Жанр: Драма
Лучше для мужчины нет
...я, и мне захотелось вырвать у этого
малого гитару и разбить ее об его тупую
башку. Но я не стал так делать, потому что не люблю прибегать к насилию. Кроме
того, моя выходка наверняка испортила
бы пикник, и, помимо всего прочего, гитара разлетелась бы на кусочки, потому что
парень прав: гитара - полное дерьмо.
Я попытался не замечать Дирка, но вскоре он оказался в центре внимания -
несколько девушек затеяли пение под
его весьма вольную интерпретацию "Чудесной стены". Девушки скорее напоминали
детей фон Трапп, чем Лайама
Галлахера"Фон Трапп - семейный хор выходцев из Австрии, эмигрировавших в 1938
году в США, история которого легла в
основу голливудского фильма "Звуки музыки". Лайам Галлахер - солист рок-группы
"Оазис", пик популярности которой
пришелся на середину 90-х годов", но и позер Дирк был им под стать - он отчаянно
фальшивил. Больше я не мог
сдерживаться.
- Вообще-то мне кажется, что здесь больше подходит ми-минорный
септаккорд, - осторожно подсказал я.
Тут Дирк соизволил посмотреть на меня. Он еще раз картинно затянулся
сигаретой и поморщился, прикрыв один
глаз, словно его благородный табак смешали с крепчайшей ямайской дрянью.
- Не думаю, приятель, - ответил он.
- Да, там Em7, G, Dsus4, A7sus4.
Дирк дотумкал, что я понимаю, о чем говорю, но не отступать же перед
лицом восхищенных женщин. В стаде
появился новый олень-самец, который претендует на его место. Дирк сделал паузу и
заиграл другую песню - наверняка
разучивал ее много лет.
- Только не это, - простонала одна из девушек. - Только не эта чертова
"Лестница в небо""Знаменитая песня "Лед
Зеппелин"". Куда делся "Оазис"?
- Я могу попробовать, если желаете, - галантно предложил я и получил
восторженное согласие.
Парню ничего не оставалось, как протянуть мне гитару, и теперь целая
толпа собралась посмотреть, получится ли у
меня лучше.
- Кейт, ты не против, если я сыграю на твоей гитаре?
Она кивнула, публика застыла в напряженном ожидании, пока я с нарочитой
неспешностью подстраивал гитару.
Пауза. И вот я сыграл начальные аккорды "Чудесной стены", сильно и уверенно
дергая нейлоновые струны, чтобы извлечь
звук получше. От лица Дирка отлила кровь, когда я без перерыва перешел к
"Пассажиру", "Рок-н-ролльному самоубийству",
а вдогонку сыграл приличный кусок из "Второго концерта для гитары" Родриго. К
тому времени, когда я закончил,
отовсюду неслись приветственные возгласы, аплодисменты и крики "бис!", а
девушки, судя по их виду, явно жаждали
узнать, не соглашусь ли я стать отцом их детей.
- Совсем неплохая гитара, Кейт, - солгал я, вручая ей инструмент.
Если бы вся жизнь была такой же легкой. Когда Дирк закурил очередную
сигарету, он держал ее нормально.
Задание выполнено, подумал я.
Я очаровал всех этих женщин потому, что вкладывал в музыку чувство. Если
дать мне в руки гитару или посадить
перед клавишами, я запросто могу сказать: "Я так влюблен" или "Я так несчастен".
А вот слова такие мне не давались.
Теперь надо было постараться не выдать и своих чувств, которые сводились к
одному - самодовольству. Я только что
защитил честь гитары Кейт, денек чудесный, а бутерброды с яйцом и майонезом -
свежайшие. В общем, жизнь прекрасна.
Если отрешиться от временных финансовых трудностей, моя двойная жизнь
представляла собой хорошо смазанную
машину. У меня есть жена, но я сохранил независимость; есть работа, которой я
занимаюсь, когда хочу; чудесные дети, с
которыми я вожусь; и, наконец, у меня имеется личная берлога, и я могу уделять
себе столько времени, сколько захочу.
Я расслабился, зашел на несколько ярдов в лес и оросил дерево. От солнца
и пива у меня кружилась голова; я
слегка покачнулся, застегивая ширинку. И тут увидел Милли, бегущую под горку.
Моя дочурка Милли, которой нет еще и
трех лет, блуждала в чаще в каких-то сорока футах от меня. В Клапамском парке.
Одна!
Милли выглядела такой счастливой, что я сдержался и не окликнул ее. Но
сколько я ни оглядывался, матери ее так
и не заметил. С растущим недоумением я смотрел, как Милли шагает по тропинке,
собирая листья и радостно напевая. Нас
словно разделяло полупрозрачное зеркало: я смотрел на свою дочь и не узнавал ее.
Они прежде никогда не пела этой
песенки. Милли просто была еще одним ребенком, гуляющим в парке. Но также - моей
дочерью. Похожее чувство
отстраненности я испытал во время УЗИ нашего третьего ребенка - я видел свое
дитя, но не мог установить с ним связь. Вот
и сейчас Милли казалась далекой и нереальной.
Почему с ней нет Катерины? Я спрятался за куст, чтобы понаблюдать за
Милли, не обнаруживая себя. С одной
стороны, мне хотелось подбежать к ней и крепко обнять, но это было слишком
рискованно. Должно быть, она потерялась. Я
просто буду следить за ней издалека, пока Катерина не найдет ее, а потом
незаметно скроюсь. Я не мог выдать свое
присутствие, так что выбора у меня не оставалось. Но когда Милли оказалась
рядом, я, сам не знаю почему, вдруг выпалил:
- Милли!
- Папа! - обрадовалась она.
Милли не особенно удивилась, обнаружив отца в кустах, что несколько
озадачило меня, но паника и недоумение
быстро отступили - я искренне обрадовался встрече с дочерью. Милли подбежала ко
мне, и я подхватил ее на руки. Она
обняла меня, и это было так чудесно, вот только я понятия не имел, что же делать
дальше.
- А где мама?
- Она, она, она, она... Мама, мама...
Ну давай же, Милли, выкладывай.
- Она... она там.
И Милли махнула рукой на концертную эстраду, видневшуюся за деревьями в
добрых ста ярдах. И тут я услышал,
как Катерина зовет Милли. В ее голосе отчетливо звучал страх. Выхода не было.
Катерина потеряла Милли. Я нашел. А
всего час назад я сказал Катерине, что тружусь в Манчестере. Сердце мое выбивало
allegro forte, и я забормотал:
- О, господи, Милли, что же мне делать, что же делать...
- Зеленая птичка, - ответила она, показывая на дерево.
И она была права. Позади меня по стволу дерева взбирался зеленый дятел.
Представляете себе? Посреди Лондона!
Никогда прежде я не видел зеленого дятла.
- Милли! Где ты? - кричала в отчаянии мать, приближаясь к нам.
Я поставил Милли на землю и показал на Катерину.
- Гляди, Милли, вон мамочка. Беги к ней. Скажи, что ты видела человека,
похожего на папу.
Я отпустил ее, и она через поляну кинулась к матери. Я слышал, как Милли
кричит на бегу:
- Мама! Папа сказал, что я видела человека, похожего на папу.
Я увидел момент, когда Катерина заметила Милли. За долю секунды выражение
ужаса на ее лице сменилось
невыразимым облегчением, которое почти сразу перешло в гнев. Катерина сердилась
на Милли, но в глубине души я знал,
что она злится на себя. Одна рука у нее была занята Альфи, а вторую она вытянула
навстречу Милли. Вот Катерина схватила
нашу дочь и разрыдалась. Она кричала на Милли, которая явно пыталась донести до
матери какую-то мысль, но та
благополучно потонула в гневе, объятиях и слезах. Катерина ничего не видела и не
слышала. Так что я мог чувствовать себя
в безопасности.
Все еще прячась в кустах, я смотрел, как Катерина собирается уходить. Что
она вообще здесь делает? От дома
далеко, и Катерина никогда не перебирается на южный берег Темзы. Я знал, что
сборы детей - весьма трудоемкое занятие.
Катерина попыталась привязать Альфи к двухместной прогулочной коляске, но тот
верещал, вырывался и изгибал спину,
требуя взять его на руки. Милли, расстроенная нагоняем, тоже ревела. Катерина
достала из коляски сумку и посадила
вместо нее Милли. Когда Катерина вешала сумку на ручки коляски, Милли закатила
истерику, она вопила и тянулась к
матери, ревнуя к младшему брату, которого несут на руках.
Катерина вытащила Милли из коляски, под весом сумки коляска накренилась и
картинно опрокинулась. Сумка
ударилась об асфальт, послышался звон разбитого стекла. Наверное, бутылка с
"аквалибре", подумал я. Вонючий дынный
напиток, который Катерина регулярно покупает. Название этой дряни означает
"свободная вода", а стоит она целое
состояние. Дорогостоящая пакость потекла из сумки на землю. Я смотрел, как
Катерина, не выпуская детей, присела на
корточки и попыталась вытряхнуть бутылку из сумки, пока жидкость не испортила
остальное барахло. Раздалось проклятье.
Я увидел кровь. Катерина хотела поставить Милли на землю, но та, будучи
ребенком, не достигшим трех лет, и не подумала
мыслить рационально; вместо этого Милли с удвоенной силой вцепилась в мать.
Катерина сердито оттолкнула нашу дочь,
та повалилась на траву и закричала. С каждым новым поворотом в сюжете я понимал,
что предвижу ход событий, но не в
силах его изменить. Все равно что наблюдать за столкновением машин в
видеоподборке, посвященной дорожным
происшествиям. Мне отчаянно хотелось броситься к ним и помочь, но разве я мог
так поступить? Разве мог я внезапно
появиться посреди Клапамского парка - спустя всего час после того, как я
сообщил, что нахожусь в Манчестере?
- Присматриваешься к здешним няням? - хмыкнул позади меня голос.
Это был Дирк - он все еще досадовал, что его переиграли на дешевой гитаре
из клееной фанеры.
- Да нет, просто наблюдаю за женщиной, которая пытается управиться с
двумя маленькими детьми. Она вообще-то
их мать. Э-э... я так думаю.
- Господи, и зачем только люди заводят детей? - вздохнул Дирк, глядя на
самозабвенно дрыгавшую ногами Милли.
Я осознал, что согласно киваю, и устыдился того, как непринужденно предал
своих детей.
- Ты только взгляни на это вопящее отродье. Я считаю, людям нельзя
позволять заводить детей, если они не умеют
с ними управляться.
Внезапно я вскипел. Да что он понимает?
- Она не виновата! - сказал я с яростью. - С двухлетками всегда нелегко.
- Только послушай, как она орет на бедную девчонку. Не удивительно, что
та вопит в ответ.
- Так она, наверное, совсем потеряла голову. От недосыпа и всего
остального.
- Да, похоже, мать-одиночка, - вынес вердикт Дирк и двинул обратно.
Теперь Катерина сидела на земле и плакала. Она выглядела совершенно
опустошенной. Никогда прежде я не видел
ее такой обескураженной. Из руки течет кровь, дети рыдают. А поскольку дело
происходит в Лондоне, то люди проходят
мимо, словно Катерина - наркоманка или алкоголичка. Неужели никто не подойдет к
ней помочь?
- С тобой все в порядке, Катерина? - спросил я.
Она подняла глаза и от изумления даже прекратила рыдать.
- А ты откуда взялся?
Поскольку ответа на этот вопрос у меня не было, то лучше всего его просто
игнорировать.
- Что у тебя с рукой?
- Да так, порезалась.
- Тогда понятно, откуда на асфальте кровь. - Я обмотал ее пальцы своим
носовым платком. Катерина таращилась на
меня так, словно я в одном лице был доброй феей и рыцарем в сверкающих доспехах.
- Идиотка, я вижу, что порезалась.
Чем ты занималась?
- Пыталась достать из сумки битое стекло.
- Вот и говори после этого о несчастных случаях.
Катерина улыбнулась, и я понадеялся, что момент, когда она могла еще раз
спросить, что я вообще здесь делаю,
миновал.
- Мы с папой видели зеленую птичку, - услужливо сказала Милли.
- Боже, она все никак не может забыть. Мы видели зеленого дятла месяца
два назад. - Я завязал на платке узел. -
Пойдем выпьем кофе, а Милли угостим хрустящей картошкой.
Катерина вытерла глаза, размазав тушь по щекам.
- Боже, Майкл, я так рада тебя видеть. Я потеряла Милли. Это было ужасно.
Она отошла от эстрады, пока я
переодевала Альфи, я побежала искать ее за кафе, но она, наверное, ушла в другую
сторону... Я так испугалась. А потом
опрокинулась коляска, разбилась бутылка, я порезала руку, дети вопили, и я не
знала, за что хвататься...
- Хорошо, забудь про кофе, но как насчет стаканчика вина?
- А как же малыш?
- Разумно... ему тоже перепадет.
Я посадил Милли на плечи, и мы направились прочь от пикника. Если бы
двухместная коляска была чуточку шире,
я бы привязал Катерину рядом с Альфи и всю дорогу вез ее. Мы выбрали столик во
внутреннем дворике паба. Альфи
упоенно сосал из бутылочки, я потягивал пиво, а Катерина залпом влила себя вино.
Казалось, все идет отлично - по крайней
мере, на данный момент.
- Так почему ты сказал, что сейчас в Манчестере? - внезапно спросила
Катерина.
Хоть я и положил в рот всего одну хрустящую картофельную пластинку, но
сделал вид, будто у меня рот набит до
отказа, и ответить я никак не могу.
- В Манчестере? - сказал я наконец. - О чем ты говоришь?
- Ты сказал, что находишься в Манчестере.
Повисла пауза. Я смотрел на Катерину так, словно она совершенно выжила из
ума, но недоумение на моей
физиономии сменилось выражением внезапного озарения.
- Нет-нет-нет. На Манчестерской улице. Я сказал, что нахожусь на
Манчестерской улице. Это в Вест-энде.
Катерина выглядела смущенной.
- Но ты же сказал, что на Пикадилли.
- На площади Пикадилли.
Катерина рассмеялась над собственной глупостью.
- А я-то подумала, что тебя опять занесло на Север.
Мы добродушно посмеялись над этой путаницей, и я облегченно вздохнул,
порадовавшись, что Катерина забыла,
что Манчестерская улица находился в доброй паре миль от площади Пикадилли.
Прежде чем она успела задуматься над
этим, я сменил тему.
- А ты что делаешь на этой стороне реки? Неужели не боялась, что тебя
остановят на мосту пограничники.
- Мы поехали смотреть новый дом Сьюзен и Пирса в Стокуэлле, но их не
оказалось дома, поэтому мы решили
немного прогуляться по Клапамскому парку. Правда, Милли?
- Мы с папой видели зеленую птичку.
- Да, хорошо, Милли. Ты уже говорила, - перебил я. - Возьми лучше еще
один пакетик с картошкой.
- А ты? - спросила меня Катерина.
- Ну, покончив с делами на Манчестерской улице, я сел на метро, чтобы
доехать до своей студии, но вдруг надумал
пройтись по парку. И тут увидел вас. Совпадение, да?
- Да, только давай не будем говорить моей сестре. Она наверняка запишет
это совпадение на счет какой-нибудь
психической энергии.
- А что, неплохая мысль. Я скажу, что завернул в парк, потому что ощутил
испускаемые тобой отрицательные
флюиды. Конца объяснениям мы после этого не услышим.
Катерина захохотала, но в смехе отчетливо сквозили истерические нотки.
Катерина пила второй бокал вина, Милли
поедала третий пакетик хрустящего картофеля, а Катерина все больше походила на
ту жену, которую я знал; от срыва у
концертной эстрады не осталось и следа. Но тут в дело вмешался алкоголь, и из
Катерины словно воздух выпустили - у нее
не осталось сил даже на смех. Я вызвался поменять Милли подгузник, и мое
предложение вызвало короткую улыбку. Я
положил Милли на коврик для переодевания и принялся расстегивать ее мешковатые
розовые штанишки.
- Майкл? - зловеще сказала Катерина.
- Что?
- Я недовольна.
- Что, прости?
- Я недовольна.
- Что, недостаточно сухое? Я просил принести сухое белое вино.
- Своей жизнью. Я недовольна своей жизнью.
- Что значит - ты недовольна? Разумеется, ты довольна.
- Нет. Я чувствовала себя виноватой из-за своего недовольства, поэтому
никогда не говорила, но это так нервирует.
Словно что-то упускаешь, но не можешь понять, что именно.
- Ты просто выпила, Катерина. Ты устала и немного пьяна, и тебе вдруг
пришло в голову, что ты недовольна своей
жизнью, но поверь мне, я мало знаю более довольных людей. Ты еще скажи, что не
можешь справиться с детьми.
- Я не могу справиться с детьми.
- Перестань, Катерина, это не смешно. Милли, прекрати ерзать!
- Я не шучу.
- Ты справляешься с детьми. Превосходно справляешься. Милли, лежи
спокойно.
Катерина пожала плечами. Сгорбившись над Милли, я поднял взгляд.
- Возможно, иногда тебе и кажется, будто ты не справляешься с ними. Это
нормально. Кроме того, ты же любишь
сидеть с детьми одна.
- Нет, не люблю.
- Нет, любишь.
- Нет, не люблю.
- Ну, наверное, временами они несколько утомляют. Но, вообще говоря, ты
не любишь, когда я мешаюсь под
ногами.
- Нет, люблю.
- Нет, не любишь.
- Нет, люблю.
- Нет, не любишь.
- Нет, люблю.
- Да прекрати же, несносная девчонка.
- Это ты кому: мне или Милли?
Милли ожесточенно вертелась, и я никак не мог закрепить подгузник.
- Черт, зачем обязательно усложнять мне жизнь? - Выкрикнул я и добавил: -
Милли! - На всякий случай.
- Маму хочу.
- Мама устала и не может успеть все.
- Может, - возразила Катерина. - Умная мамочка может делать все и при
этом весь день улыбаться счастливой
улыбкой, тра-ля-ля.
- Катерина, ты пьяна.
- Не пьяна, а разъярена.
- Послушай, я понимаю, что у тебя выдался паршивый день, понимаю, что
дети могут и достать, но ты же вечно
повторяешь, что просто обожаешь сидеть с ними дома.
- Я молчала ради тебя, - сказала она. - Думала, что после напряженной
работы тебе меньше всего хочется слушать
мои стенания по поводу того, что я сижу дома с детьми.
- Ты повторяешься.
- Но это же правда.
- Нет.
- Правда. Плохо, что мне полнедели приходится управляться одной. Иногда
мне кажется, будто я тружусь уже
целый день, а потом смотрю на кухонные часы, а они показывают десять часов утра,
и я думаю: "До того времени, как их
укладывать спать, осталось еще девять часов".
- Ты так говоришь, потому что сейчас чувствуешь себя несчастной. Но я-то
знаю, как здорово ты справляешься,
когда меня нет.
- Нет, не справляюсь.
- Говорю же, справляешься. Я точно знаю.
- Откуда ты знаешь? Как ты можешь знать, когда тебя нет дома?
- Ну, э-э... потому что я знаю тебя, вот откуда. Ты очень хорошая мать.
- А раньше ты говорил, что я очень хорошая актриса.
- Ты и сейчас очень хорошая актриса.
- Уж наверное, если ты веришь всему тому вздору, который я несу, когда ты
переступаешь порог.
Тут я не нашелся что ответить. Милли предприняла очередную попытку
вырваться на волю, и я не выдержал:
- РАДИ БОГА, ПРЕКРАТИ, МИЛЛИ. НЕСНОСНАЯ, НЕСНОСНАЯ ДЕВЧОНКА! ТЫ МЕНЯ
ДОСТАЛА,
МИЛЛИ!
Катерина сказала, что им пора возвращаться домой, а мне - в студию,
браться за работу. Но на этот раз я не стал
ловить ее на слове. Некая игла проникла под мою слоновью кожу, и я почувствовал,
до чего Катерине хочется, чтобы я
изменил свои планы и поехал домой. Ей хотелось, чтобы я просто был рядом. Ей
требовалась моя моральная поддержка. А
еще ей требовалось, чтобы я сел за руль машины, потому что она напилась до
чертиков.
Мы покатили на ту сторону реки, и я рассказал Милли, что мост Альберта
построен из розовой сахарной глазури, и
под лучами майского солнца он действительно выглядел сахарным. Когда мы въехали
в Челси, все вокруг изменилось, и в
первую очередь - прохожие. Они так отличались от тех, что прогуливались по ту
сторону реки, в какой-то сотне ярдов. С
сумочками от "Москино" и в рубашках от Ральфа Лорана они с тем же успехом могли
носить одежду ярлыками наружу.
Нам предстояло проехать через богатейшие районы Лондона, прежде чем вынырнуть с
другой стороны и вновь оказаться
среди самых бедных слоев среднего класса.
Сорок минут спустя мы подъехали к нашей коробке из-под бижутерии в
Кентиш-тауне. Я налил Милли чаю,
который она, после трех пакетиков хрустящего картофеля, совершенно справедливо
проигнорировала. Не знаю, почему я
сразу не вылил его ради экономии времени. Потом сел рядом с ней, посадил Альфи
на колени, мы еще раз посмотрели
"Короля-льва" - как раз до того места, когда Симба исчезает по собственной воле,
чтобы вырасти и повстречать в лесу свою
утерянную любовь. Катерина налила себе еще выпить; и я порадовался, что она
больше не кормит грудью, иначе Альфи
наверняка скончался бы от алкогольного отравления. Мы не вспоминали наш недавний
разговор, но я поймал себя на том,
что чересчур громко вскрикиваю "ну разве они не прелесть?" каждый раз, когда
детки, например, швыряли на пол пищу.
Я накормил детей и убрал за ними, приготовил нам ужин и убрал за нами, я
выкупал детей и уложил их в постель,
я сложил игрушки и даже засунул в стиральную машину белье, но, казалось, ничто
не сможет вырвать из Катерины хотя бы
звука одобрения. Она просто валялась на диване и пялилась в потолок. Надо отдать
ей должное - она знала, когда следует
завязать с выпивкой. Когда опустеет бутылка. В конце концов, Катерина объявила,
что хочет пораньше лечь спать, и обняла
меня.
- Дело не в тебе, дело во мне, - многозначительно сказала она, а потом
так крепко стиснула меня, что едва не
сломала пару ребер.
Какое-то время я еще поотирался внизу, послушал в одиночестве любимую
музыку. Три раза прокрутил
битловскую "Ни для кого" - ощущение было такое, словно в моей голове вдруг
открылся лабиринт, в котором я заплутал.
Когда же причины игнорировать спальню иссякли, пришлось последовать примеру
Катерины. Но сначала я приготовил для
Альфи бутылочку детского питания, поставил ее рядом с микроволновкой и проверил,
как там дети. Милли в кровати не
обнаружилось - она уже заняла мое место подле Катерины, поэтому я, недолго
думая, забрался в детскую постель и натянул
на голову одеяло с изображением Барби. Ногой я спихнул с кровати мягкие игрушки
и замер, прислушиваясь к сопению
Альфи в соседней кроватке.
Прошел час, а я все не мог заснуть. Я взбивал подушку и расправлял
одеяло, но бессонница была вызвана вовсе не
физическим неудобствами. Перед моим мысленным взором раз за разом всплывала
картина: Катерина сидит на земле и
горько плачет. Это совершенно не соответствовало тому образу, который оставался
в моем мозгу, когда мы расставались. Не
зная, что я за ней наблюдаю, Катерина не скрывала своего бессилия. И теперь,
когда покровы сорваны, она больше не
притворялась.
"Словно что-то упускаешь, но не можешь понять, что именно", - сказала
она. Я попробовал убедить себя, что это
всего лишь депрессия, вызванная гормональными изменениями, но, конечно же, всё
обстояло гораздо сложнее, иначе я не
страдал бы бессонницей в два часа ночи. Еще час спустя в своей кроватке
завозился Альфи. Ему уже исполнился почти год,
и он просыпался, как правило, один раз за ночь. Хотя вероятность, что Катерина
очнется от своей винной комы, была
ничтожной, я все равно спустился на кухню и подогрел бутылочку, пока Альфи не
заплакал. Я глотнул детского корма,
чтобы проверить температуру, и тотчас выплюнул в раковину известковую болотистую
воду. Во рту остался отвратительный
привкус. Теперь нужно умудриться покормить Альфи, не разбудив его окончательно.
И вот мы сидели в полумраке, Альфи
жадно сосал бутылочку и вдруг открыл глаза, словно только что осознал нечто
очень важное. Он сосал и смотрел на меня, и
я осмелился нежно произнести: "Здравствуй, Альфи Адамс", - но он продолжал
сосать и смотреть. Он выглядел таким
доверчивым и невинным, таким зависимым от меня, что мне почудилось, будто я в
чем-то виноват перед ним. Глядя в его
большие голубые глаза, я на мгновение представил, что Альфи знает обо мне всю
правду, знает, почему его мать чувствует
себя брошенной. Он сурово смотрел на меня, словно говоря: "Что же ты делаешь,
отец?"
- Прости, Альфи, - прошептал я. - Прости.
И я был искренен.
Глава седьмая
Признак истинного мужчины
- Невозможно сохранять достоинство в яме, наполненной шарами. Если ты
лежишь на спине в зыбучем песке
разноцветных пластмассовых шаров, остается смириться с тем, что выглядишь
неуклюжим, тяжеловесным паяцем, потным
раненым моржом. Один твой дурацкий вид вызывает желание расстрелять тебя новой
порцией шариков. С твоего лица не
должна сходить особенная, этакая смешная, улыбка. Ты должен улыбаться, даже
когда незнакомый мальчишка с коротким
чубчиком пульнет тебе прямо в лоб шариком, который он еще и раздавил, чтобы
жизнь тебе не казалась медом. Точно так
же - и с родительскими обязанностями, лишающими тебя достоинства. Невозможно
сохранять надменную
невозмутимость, если твоего двухлетнего ребенка рвет шоколадным мороженым на пол
фирменного магазина мужской
одежды. Не существует изысканного способа подтереть ребенку задницу. Никогда не
верьте рекламе, уверяющей, будто
дети придают вам шарм. Это неправда. Нельзя выглядеть "энергичным человеком",
толкая перед собой двухместную
коляску с выдвижным пеленальным столиком. Отныне признак мужчины - не запах "Олд
Спайс" и не "форд-фокус",
отныне признак мужчины - способность поступиться самолюбием, яма с шарами и
грязная детская задница. Это
унизительно, но такова часть сделки.
Толпа будущих папаш потрясенно внимала мне. Несмотря на то, что у
Катерины это была уже третья беременность,
я обнаружил, что меня опять затащили на занятия для будущих родителей. И в тот
вечер папаш сослали в отдельную
комнату, чтобы мы могли обсудить, как изменится наша жизнь после рождения
ребенка.
- Еще одна вещь, о которой вас не предупредили! - продолжал я с пафосом
разгневанного радиослушателя,
дозвонившегося в ночной эфир. - Вас не предупредили о том, как рождение ребенка
отразится на вашем браке. Вы станете
крохоборами, начнете мелочно подсчитывать, кому из вас приходится хуже. Катерина
непременно спросит: "Ты
простерилизовал бутылочки?", - хотя раковина забита грязными. Конечно, она
знает ответ, но жаждет унизить меня
виноватым признанием. А я стану расписывать, как нелегко мне приходится с Альфи,
когда ее нет дома. Нет, не
расписывать - я стану откровенно лгать! Буду уверять, что у меня не было ни
минуты свободной, а Катерине придется
сочинить историю, будто Милли вытворяла в супермаркете невесть что. Вот в такой
мученический покер мы и станем
играть - я выслушаю рассказ о том, что за бедлам Милли устроила у кассы, и тут
же подниму ставку душераздирающей
историей о фонтанирующем поносе прямо в момент замены подгузника.
Будущие отцы слушали мое повествование с тем же рвением, с каким я
рассказывал. Ни один из них еще не был
отцом, и мужики взирали на меня как на немало повидавшего ветерана, вернувшегося
с передовой и под завязку набитого
жуткими байками.
- И, прежде всего, улетучится ваша молодость - за одну ночь. Раз - и
молодости нет. О, я пытался воссоздать свою
искусственно, - загадочно сказал я, - но ничего не вышло. Как только вы
взваливаете на себя ответственность за кого-то
очень юного, в одночасье становитесь очень старыми. Во-первых, вы выматываетесь
физически и психологически, и если
даже у вас находи
...Закладка в соц.сетях
