Жанр: Драма
Лучше для мужчины нет
...на случившееся - когда я запер гараж и поблагодарил ее.
Миссис Конрой грустно посмотрела на
меня, ободряюще улыбнулась и сказала:
- О-ох, вам не поздоровилось.
И вот я брел по Верхней Кэмден-стрит, сжимая в руках те жалкие остатки
вещей, что не поместились в гараже
миссис Конрой. И вдруг поймал себя на том, что с повышенным интересом
разглядываю пластмассовые безделушки в
витринах благотворительных лавок. Я миновал галереи игровых автоматов - название
"Куча удовольствия", судя по
постным серым рожам внутри, выглядело некоторым преувеличением. Агентства
недвижимости рекламировали семейные
гнездышки со всеми удобствами, строительные общества предлагали в полплевка
получить заем на жилье.
О невыплаченном кредите Катерина знала из моего письма к отцу, но я все
равно поднял эту тему в те томительные
и беспросветные часы, что мы проводили у качелей на промозглом ветру. Когда я
говорил о пустяках, Катерина отвечала
односложно, и чтобы растопить лед, я завел беседу о грядущей потере дома.
- По-моему, банк собирается изъять наш дом, - объявил я.
Разумеется, я не рассчитывал, что Катерина упадет ко мне в объятия, но
ничего лучше для дружеской беседы я не
нашел. Катерина посмотрела на меня и отвернулась.
- После развода все равно бы пришлось его продать, - равнодушно заметила
она, словно мы обо всем уже
договорились.
Она впервые упомянула о разводе, но поскольку цели своей я достиг -
завязал-таки разговор, - то преисполнился
оптимизма.
- Я все равно не смогу туда вернуться, - продолжала Катерина. - Там мне
будет слишком одиноко.
Она вполне расчетливо ковырнула ножом в моей разверстой ране. Пусть
теперь ей не хотелось быть со мной, но
несчастной сделал ее я, потому что не был с ней прежде. Но меня утешила реакция
Катерины - похоже, ее вовсе не ужаснула
перспектива лишиться дома. Я не мог отделаться от чувства, что потеря жилища не
повысила наших шансов
воссоединиться. Но, наверное, все дело в том, что эти шансы и так болтались в
районе нулевой отметки.
Пока я бесцельно бродил по главной улице нашего района, меня посетила
счастливая мысль. Ведь отсутствие
крыши над головой - превосходный повод предстать перед Катериной и попробовать
спровоцировать у нее приступ
жалости. Интересно, как она отреагирует? "Ну, если станешь бездомным, так уж и
быть, давай ко мне..." Скажи она такое, я
бы, наверное, запомнил. "У меня только односпальная кровать, милый, что ж, так
уютно лежать прижавшись друг к другу".
Нет, такого тоже не припоминаю.
О том, чтобы поехать к отцу, не могло быть и речи. Во-первых, он жил в
Борнмуте, а, во-вторых, по причине
непомерной мужской гордыни мы не разговаривали с тех пор, как отец удалился из
моей кухни. Да и в любом случае, если я
появлюсь у его двери и поведаю, что отдал свои ключи в банк, отец лишь
обеспокоится, не забыл ли я пристегнуть к ключам
кольцо с ярлычком. Конечно, можно было двинуть в мою балхамскую берлогу. Но с
тех пор как я оттуда съехал, там много
чего переменилось.
Моника рассталась с Джимом. Тот выждал приличествующее количество часов и
пригласил на свидание ее лучшую
подругу Кейт. Через несколько недель Джим переселился в ее квартиру в Холландпарке,
где имелась все необходимое для
работы над диссертацией - правда, "Воздушные гонки-2" немного глючили. Пол,
наконец, перестал таиться и перебрался к
своему приятелю в Брайтон. Этот приятель работал вышибалой в ночном клубе, а по
совместительству трудился в конторе
по набору в армию. А Саймон нашел себе новых компаньонов - трех молодых женщин,
но стоило ему похвастаться своими
любимыми сайтами, как те мигом сменили в доме все замки, а вещи Саймона
вышвырнули за порог.
Прошло-то всего месяца два - и вот уже мы все покинули нашу нору. Новости
мне рассказал Саймон - позвонил на
мобильный. Он все еще переживал по поводу своего насильственного выдворения и
предполагал, что девицами двигала
какая-то иная причина. Саймон признался, что как-то раз тайком взял у них
немного арахисового масла. Наверное, поэтому
они и решили от него избавиться.
Так что моя холостяцкая берлога тоже отпадала. Я отчаянно пытался
вспомнить хоть какое-нибудь место, куда мог
пойти. Перебрал всех прежних приятелей, но связь с ними я потерял давным-давно.
В день рождения первого ребенка
можешь перелистать записную книжку и спокойно вырвать оттуда имена всех друзей,
которые еще не обзавелись детьми.
Тем самым избавишь себя от чувства неловкости и бессмысленных рождественских
открыток. Разумеется, у нас с
Катериной имелся широкий круг общения, но он состоял исключительно из ее подруг
и прилагающихся к ним мужей.
Связи с университетскими однокашниками я тоже растерял. Нет-нет, я не винил в
том Катерину, она никогда не
отговаривала меня от встреч с прежними приятелями - я сам по доброй воле отошел
в тень, позволил ей составлять
расписание нашей светской жизни. Понятное дело, Катерине не пришло в голову
включить в него встречи с моими старыми
друзьями. Но ни к одной семейной паре я не мог зайти, не испытывая смущения. Они
и раньше провоцировали у меня
чувство неполноценности со своим хрусталем, итальянским хлебом и коллекцией
бутылок с оливковым маслом на
кухонной полке.
И потому в конце дня, проведенного в бесцельном хождении, я обнаружил,
что звоню Хьюго Гаррисону - набиться
к нему на ночку-другую, пока жизнь не устаканится. Мне не особо улыбалось
посвящать коллегу по работе, более того -
основного работодателя, - в свое стесненное финансовое положение, но Хьюго
отличался полной бесчувственностью: его
интересовали лишь темы, связанные с подвигами Хьюго Гаррисона. Так что
расспросами утруждать себя он не стал. Хьюго
с энтузиазмом пригласил меня к себе - будет, кого изводить своими рассказами.
В городе у него имелась фешенебельные апартаменты на крыше многоэтажного
здания рядом с мостом Альберта.
Оттуда открывался вид на весь Лондон, так что Хьюго мог взирать на мир сверху
вниз. Когда-то это был муниципальный
дом, но муниципалитет благополучно избавился от жильцов на том основании, что
они упорно голосовали за лейбористов.
Дом обнесли прочной оградой с электрическими воротами, утыкали забор
телекамерами, которые бдительно следили за
подозрительными лицами - например, теми, кто не уезжал из Лондона на выходные.
Жена Хьюго обитала за городом -
вместе с лошадьми, - а дети влачили жизнь в закрытой школе-интернате, и по
будням Хьюго наслаждался свободой в своих
роскошных апартаментах. Его образ жизни не сильно отличался от того, что прежде
вел и я - с той лишь разницей, что
поведение Хьюго полностью соответствовало общественной морали. Вот только Хьюго
обожал шиковать. С чужими
людьми он мог сойтись как угодно близко, но семейство свое предпочитал держать
на расстоянии.
За проявленное ко мне милосердие я должен был расплатиться ролью
благодарного слушателя. И чем больше
Хьюго болтал, тем больше я понимал, зачем он обзавелся этой квартирой. Я
встречал зануд-гольфистов и занудбриджистов,
но впервые мне попался зануда - сексуальный маньяк. Хьюго
повествовал о своих сексуальных подвигах с
таким видом, точно я был его сообщником в здоровых мужских забавах. А статус
брошенного отца и мужа придавал мне
мученичества - в глазах Хьюго я был героической жертвой войны полов. Хьюго
усердно спаивал меня, а когда на
мерцающий внизу город спустились сумерки, он надумал взбодрить меня рассказом о
том, как по-скотски ведет себя с
любимой женой. Мне вдруг захотелось узнать, что же Хьюго на самом деле думает о
своей жене, и я задал наводящий
вопрос.
- Да она хорошая мамаша и все такое, - признал Хьюго. - Вечно отправляет
в интернат посылки. Но понимаешь,
она жирная. Серьезное упущение.
- С ее стороны?
- Нет-нет, с этим она ничего поделать не может, - великодушно признал
Хьюго. - Серьезное упущение с моей
стороны. Понимаешь, поначалу мне дико нравилась, что у нее такие мощные буфера.
И на тот случай, если я не пойму, о чем речь, Хьюго изобразил размер
буферов и показал, в каком именно месте
человеческого тела они находятся.
- Нельзя жениться на девушке с огромными буферами, Майкл. Когда мой
старший сын начал встречаться с
девчонками, я дал ему всего один совет. Я сказал: "Навсегда запомни, сынок.
Большие сиськи в двадцать, толстая жена - в
сорок".
- Очень тонко, - беспомощно съязвил я. - Он наверняка отблагодарит тебя
впоследствии.
Хьюго наполнил мой стакан и затрындел об упитанности своей жены с таким
видом, словно это какое-то
непоправимое уродство, которое делает невозможным сексуальные отношения с ней и
позволяет ходить налево, когда ему
заблагорассудится. А судя по всему, такое случалось сплошь и рядом. Например, он
искренне гордился, что соблазнил одну
актриску, которая мечтала получить роль в одной выгодной рекламе. Фантастическое
достижение, Хьюго. До чего ж ты
хитер!
Хьюго тем временем рассказывал, как его жена приехала в Лондон, а он
должен был ее встретить с билетами на
оперу. Вместо этого бедная женщина весь вечер проторчала возле "Колизея", пока
Хьюго трахался в отеле с юным
дарованием. И что хуже того...
- Я знал, что моя мадам станет обрывать мне мобильник, поэтому включил
виброзвонок. Ну вот, трахаю я, значит,
эту похотливую сучонку, черт, не могу вспомнить ее имя, и вдруг трубка начинает
подпрыгивать на тумбочке. Посмотрел я
на номер, ну, ясен перец, - Миранда.
- О, господи. Отвратительное, наверное, чувство?
- Что? Нет, я ведь по части секса настоящий профи. Моя пьяная сучонка
развеселилась, а я, не будь дурак, сунул
вибрирующую трубку прямо туда.
- Что ты сделал?
- Ну да, так и сделал. Девчонка зашлась от хохота и кончила прямо на
телефон. Можешь себе представить? Моя
жена обрывает телефон, чтобы узнать, где меня черти носят, и слышит в трубке
лишь длинные гудки. И не просекает
дурочка, что чем дольше она ждет, тем ближе подводит мою красотку к сексуальному
пику!
- Хьюго, это непристойно.
- Еще как! Моя жена устроила оргазм моей любовнице! - И Хьюго
оглушительно загоготал, опрокинул в себя
бокал и, хлопнув меня по спине, спросил: - Еще бокальчик, Майкл?
Когда он вернулся из кухни, я спросил, как девушка сыграла в рекламе.
Хьюго посмотрел на меня так, словно я
свихнулся:
- Господи, Майкл. Да я послал ее куда подальше!
Хьюго продолжал в мельчайших подробностях описывать свои сексуальные
похождения с десятками безымянных
женщин, но чем больше любовниц он перечислял, тем более одиноким выглядел. Кто
его знает - может, все до единой
истории Хьюго просто выдумал, а на мне обкатывал свои фантазии. Я лишь однажды
стал свидетелем его невероятного
таланта соблазнять - когда он отправился к сомнительной проститутке в Сохо. Как
ни странно, но о той победе Хьюго даже
не заикнулся. Слушая его, я испытывал нарастающую неловкость. Он явно заманивал
меня, пытаясь добиться моего
одобрения. Ведь я тоже обманывал жену, и Хьюго посвящал меня в члены клуба
женоненавистников. Но я-то был совсем
другой. Я не был ханжой и ничего не имел против секса, но Хьюго с таким
презрением говорил о соблазненных женщинах,
что у меня во рту чувствовался тот же неприятный привкус, что наверняка
чувствовали и они.
- Один раз живем, Майкл, - сказал Хьюго. - Это же такая тоска - до конца
жизни раз в неделю трахать Миранду.
Он налил мне вина и спросил, нет ли у меня каких-либо мыслей по поводу
"Рекламной классики". И внезапно я
осознал кое-что с кристальной ясностью.
- Я не стану браться за этот проект.
- Это еще почему?
Я попытался объяснить. До этого Хьюго говорил, что ему нужен сборник
классической музыки безо всех этих
нудных кусков, и сейчас я сказал, что без нудных кусков не обойтись, потому что
именно они делают запоминающиеся
куски запоминающимися.
- Жизнь состоит из нудных проигрышей! - сказал я несколько громче
обычного.
Я попытался внушить Хьюго, что вокальный финал бетховенской Девятой
симфонии выглядит таким волнующим
и мощным только благодаря музыке, которую слушал весь предыдущий час, благодаря
желанию выслушать все целиком.
Виолончели и контрабасы ведут тебя к финалу, отвергая всякое отклонение от
основной темы, и мало-помалу в их звуках
проступает мелодия "Оды к радости", которая до этого сквозила лишь у деревянных
духовых инструментов. Вот почему,
вырвавшись на свободу, она приобретает невиданную мощь, и только потому
вокальная кульминация "Оды" считается
одним из величайших достижений в истории музыки.
На это Хьюго ответил:
- Ладно, обойдемся без Девятой Бетховена; вместо нее вставим тот кусок из
Моцарта, что был в рекламе йогурта.
И снова я стал объяснить, что нельзя вырывать из музыки отдельные куски.
Искусство не бывает без контекста, как
и жизнь. Теперь-то я это понимал.
Мои причудливые принципы поставили Хьюго в тупик, и вскоре он снова завел
песню о своих изменах. Тут я встал
и заявил:
- Вообще-то, Хьюго мне пора отчаливать. Хочу навестить еще кое-кого, там
и заночую.
И не успел я опомниться, как уже разглядывал себя в зеркале лифта,
недоумевая, как мог променять теплую
постель в роскошных апартаментах незнамо на что.
- Спокойной ночи, сэр, - сказал швейцар в форме, распахивая дверь.
Вот из таких величественных дверей и полагается бездомным горемыкам
выходить на темные лондонские улицы.
Вскоре мне попался псевдоирландский паб, и я завернул в него. Сел в
уголке и стал медленно, но методично
нагружаться. Я прекрасно сознавал свое безответственное поведение - позже я даже
купил в винной лавке бутылку виски,
хотя терпеть не могу виски. Катерина обвинила меня в тяге к саморазрушению, и
вот я сидел в каком-то пабе, лишенный
семьи и друзей, которые могли бы приютить меня, и предавался жалости к самому
себе. И словно усугубляя мое унижение,
музыкальный автомат заиграл песню, которую я узнал с первой же ноты, хотя прошло
уже много лет.
- Что эт-то за м-музыка? - спросил я заплетающимся языком у барменши,
сгребавшей с моего стола пустые
стаканы.
- "Детектор лжи", - ответила она со протяжно-звонким австралийским
говором, который мало вязался с
пластмассовым трилистником на стене"Трилистник - символ Ирландии".
- "Дет-тектор лжи"... Н-неужто тот самый чертов "Детектор лжи"? Они ч-что
ж-же, з-знамениты, д-да?
- Шутите? Да это главный хит.
- "Д-детектор лжи"! Н-но эт-то же дрянь! Они и-иг... иг-грали у нас на
разог-греве в Г-г... Г-годалминге. Боже, мне
даж-же при-ишлось од-должить им свой усилок.
Барменша с неуверенной улыбкой хотела спросить, что такое усилок, но
передумала. Кто-то снова завел ту же
песню, и я счел это знаком - пора уматывать. Бумажник мой был свободен от груза
банкнот, но в нем нашелся клочок, на
котором я накарябал новый адрес Саймона в Клапаме. Я запихнул бумажку в карман и
побрел на юг.
До Клапама две мили вороньего лёта и мили четыре пьяных кренделей. И к
тому времени, когда я добрел до места,
клочок с адресом куда-то сгинул. Я стоял во мраке Клапамского парка и в десятый
раз ощупывал карманы. Я дважды
проверил, не завалилась ли бумажка за манжеты на брюках, и оба раза обнаруживал,
что на моих брюках нет манжет. Что
было делать? Машины, разрезая тьму фарами, огибали парк - этот островок
безопасности посреди Лондона. Я упал на
скамейку. Я был пьян, я был изможден. Я смирился с судьбой и переместил тело в
горизонтальное положение. Где-то вдали
надрывалась сигнализация. Я сунул под голову сумку, поплотнее завернулся в
пальто и закрыл глаза. Я даже позволил себе
легкомысленно улыбнуться. С последней почтой пришел ежегодник из университета,
где я учился. Я по привычке открыл
его тогда на разделе "Где они теперь?" Теперь я смело мог заполнить свою графу:
"Вот я, напившись до чертиков, сплю на
скамейке в Клапамском парке".
Несмотря на ветер и доносившийся со стороны пруда насмешливый гогот диких
уток, заснул я довольно быстро.
Всегда легко отключаюсь, если много выпью; именно поэтому меня уволили, когда я
подрабатывал гидом, сопровождая
пенсионеров к морю. Но посреди ночи алкоголь и изморось разбудили меня - гнусное
ощущение: я чувствовал себя мокрым
и обезвоженным одновременно. Когда просыпаешься в непривычном месте, какую-то
долю секунды обычно крутишь
головой, пытаясь понять, куда тебя занесло. Я сразу догадался, что лежу не на
своей кровати у себя дома. И не в роскошной
постели Хьюго, от которой я презрительно отказался. Когда до меня дошло, что
дрожь и немота в суставах объясняются
отдыхом на парковой скамейке, я впал в такую ошеломляющую депрессию, что мне
захотелось немедленно броситься под
первый попавшийся транспорт. Но неподалеку маячила лишь тележка молочника, я бы
только ушиб ногу, кинувшись под
нее, а у меня не было никакого желания пополнять список своих несчастий еще
одной строкой.
В предрассветные часы мой охваченный депрессией разум снова занялся
самокопанием. Мне хотелось только
одного: любви и уважения Катерины. Хотелось удостовериться, что женщина, которую
я люблю, тоже меня любит. В моей
эгоцентричной вселенной Катерина представлялась планетой, вращающейся вокруг
солнца - то есть, меня. До рождения
детей это заблуждение было терпимым, но затем физика рухнула. Я не смог с этим
смириться, я по-прежнему пытался
поместить себя в центр жизни. Если за завтраком Катерина срывалась не по моей
вине, я делал все, чтобы к обеду она
сорвалась из-за меня. Я перехватывал ее раздражение и старался, чтобы оно
относилось ко мне. Возможно, именно так
рассуждают все мужчины. Возможно, на следующий день после того, как миссис
Тэтчер потеряла работу премьерминистра,
мистер Тэтчер с обидой заметил: "Не знаю, чем я сегодня так раздражаю
тебя".
Холодный и голодный, я смотрел на проносившиеся мимо машины. Их
становилось все больше - Лондон
просыпался, водители спешили все сильнее. В тусклом мерцании светофора я
разглядел, что к ограде на другой стороне
улицы что-то прицеплено. Рядом с велосипедной рамой поник букетик увядших
гвоздик - маленький букетик гаражных
цветов, бурых и безжизненных. Так обычно помечают место гибели человека. Мимо,
не притормозив у памятного места,
пронеслась еще одна машина и устремилась дальше - наверное, как и тот роковой
автомобиль, которому обязан этот
жалкий, увядший мемориал. Летом здесь паркуются фургоны с мороженым. Уж не
ребенок ли перебегал через дорогу,
купить мороженого? И не посмотрел по сторонам - совсем, как Милли, когда она
увидела на мостовой перышко и кинулась
к нему, а я так остервенело закричал на нее, что она испуганно расплакалась.
Прежде она никогда не видела, чтобы я так
сердился на нее, но разозлился я, конечно, на себя - за то, что выпустил ее
руку.
Воспаленный разум принялся мусолить страшную тему. А что, если Милли
сбила машина? Что, если мне тоже
придется привязывать дешевые гвоздики к ограде? "Не думай об этом, Майкл. Выкинь
из головы". Но я ничего не мог с
собой поделать. Я в деталях рисовал смерть Милли, шаг за шагом выписывая
картину, творя до дрожи правдоподобный
сценарий ее гибели.
Вот я в саду перед домом поливаю цветы в ящиках, дверь приоткрыта, потому
что я не взял ключ. Я не вижу, как в
щель прошмыгнула кошка. Не вижу, как следом выскакивает Милли. Кошка уже на
тротуаре, и Милли хватает ее за хвост.
Кошке игра не нравится, и она кидается через дорогу, а Милли бросается следом,
выскакивает из-за припаркованных машин
на проезжую часть. А там большой белый фургон, на приборной доске которого лежит
газета "Сан"; водитель слушает по
радио "Богемскую рапсодию"; звучит гитарное соло, во время которого он всегда
подбавляет газу. Глухой стук, визг и
громкий хлопок - переднее колесо переезжает через Милли, а затем через нее
переезжает и заднее колесо; все происходит
очень быстро и одновременно словно в замедленной съемке; и вот Милли лежит на
дороге позади фургона; она совершенно
недвижна - это просто тело, маленькое, переломанное, бесполезное тело; я сам
надел на нее ботиночки сегодня утром, мы
вместе выбрали это платье; а теперь водитель стоит у тротуара, и, матерясь
последними словами, твердит, что он не
виноват; он бледен, его трясет; а встречный "БМВ" раздраженно сигналит, потому
что мудацкий фургон перегородил
дорогу; и вот фургон отъезжает к тротуару, а радио все поет и поет о том, что на
самом деле ничто не важно в этом мире; и
наконец звучит финальный гонг и все кончено - жизнь Милли длилась всего три
года.
Еще одна пара фар высвечивает высохшие бурые цветы, и я прихожу в себя.
Моя антиутопия - столь живая и яркая,
что я хочу немедленно увидеть Милли, взять ее на руки, крепко прижать к себе и
не отпускать долго-долго. Но я не могу. И
не потому, что я потерял Милли из-за проклятого белого фургона, а потому что
случилась другая, не столь очевидная
катастрофа: наш брак распался. Разумеется, это не то же самое, и с Милли будет
все в порядке - не сомневаюсь, Катерина
хорошо ее воспитает; но Милли не будет любить меня так, как люблю ее я; она не
станет беспокоиться обо мне. Для нее
такой исход гораздо лучше, чем гибель под колесами строительного фургона, но ято
все равно потерял дочь - мы не станем
жить вместе, она никогда не узнает меня по-настоящему. Произошла ужасная
катастрофа, и я ее потерял.
Как это случилось? Где начинается цепочка всех этих событий? С того дня,
когда я впервые обманул Катерину -
отключил мобильник, увидев на экране номер домашнего телефона? Неужели это и
есть та кошка, что шмыгнула из дома в
приоткрытую дверь?
А затем настала минута, когда Катерина спросила меня, работал ли я всю
ночь напролет. А я, вместо того, чтобы
сказать, что работал до десяти и слишком устал, чтобы ехать домой и ночью
возиться с детьми, лишь потупил взгляд,
кивнул и солгал умолчанием - с тем же успехом мог бы отвернуться от Милли, чтобы
не видеть опасности, которая ей
грозит. А дальше я лгал все легче и легче, лгал себе, будто Катерина счастлива,
и уже вполне намеренно избегал их с Милли
- кошка метнулась к проезжей части. А потом кошка побежала через дорогу, и Милли
не смогла ее поймать, и вот - бац! -
две мои жизни столкнулись. И Катерина плачет, плачет, плачет, и все кончено, и
ничего нельзя поправить. Я потерял семью
точно так же, как отец потерял меня. Он тоже потерпел катастрофу. Его роман стал
катастрофой. Отец научил меня
переходить через дорогу, потому что не хотел меня потерять; он научил не
выбегать на мостовую за футбольным мячом, но
не видел, какой опасности подвергает меня, выпивая с девушкой, с которой
познакомился на работе. Он просто не подумал,
что увлекся и побежал за хорошенько девушкой, подобно тому, как ребенок бежит за
мячом или кошкой, и вот - бац! -
потерял сына, брак распался, и мы все потерпели крушение.
Предрассветную тьму взрезали синие всполохи полицейского автомобиля - не
включая сирену, он пронесся сквозь
зимнюю ночь. Ну почему полиция не спешит спасать рушащиеся браки? Почему к моему
отцу не примчались полицейские
и не сказали: "Это очень опасно, сэр, ребенок может получить душевную травму".
Неужели я обречен повторить его путь?
В наше последнее с Катериной свидание у качелей я снова сказал, что
вернулся домой еще до того, как она меня
оставила. И кажется, она на мгновение засомневалась, словно хотела поверить мне.
И я добавил, что страшно зол на отца за
то, что тот показал письмо своей подружке.
- Зачем он это сделал? - вопросил я. - Зачем он показал Джоселин сугубо
личное письмо?
- Потому что гордился тобой, - спокойно ответила Катерина.
И внезапно мне многое стало понятно. Как только Катерина произнесла эти
слова, мне открылась истина. Папа
показал своей подружке мою исповедь, потому что обрадовался письму - он гордился
им. Ведь прежде я ни разу не посылал
ему даже открытки; да и звонил нечасто, а к нему в гости в Борнмут наведывался и
того реже. И содержание письма не
имело никакого значения. Если бы я написал, что граблю пенсионеров и трачу
награбленное на наркотики, папа все равно
размахивал бы письмом и кричал: "Глядите, глядите, письмо от моего сына!"
Я и только я виноват в том, что отец показал письмо любовнице. Я и только
я виноват, что письмо оказалось у
Катерины. Старшее поколение я избегал так же, как избегал младшее. Поэтому
злосчастное письмо важно даже не тем, что
поведало оно отцу или Катерине, а тем, что оно поведало мне самому. Я узнал, что
для Катерины мой обман - настоящая
драма, а мой отец все эти годы отчаянно нуждался хотя бы в крохе внимания.
Над парком занимался рассвет - и в моем мозгу занимался рассвет. До меня
наконец-то дошло. Загадка
разрешилась. Надо просто проводить время с теми, кого любишь, вот и все. Не надо
переделывать их; не надо раздражаться,
когда они ведут себя не так, как тебе хочется, - просто терпи скуку, и рутину,
и несдержанность близких, просто будь с
ними. На их условиях. Слушай их рассказы о машинах, купленных в Бельгии; слушай
о прогулках с другими мамашами;
слушай о чем угодно - только слушай. Запасись терпением и будь рядом. И нет
разницы, идет ли речь о пожилом родителе
или маленьком ребенке. Просто находись с ними рядом, и тогда все будут
счастливы, даже ты сам - в конце концов.
Мне хотелось увидеть Катерину, поделиться с ней этим откровением, сказать
ей, что я понял, как все исправить.
Мне хотелось находиться рядом с ней, скучать рядом с ней. В слабом утреннем
свете я сел, чувствуя тошноту и
головокружение. Обычно похмелье громко требует, чтобы я немедленно вышел на
свежий воздух, но сейчас недостатка в
свежем воздухе не было. Я закрыл глаза, прижал пальцы к вискам и начал мягко
растирать круговыми движениями, словно
был хоть крошечный шанс нейтрализовать бутылку вина, несколько пинт крепкого
пива и бутылочку виски.
- Выглядишь так себе, приятель.
Если я выглядел примерно так же, как чувствовал себя, то странно, что
кто-то осмелился подойти ко мне ближе,
чем на сто ярдов. Рядом на скамейке сидел бродяга. Обычный вонючий бродяга с
большой банкой пива в руке и коростой на
подбородке. Единственное отступление от традиций - он был валлийцем. Пьянчугшотландцев
я встречал во множестве.
Пьянчуги-ирландцы клубятся у станции метро "Кэмден". Но чтобы бездомным
алкоголиком был валлиец
...Закладка в соц.сетях
