лишь тупо смотрела в сторону.
- Так вот, значит, какой он - мой маленький мальчишка? - забормотал я,
пытаясь сыграть счастливого отца
семейства.
Сюрреалистичность ситуации усугублялась бодрой музыкальной заставкой
какого-то комедийного сериала,
гремевшей в соседней комнате.
Я посмотрел на спящего в колыбельке младенца; на запястье у него была
бирка из голубого пластика. Ребенок
выглядел таким совершенным и маленьким, все части его тела были выточены с такой
любовью, что мне захотелось
поверить в Бога.
- Он прекрасен, - сказал я. - Он так прекрасен.
Я смотрел на ресницы младенца, которые были умело завиты и расставлены
через равные промежутки, на
идеальную окружность его ноздрей. А затем услышал голос Катерины:
- Он не твой, Майкл.
Сначала до меня не дошло. Но потом я все же осознал смысл ее слов и
поднял на нее взгляд, онемев от
непонимания. Ее глаза наполнились слезами.
- Он не твой, - повторила Катерина, и в ответ на мое недоуменную
растерянность добавила: - Тебя же все время не
было. - И она безудержно зарыдала: - Тебя же все время не было.
Я продолжал на нее смотреть, отыскивая хоть какую-то логику в ее словах.
- Но откуда ты знаешь? Я хочу сказать, с кем еще ты...
- С Клаусом.
- С Клаусом?!
- Мне было одиноко, мы выпили вместе бутылку вина и... ну, я не знаю.
- Что? Одно потянуло за другое, так надо понимать?
- Не кричи.
- А я не кричу, - закричал я. - Но ты бросила меня из-за того, что я
тебя обманывал, и все это время носила в себе
чужого ребенка!
Рыдания стали громче; они перешли в животные всхлипы.
- А откуда ты знаешь, что он не мой? Мы же не предохранялись, помнишь?
- Я специально все подстроила, потому что знала, что беременна. Чтобы ты
не догадался. Тогда я еще считала тебя
хорошим отцом, а теперь уже слишком поздно.
- Но он может быть моим, - беспомощно взмолился я и перевел взгляд на
колыбельку, надеясь разглядеть в
ребенке свои черты. Их не было. Вообще-то, если б меня спросили, я бы ответил,
что Катерина однозначно зачала его с
сэром Уинстоном Черчиллем.
- Судя по датам, ребенок его. Я знаю. Можешь сделать анализ ДНК, если
сомневаешься, но до того времени тебе
придется верить мне на слово. Это не твой ребенок.
Катерина подняла голову; она смотрела на меня с вызовом и даже с
гордостью - а как же иначе, ведь только что она
вбила последний гвоздь в крышку от гроба нашего брака.
- А он знает? Я хочу сказать, ты сказала ему?
- Нет. У этого ребенка нет отца.
И она снова заплакала. Мне хотелось сказать: "Ладно, не надо плакать, все
не так плохо", - но, разумеется, все было
плохо, все было очень-очень плохо.
Я не знал, что делать. Казалось, в моем присутствии больше нет никакого
смысла. Я навестил женщину, которая не
желала больше быть моей женой и к тому же родила ребенка от другого мужчины.
Поэтому я выбрался за ширму, прошел
по коридору и покинул отделение. Проходившая мимо медсестра расплылась в
блаженной улыбке, - так обычно улыбаются
посетителям роддома, - но вряд ли я сумел ответить ей тем же. Не помню, чтобы я
выходил в дверь отделения, но,
наверное, так оно и было.
Все эти месяцы я наблюдал, как растет живот Катерины; подавал ей
салфетки, когда ее рвало по утрам; смотрел на
маленькое ультразвуковое фото зародыша; ходил вместе с ней на родительские
курсы; слушал, как толкается внутри нее
ребенок; с волнением ждал известия о рождении. И вот все эти переживания
оказались вмиг перечеркнуты. После того, как
Катерина ушла, я мечтал, что младенец свяжет нас снова. Но мечты эти рассыпались
в прах.
Я вызвал лифт, не зная, куда направлюсь, когда выйду из больницы; от
потрясения я чувствовал себя, точно
пьяный. Голова кружилась от сотни путаных и гневных мыслей. Она считает, что я
обидел ее; она ведет себя так, будто это
она - потерпевшая сторона, несчастная жертва бессердечного обмана; и все это
время внутри нее рос ребенок -
свидетельство измены самой крайней степени. Пребывая в мучительном смятении, я
возмущался открытием, что с нашим
соседом она сексом занялась, а со мной вечно отказывалась, - такое, во всяком
случае, у меня сложилось впечатление. И
дело ведь не в пагубной привычке - мы вовсе не трахались по три раза на дню,
когда я бывал дома; так что не скажешь,
будто в те дни, когда меня не было, ее сжигала сексуальная неудовлетворенность.
После рождения детей именно секс
задвинули в дальний ящик - у нее никогда не хватало сил. Она ведь сама говорила,
что когда тебя целый день лапают дети,
уже не хочется, чтобы муж, возвращаясь домой, тоже тебя лапал. Да, но у нее
достало сил, чтобы вступить в соитие с
мускулистым юнцом. Не удивительно, что мерзавец всегда был со мной любезен.
Прочистил мне раковину, сменил
предохранители, открутил вентиль; его не смущала никакая работа. Обрюхатить твою
жену? Нет проблем, Мики. Загляну,
когда тебя не будет.
Лифт не собирался приезжать, поэтому я вновь и вновь жал на кнопку,
прекрасно понимая, что от этого ничего не
изменится. Думала ли она о Милли и Альфи, обманывая мужа? Думала ли она, что
станет с ними, когда я узнаю о ночи
страсти? А, может, ночь была не одна, может, множество ночей, может, этот роман
длился несколько лет. Что, если он вовсе
не убрался в свою Германию, а поселился в Лондоне, и Катерина вместе с детьми
собирается переехать к нему. Вот оно -
узнав о моей двойной жизни, она получила повод, которого так давно ждала.
Поразмышляв над этой гипотезой, я пришел к выводу, что теория имеет
маленький изъян. Я сам отвез Клауса в
аэропорт, а он прислал мне благодарственную открытку из Мюнхена. К чему с таким
тщанием заметать следы? Да и
Катерина ведь рассказала мне об измене - хотя если б дело обстояло хуже, разве
стала бы она молчать?
Итак, Катерина однажды потрахалась с мальчишкой из соседнего дома. Можно
ли простить ее за это? Что хуже: ее
измена или мой долгий обман? Разве не оставлял я ее одну ночь за ночью? Обида
растаяла так же стремительно, как и
возникла. Словно лифт намеренно заставил меня ждать, позволяя подумать над
случившимся. Я представил, как мы с
Катериной и детьми в пижамах сидим, тесно прижавшись друг к другу у телевизора;
представил, как доверчиво смотрят на
меня Милли и Альфи. И я заплакал. Разве дети заслужили это? Как мы дошли до
такой жизни? "Простите меня, Милли и
Альфи". Все рухнуло, и слезы вырвались из меня, словно из прохудившейся трубы;
давление, распиравшее меня изнутри,
наконец пробило брешь. Я повернулся к доске объявлений, пытаясь взять себя в
руки. На доске висели фотографии -
крохотные недоношенные малыши, цеплявшиеся за жизнь в кислородных камерах, а
рядом - они же два года спустя,
здоровые и цветущие. И я снова заплакал. Я беспомощно рыдал, открыв шлюзы на
полную - пусть выльется все. За спиной
двери лифта открылись и закрылись. Взяв наконец себя в руки, я повернулся к
лифту и нажал кнопку.
В кабине стоял тощий старик в болтающейся мешком грязной пижаме. Он был
таким изможденным, что я бы
совсем не удивился, если б, оттолкнув меня, внутрь заскочила старуха с косой -
выкрикивая, что она и так припозднилась.
Трясущееся тело старца удерживал специальный каркас, усеянная пятнами кожа туго
обтягивала скулы.
- Вы заходите или нет? - спросил старик.
Через несколько лет мой отец будет выглядеть вот так же - одиноким и
больным. Одна дурацкая интрижка в
тридцать с лишним лет, и после - вся жизнь в поисках любви.
- Так вы заходите или нет? - повторил старик. - Не могу я весь день
ждать.
Он еще и спешит?
- Простите! - сказал я, повернулся и ушел прочь.
Кровать Катерины по-прежнему загораживала зеленая занавеска.
- У него есть, - сказал я, оказавшись рядом.
Катерина недоуменно посмотрела на меня. Глаза у нее все еще были красные.
- Что?
- Ты сказала, что у этого мальчика нет отца. Но у него есть отец. Я.
Катерина приподняла брови, что я воспринял как знак продолжать.
- Это брат Милли и Альфи, так почему я не могу быть и его отцом? Его
родила женщина, которую я люблю. Я не
бывал дома ради двух собственных детей, но теперь всегда буду дома ради этого,
третьего. Обещаю, Катерина. Позволь мне
выполнять не только приятную, но и тяжелую работу. Я знаю, каково детям, когда
их оставляет отец. Разреши мне стать
ему отцом, позволь доказать, что я способен быть хорошим отцом для Альфи и
Милли.
Санитар отдернул занавеску, чтобы поставить поднос с едой.
- Простите, вы не могли бы дать нам минутку? - И я задернул занавеску. -
Катерина, я буду дома, когда тебе скучно;
буду с тобой, когда тебе все надоест и захочется поплакаться; я буду рядом,
когда тебе понадобится сочувствие, а не только
советы. Я буду дома, когда ты станешь с ума сходить от беспокойства за ребенка,
и даже если сам я решу, что причин для
беспокойства нет, я никуда не уйду и стану слушать тебя. Я буду играть с ним в
бесконечные игры и делать вид, что мне
нравится разбрасывать по полу пластмассовые фигурки. Я буду дома, даже когда не
останется никаких дел. Мы просто
будем вместе, потому что раньше я не понимал, что время, проведенное вместе с
семьей ценно само по себе, и отныне я
всегда стану планировать часы для ничегонеделания. Теперь я все понял и сумею
исправиться.
Катерина молча смотрела на меня.
- Вы закончили? - спросил санитар через занавеску.
- Да, спасибо, - сказал я и забрал у него поднос.
- Это мясное карри.
- Мясное карри. Замечательно. Ее любимое.
Лицо Катерины не изменилось. Я ждал.
- Не хочу, - наконец сказала она.
Я ощутил внутри себя пустоту.
- Но, Катерина, ты должна дать нам еще один шанс.
- Я не об этом. Не хочу мяса. Ты не посмотришь, есть у них салат или чтонибудь
в этом роде?
- Одну минуту. Сначала разберемся с предыдущим вопросом. Ты собираешься
воспитывать мальчика одна, или мы
будем делать это вместе?
- Ты можешь меня простить? - медленно сказала она. - Вот так, просто?
- Ну, вообще-то я надеялся заключить сделку. Найдется хотя бы маленький
проступок, который можешь мне
простить ты?
Впервые после нашего расставания я увидел ее улыбку. Лишь блеклое подобие
прежней улыбки, но, подобно,
слабому всплеску на кардиограмме, тень эта свидетельствовала - жизнь еще
теплится там, где я ее уже похоронил.
- Но ты не сможешь забыть, что это не твой ребенок.
- И что с того? Ты ведь права - меня никогда не было дома. А теперь не
будет и Клауса - так почему ты должна
опять оставаться одна?
- Ты и правда готов воспитать чужого ребенка, как своего собственного?
- Малыш никогда не узнает, что он наполовину немец. А как тебе нравится
имя Карл-Хайнц Адамс? Звучит, да?
И Катерина опять улыбнулась - на сей раз по-настоящему.
- Майкл, ты должен осознать, что даже если мы попробуем снова, отношения
наши все равно не станут прежними.
Я не смогу, как прежде, полностью доверять тебе. Что-то ушло навсегда.
Я кивнул, с волнением гадая, на какую сторону ляжет монета.
- Ты был эгоистичен, инфантилен, лжив, невнимателен, равнодушен и
зациклен только на себе.
Я попробовал вычленить несправедливый эпитет, но не смог. И откуда в ее
словаре столько слов? И почему вечно
приходится спорить с помощью слов? В таких спорах у меня нет ни единого шанса на
победу. Вот если б мы ругались
нотами, аккордами и мелодиями, я мог бы и зацепиться.
- Но, - продолжала Катерина, - но если ты готов меня простить, то,
возможно, у нас есть, на чем строить наши
отношения. Можешь ли ты обещать, что отныне и всегда будешь честен и впредь
прекратишь страдать своим дурацким
солипсизмом.
- Я... я не знаю.
У нее вытянулось лицо. Неверный ответ.
- Ну если ты не уверен, тогда будущего у нас нет.
- Нет-нет, - забормотал я. - Просто я не знаю, что такое "солипсизм".
Конечно, я мог бы притвориться, будто знаю,
и сказать "да", но ведь теперь я говорю только правду.
- Это означает, что ты должен прекратить думать, будто ты - единственный
человек во всей этой трехнутой
вселенной.
- А... ну это я понимаю. Но я же не мог обещать не страдать солипсизмом,
когда это слово звучит как название
желудочной инфекции.
- Ты должен осознать, что дети значат для тебя больше, чем ты сам.
- Ну, так оно и есть, Катерина, клянусь. Все трое. Но ты... больше всего
для меня значишь ты. Я тебя люблю.
Потеряв тебя, я это понял, а то, что ты забралась в постель с Клаусом, лишь
подтверждает, насколько покинутой ты себя
чувствовала. Давай начнем все сначала. Пожалуйста, Катерина, пожалуйста, возьми
меня назад.
Катерина ответила не сразу.
- Но лишь с испытательным сроком.
А потом она раскинула руки, и я притиснул ее к себе крепко-крепко, словно
Катерина тонула, а я вытащил ее из
пучины.
- Спасибо, что простил, - сказала Катерина, прижимаясь ко мне. - Я
должна была убедиться, что ты на это
способен. Если ты действительно готов растить сына Клауса, как своего
собственного, то достоин второй попытки. - Она
притянула меня еще ближе, крепко обхватив за затылок.
Я поморщился от боли, но не упомянул, что ударился головой о кислородные
баллоны, когда Катерина стукнула
меня. Ведь все хорошо. Мы снова вместе. Мы снова семья.
- Я тоже тебя прощаю, пусть и остался один крупный недостаток, к которому
я никак не привыкну.
- Что ты имеешь в виду? - тревожно спросил я, отстраняясь.
Катерина посмотрела мне прямо в глаза.
- Майкл, если ты на самом деле поверил в эту чушь, будто я спала с
Клаусом и родила от него ребенка, то ты
гораздо больший болван, чем я думала.
Из телевизора донесся взрыв закадрового хохота.
Глава двенадцатая
Лучше для мужчины нет
- Объявляю вас мужем и женой! - провозгласил молодой викарий, и прихожане
зааплодировали.
Женщины постарше в причудливых шляпках обменялись одобрительными
улыбками, и даже священник
присоединился к общему веселью, желая показать, что церковь - вовсе не
обязательно серьезная скука. Я хлопал как мог,
учитывая, что у меня на руках девятимесячный ребенок. Шум возбудил младенца, и
он упоенно хихикал, восторженно
дергал ножками и размахивал ручками, демонстрируя свое одобрение. Катерина
подняла Альфи, чтобы он мог видеть, как
жених и невеста целуются - несколько более страстно, чем принято. Ведь священник
сказал: "Теперь вы можете поцеловать
невесту", а не "Теперь вы можете заснуть язык в горло невесте и стиснуть ей
правую сиську".
Приглашение на свадьбу стало настоящим потрясением: на мой мобильный
телефон пришло сообщение от
человека, которого я не видел несколько месяцев. Джим женился на Кейт. Человек,
с которым я жил, женился на девушке, с
которой я чуть не переспал. Возможно, мне следовало сообщить об этом служителям,
спросившим на входе в церковь, с
чьей я стороны: жениха или невесты. Пусть бы сами решали. Но привыкнув к мысли
об этом союзе, я порадовался за обоих.
Они были идеальной парой: она много зарабатывала и много работала, а он много
тратил и не работал совсем. Есть что-то
безнадежно романтичное в свадьбах: невольно думаешь, что уж эта пара будет
счастлива вечно. Даже когда Генрих VIII
женился в шестой раз, собравшиеся, наверное, думали: "Ах, наконец-то истинная
любовь, и он ведь твердо обещал не
рубить ей голову". Но глядя, как Джим и Кейт идут по проходу, я думал, сколь
микроскопическое представление имеют они
о тех проблемах, что их ждут.
Состояние моего собственного брака за последние девять месяцев медленно
улучшалось. Мы воспитывали малыша
по имени Генри; по неведомой причине имена наших детей повторяли имена сироток
из викторианской исторической
драмы. У Генри были голубые глаза и светлые волосы. Ни у меня, ни у Катерины нет
и намека на белёсость, но памятуя о ее
выходке в родильной палате, я предпочел воздержаться от выяснения, кто же всетаки
отец ребенка. События,
сопровождавшие его рождение, со временем расплылись туманным пятном. Радость от
мысли, что это все-таки мой сын,
смешалась с гневом на Катерину - зачем она пропустила меня через эмоциональную
мясорубку. Где-то в глубине души я
даже был разочарован, что она оказалась не такой двуличной, как я, и роль
единственного отрицательного персонажа так и
осталась за мной. Многие годы я наблюдал, как Катерина дурачит людей и
выкручивается из безнадежных водевильных
ситуаций, но все равно оказался неподготовленным к ловушке, которую подстроила
она для меня в день рождения Генри. Я
поинтересовался у Катерины, что она стала бы делать, не вернись я и не согласись
стать отцом ребенка, которого считал
сыном Клауса. Катерина ответила, что тогда переехала бы к настоящему отцу Милли
и Альфи. Я смеялся долго, громко и
малоубедительно.
Теперь Генри превратился в счастливого младенца, смеялся без всякой
видимой причины, будил нас по ночам,
заливаясь горючими слезами, которые быстро сменялись смехом, как только мама с
папой брали его на руки. Младенцы не
знают меры в чувствах и расходуют их на всю катушку. С такими эмоциями им больше
не доведется встретиться - до тех
пор, пока не обзаведутся собственными младенцами. Во время свадебной церемонии
Генри вел себя идеально, а звуки,
которые он издавал во время псалма "Стань паломником" были не такими фальшивыми,
как те, что производили
родственники жениха, стоявшие впереди нас. На свадебном приеме Генри заснул в
блестящем рюкзаке из синего нейлона,
который плохо сочетался со взятым напрокат смокингом. Он пускал мне на спину
слюни, и для всех женщин я вдруг стал
самым обаятельным и привлекательным, а прочие мужики ощутили себя жалкими
оборванцами, потому что их костюм не
довершался ребенком, слюнявящим воротник.
Мы довольно быстро сошлись на имени Генри. Его предложил я, а когда
изложил свои доводы Катерине, она с
радостью согласилась. Я позвонил отцу, тот взял трубку и сказал: "Генри Адамс
слушает". Я сказал, что звоню из больницы,
потому что мы с Катериной снова вместе, и она только что родила мальчика,
которого я хочу назвать его именем. Отец
какое-то время молчал, потом сказал:
- Это хорошая мысль, потому что у меня где-то лежат бирки с именем Генри
Адамс, и я мог бы их вам дать.
Мне хотелось заорать: "Папа, я только что сказал, что назвал сына в честь
тебя. При чем тут какие-то чертовы
бирки?"
- Здорово, - сказал я. - Большое спасибо.
Мы с Катериной прожили у отца несколько недель, прежде чем сумели снять
себе жилье. Она вычистила
отцовскую кладовую и утверждает, что когда крикнула: "Война окончена!", из-за
банок с консервированным черносливом
вывалилось несколько пакетиков яичного порошка, пролежавших там с 1945 года.
Хотя мы и были благодарны папе, но
вскоре отчаянно захотели собственное жилище, где отопление не шпарит на полную
мощь, телевизор не надрывается, а
детям не советуют поиграть на оживленном шоссе. Я решил никогда больше не
покупать дом в кредит, но отныне многое в
нашей жизни должно было измениться. В конечном итоге, мы сняли в Арчуэе дом с
четырьмя спальнями, а студию я
устроил на чердаке. В нашу первую ночь на новом месте мы долго смотрели на
спящих детей, а потом я сказал Катерине:
- Мне достаточно и троих, Катерина. Я знаю, что ты хочешь четверых, но
мне кажется, нам пора остановиться.
И, помолчав, она просто сказала:
- Ладно.
Мы спустились на кухню, я стал готовить на ночь бутылочки с детской
смесью и вдруг осознал, что Катерина даже
не посмотрела на меня, когда я забыл выровнять ножом отмеренную кучку смеси.
Просто сидела за столом и листала
журнал. Наконец-то она позволила мне действовать так, как я считаю нужным.
Однажды мы поспорили, Катерина стала
бурчать, что я все делаю неправильно, и я отважился заявить:
- Нельзя иметь все, Катерина. Нельзя, чтобы мужчина выполнял домашнюю
работу, да еще и так, как хочется тебе.
Венчальная служба подошла к концу, и мы вывели детей из церкви на
солнышко, где я несмело посоветовал Милли
не использовать надгробия в качестве полосы препятствий. Неподалеку стояли мои
бывшие соседи по квартире, которые не
знали, что я был отцом на протяжении всего нашего сожительства. Они с изумлением
смотрели на меня, мы направились к
ним, и меня переполняла гордость. Я представил детям, с которыми мне довелось
жить, своих собственных детей. Милли и
Альфи вежливо поздоровались, а я сумел сдержать удивление и сделал вид, будто
такое поведение для них - норма. В тот
день все казалось идеальным. Светило солнце, рекой текло шампанское, и ни на
одной из женщин не было такого же
платья, что и на Катерине. Она искренне переживала, как бы этого не случилось.
Ее беспокойство было мне настолько
непонятным, что, наверное, оно и есть лучшее доказательство полного и
фундаментального различия между полами. Все
мужчины были в смокингах, но я же не заливаюсь слезами, видя, что все до единого
пришли в том же костюме, что и я.
Я представил жену Джиму, Полу и Саймону. Джима сразило то, что я столько
времени хранил при себе свой
маленький секрет. С Катериной он вел себя очаровательно, одаривал ее
комплиментами, смешил, а если учесть, что он был
женихом, а потому и так находился в центре внимания, то я забеспокоился, как бы
Катерина не увлеклась им всерьез.
Пол пришел со своим приятелем, и тот держался со мной довольно холодно,
будто я представлял угрозу его
роману. Что касается самого Пола, то, по-моему, он счел жену и трех детей лишним
доказательством моей
гомосексуальности: на что только не решаются некоторые слабые личности, чтобы
скрыть свою истинную природу. Правда,
теперь Пол выглядел умиротворенным: когда невеста разрезала торт, мне
показалось, что он больше не задается вопросом,
кто будет мыть нож.
Саймон по-прежнему был одиноким девственником. Однако на приеме он
разговорился с разведенной матерью
Кейт. Та выпила слишком много шампанского, и у нее был номер в гостинице, ну а
дальше одно потянуло другое...
Кейт выглядела великолепно. Я подошел представить ей Катерину, искренне
надеясь, что они друг другу
понравятся. Но случилось ужасное: они друг другу понравились даже слишком. И тут
же принялись трепаться, и Катерина
вскоре уже спрашивала, когда они придут к нам на ужин. А я пытался поймать ее
взгляд, чтобы предупреждающе покачать
головой. Дело в том, что Кейт всегда будет мне нравиться. И я вовсе не желал
превратиться в одного из тех жирных
стариканов, что после пьяной вечеринки слишком нежно лобызают на прощание подруг
своей жены.
- Замечательная свадьба, - сказала Катерина. - И вы - чудесная пара.
- Спасибо, - улыбнулась Кейт.
- Не волнуйся, Майкл рассказал мне про тот вечер в бассейне.
Так оно и было - я решил быть честным во всем.
- Она очень красивая, - сказала Катерина позже. - Просто поразительно,
что ты находишь ее не слишком
привлекательной.
Ну ладно, честным - практически во всем.
Прием продолжался, и вскоре меня уговорили сыграть на прекрасном
"Стейнвее"; я без всякого уважения
набросился на полированные клавиши и с нарочитой небрежностью замолотил бугивуги.
Танцплощадка тут же
заполнилась народом, Милли и Альфи возбужденно отплясывали безумную джигу. Одна
мелодия плавно переходила в
другую, а публика улюлюкала, хлопала и орала. А когда им понадобилась передышка,
ко мне на колени забралась Милли и
попросила разрешения сыграть мелодию, которой я ее научил. Толпа замерла в
ожидании. А моя ангелоподо
Закладка в соц.сетях
