Жанр: Драма
Лучше для мужчины нет
... это самое главное.
Я хотел, чтобы они вернулись. Я так сильно хотел из возвращения, что
чувствовал себя разбитым и опустошенным.
Я побывал у родителей Катерины, умолял ее вернуться, но она заявила, что не
готова со мной говорить, потому что я
эгоистичный подонок, обманул ее доверие, а сейчас - половина четвертого ночи.
Поэтому на долгие недели единственным
светлым пятном в моей жизни стали встречи с детьми, на которые Катерина холодно
дала разрешение. Мы встречались раз
в неделю на продуваемой всеми ветрами детской площадке в Гайд-парке, и с
деревьев слетали последние листья. Мы молча
стояли, наблюдая за играющими детьми, и молчание было таким гнетущим, что время
от времени я вскрикивал: "Нет! Не
надо съезжать с большой горки, Милли", - а Катерина говорила: "Все в порядке,
Милли, если хочешь, можешь скатиться с
большой горки", - и хотя смотрела при этом на Милли, на самом деле, обращалась
ко мне. Предполагалось, что эти
несколько часов в неделю станут временем свободного общения с детьми, но я так и
не смог понять, о какой свободе идет
речь. Я проводил с ними напряженный, неловкий час, а затем понимал, что надо
возвращаться домой одному.
Я опять вел двойную жизнь. Проводил в одиночестве долгие дни, когда мог
делать все, что захочу. И дни эти
перемежались короткими мгновениями в компании жены и детей. У Катерины хватило
сообразительности отметить это
обстоятельство:
- Ты ведь этого хотел, не так ли? Изредка видеть нас, а все остальное
время жить в своей берлоге. Ты по-прежнему
видишься с детьми, играешь с ними, но ты избавлен от нудной и тяжелой работы.
Единственное отличие - теперь ты
можешь круглыми днями валяться на более широкой кровати.
- Это несправедливо, - возразил я и попытался объяснить себе, почему
несправедливо.
Если смотреть со стороны, то я действительно вел похожее существование,
но раньше-то я верил, что устроил себе
идеальную жизнь, отбирая самое лучшее из каждой половины; теперь же я был
глубоко несчастен. Половины моей жизни
больше не подчинялась мне, теперь не я щедро выделял себе время для отцовства,
но мне его выделяли. Власть перешла в
руки Катерины. Мой тайный аванпост сопротивления диктатуре детей пал, выданный
доносчиком. И меня отправили в
родительскую Сибирь, приговорив к одиночной ссылке с правом двухчасового
свидания раз в неделю.
Хотя свидания эти происходили по инициативе Катерины, она была так зла на
меня, что едва могла вынести, когда
я перехватывал ее взгляд. В первую встречу я попробовал поцеловать ее в щеку,
что оказалось серьезным просчетом.
Стоило мне наклониться, как она отшатнулась, точно ошпаренная; поцелуй пришелся
в ухо. Пришлось сделать вид, будто
так и задумывалось. Я пытался оправдаться, утверждая, что мое поведение не было
столь уж дурным, - я ведь мог вступить
в связь с другой женщиной, - но, к моему огорчению, Катерина объявила, что
предпочла бы измену с женщиной; тогда бы
можно было списать мое поведение на мужскую ненасытность.
Катерина выглядела усталой. Наверное, плохо спала, поскольку теперь ей
надо всегда находиться рядом с детьми.
Дети всегда рядом. Я тоже устал, я плохо спал - вдали от них. Живот Катерины уже
принял карикатурные размеры. Либо
она была чересчур беременной, либо уже родила и прятала под свитером резиновый
мяч. Мне хотелось потрогать живот,
пощупать его, поговорить о нем, но третий ребенок был еще менее досягаем, чем
двое других. Мне хотелось расспросить
Катерину, как она готовится к важному дню, но я боялся услышать ответ на вопрос,
где мне находиться во время родов. Она
скорее всего ответила бы: "В Канаде". Пока наш зародыш превращался в маленького
человека, - обзаводился глазами и
ушами, сердцем и легкими, кровеносными сосудами и нервными окончаниями, а также
прочими удивительными штуками,
что возникают словно сами по себе, - любовь его родителей таяла и умирала. Если
б только младенцы появлялись в момент
родительской страсти, а не девять месяцев спустя, когда любовь обратилась в
прах.
- Ну? Ты собираешься поиграть с детьми? - спросила Катерина.
- Ну, да.
И я попробовал стать самым непосредственным и забавным папой - насколько
такое вообще возможно под
инквизиторским оком матери, подумывающей о разводе. Милли опять забралась на
лесенку.
- Милли, я сейчас тебя поймаю! Хочешь?
- Нет.
- Тогда, может, покачать тебя на качелях?
- Нет.
- Поймал! - воскликнул я, весело стаскивая ее с лесенки. Нервозность
породила неловкость, и я то ли слишком
крепко схватил Милли, то ли дернул, но она вдруг заплакала.
- Что ты делаешь? - взвилась Катерина.
Она забрала Милли, прижала себе, прожигая меня ненавидящим взглядом.
Возможно, с Альфи повезет больше,
понадеялся я. Несколько недель назад он начал делать первые шаги - этого зрелища
я был лишен, - и уже уверенно топал,
лишь изредка шмякаясь на задницу. Альфи стоял у качелей и бросал в них маленькие
камешки. Чувствуя, что Катерина
наблюдает за мной, я присел рядом с ним на корточки и тоже швырнул камешек в
металлическую стойку. Альфи радовался,
когда камень звякал о металл. Ему не надоедало слушать этот лязг. Через пять
минут меня достало швырять камни, но он
так расстроился, что пришлось продолжить обстрел качелей. Изобразив на лице
многострадальную улыбку, я обернулся, но
Катерина и не подумала улыбнуться в ответ. Я продрог до костей, сидеть на
корточках было уже невмоготу, но и опуститься
на колени я не мог - слишком мокрой была земля, так что пришлось остаться в
скрюченном состоянии; с каждым
скрежещущим ударом камешка о стальную стойку кровь по капле отливала от моих
ног. Мне всегда хотелось знать, какие
именно действия позволяют завоевать доверие ребенка, а какие - банальная потеря
времени.
В конце концов, я не выдержал и шлепнулся на скамейку возле Катерины.
Надо все-таки поговорить о
случившемся. Катерина жила со своими безумными родителями, диктаторские замашки
которых достигли пика - сезон
охоты на мокриц уже закончился, и заняться им было нечем.
- Наверное, тебе непросто? Ну... жить с папой и мамой, когда у тебя дети
и заботы?
- Да.
- Как долго собираешься оставаться у них? Уже думала об этом?
- Нет.
- Может, вернешься домой?
- А куда переедешь ты?
Вот так - расколдовать ее мне не удалось.
- Никуда, буду помогать тебе. Я съехал с квартиры.
- Ну да, ведь теперь она тебе не нужна. Теперь, когда нас нет дома,
надобность в квартире отпала, правда?
Самым покорным и извиняющимся тоном я попытался внушить ей мысль, что
прежде не вполне был готов к
отцовству, но теперь привыкаю к нему. И тут ее психологическая дамба не
выдержала напора.
- А ты не думал, что и мне нелегко привыкнуть?! - спросила она яростным
свистящим шепотом. - Я бросила
работу, родила, а затем вдруг оказалось, что я целый день торчу дома одна с
плачущим ребенком. Ты не подумал, что для
меня огромное потрясение - внезапно стать уродливой, толстой, усталой и
плаксивой? Я пыталась кормить грудью орущего
ребенка, но из треснувших сосков сочилась кровь. И никого не было рядом, чтобы
сказать: "Все в порядке, ты все делаешь
правильно", - даже когда ребенок не хотел есть или спать, или беспрерывно
плакал несколько дней подряд. Мне очень
жаль, Майкл, что тебе такой кровью дается роль родителя. - Катерина уже плакала
от злости и бессилия. - Но я так и не
привыкла, потому что это, черт побери, невозможно! Я чувствовала себя
преступницей, мечтая о работе, и одновременно
проклинала себя за то, что поставила крест на карьере. И мне не с кем было об
этом поговорить, потому что всем остальным
бабам, что ходят с детьми в сквер, - по восемнадцать лет, и они говорят только
на этом треханом хорватском. Жаль, что
тебе не нравилось находиться в одном доме с женой, когда она проходила через ад,
но ладно, ничего страшного - ты ведь
всегда мог просто свалить из дома и шляться с дружками, ходить на вечеринки,
смотреть кино и выключать мобильник на
тот случай, если жене вздумается поплакаться тебе по телефону.
В такой подаче слова Катерины звучали вполне справедливо. Маясь в
одиночестве, я убил немало времени,
формулируя отточенные доводы - подобно тому, как индейцы наводят блеск на свои
изящные стрелы. И вот пришла
Катерина и, точно американская армия, пустила в ход тяжелую артиллерию и
разнесла меня в клочья. Но я все равно
высказал свои хилые аргументы. Уточнил, что единственное отличие моих поступков
от поступков других отцов состоит в
том, что я сознавал свои преступные действия.
- Что? Так ты сознательно обманывал меня?! И теперь думаешь, что это
делает тебе честь? Да другие мужики, даже
сбегая от семьи на работу, остаются частью единого целого. Они действуют заодно
со своими женами - она дома, он на
работе. Они вместе!
- Но ведь и я проводил время на работе. Но, знаешь, всем этим мужчинам
совсем не обязательно было ездить в
командировки, ходить вечером на обеды, а по выходным играть в гольф с клиентами.
Они так поступают, потому что
считают свои радости не менее важными, чем семейную жизнь.
Но мои слова лишь разозлили Катерину.
- Так, давай-ка разберемся! Ты все это проанализировал, но вместо того,
чтобы отличаться от таких ублюдочных
отцов, повел себя в десять раз хуже, да? Ты сбегал из дома намеренно, заранее
продумав план.
- Я думал, это укрепит наш брак.
Мои оправдания умирали, как только срывались с языка.
- Что ж, получилось у тебя здорово.
Катерина встала и объявила, что возвращается к маме. И тогда - то ли от
безнадежности, то ли от отчаяния - я
сказал:
- Тебе повезло, что у тебя есть мама.
Она с презрением оглянулась на меня. Я ненавидел себя за эти слова почти
так же сильно, как ненавидела меня за
них Катерина. Но когда она с детьми скрылись из виду, я подумал: "Ну что ж, если
мы оба считаем меня жалким червяком,
значит, у нас есть что-то общее. Быть может, на этом фундаменте и удастся что-то
построить".
После их ухода я еще какое-то время сидел на детской площадке. Подошла
молодая мамаша с двумя детьми и
посмотрела на меня так, будто я - растлитель малолетних, скрывающийся от
правосудия. Услышав, как она шепотом велит
детям не подходить ко мне, я встал и поплелся домой.
На крыльце валялся хорошо знакомый конверт. Не вскрывая, я сунул его к
остальным. Конверты стопкой
громоздились на столике в прихожей, словно накапливая улики против меня. Я и так
знал, что банк требует денег, но мне
казалось, я никогда не смогу их заработать, если прочту все те угрозы, которые,
по моим опасениям, таились внутри
конвертов. Я мог разобраться с долгами, лишь веря в себя, а потому все глубже и
глубже зарывался в музыку. Одно из
писем было заказным - напрасная трата денег. Я с удовольствием расписался в его
получении. Роспись вовсе не означала,
что я тут же вскрою письмо и прочту. Иногда мне пытались звонить, но как только
на экране определителя номера
загорался номер банка, я быстро включал автоответчик, после чего быстро
проматывал сообщение. Разъяренный голос не
столь пугающ, если прослушать его на большой скорости. Словно балабонит Дональд
Дак, нанюхавшийся клея.
В иные дни я сидел за клавишами и компьютером по тринадцать-четырнадцать
часов кряду, но зачастую результат
оказывался хуже, чем прежде, когда я трудился от силы часа два. В былые времена
я мог запросто утонуть, заблудиться в
музыке, но все изменилось, как только я задался такой целью. Оставалось месяца
два, чтобы подготовить "Рекламную
классику", и потому у меня появилась возможность создавать собственные
новаторские творения, коим сегодня стала
тринадцатисекундная мелодия, на которую должна была ложиться строчка:
""Маслость"! О, "Маслость"! По вкусу масло,
без жира - классно!"
Хм-м, думал я, наверное, им требуется тема масла. Жаль, что по закону в
нижней части экрана должен крупными
буквами гореть титр: "ЭТО НЕ МАСЛО", но это уже не моя проблема. Женщина в
агентстве сказала, что им требуется чтото
в духе песни Кена Додда "Счастье", но при этом нужно обойтись без нарушения
авторских прав. Так что либо придется
испортить мелодию, либо музыка окажется незаконной. Композицию следовало
закончить к шести часам. Я включил
клавиши.
Масло. Что вызывает мысли о нем?
Я попробовал на своем синтезаторе различные инструменты. Гобой, клавесин,
фагот; ничто даже отдаленно не
напоминало о масле. Впрочем, я сомневался, что эта "Маслость" тоже о нем
напоминает. Я послушал Кена Додда. По всей
видимости, песенку будут исполнять придурки, изображающие коров: по два на
каждую корову, один в роли головы, другой
- задницы. Пришлось сосредоточиться на образе коровы. Я никогда не притворялся,
будто моя работа имеет эпохальное
значения для судеб человечества, но когда сидишь на вращающемся стуле,
стараешься не думать о крушении собственного
брака и отчаянно пытаешься сосредоточиться на уродливой корове, орущей
"Маслость! О маслость!", твоя самооценка и
вовсе стремится к абсолютному нулю. И уровень адреналина в крови при этом отнюдь
не повышается, что должно
происходить, если занят действительно важным делом. Возьмем, к примеру,
акушерку, которая примет нашего третьего
ребенка. У нее нет иного выбора - только выбросить из головы все свои проблемы и
сосредоточиться на том, чтобы ребенок
родился целым и невредимым. Черт! Вот так всегда - секунды не прошло, а я уже
думаю о нашем следующем ребенке, а не
творю музыку, посвященною новому маргарину пониженной жирности.
Ах да, "Маслость". Так, сосредоточься, Майкл, сосредоточься. Масло. Я
несколько раз пропел вслух песню, которая
должна была служить прототипом. Неужели агентство специально подстроило, чтобы
заставить меня раз за разом выводить
слово "Счастье", когда я чувствую себя самым несчастным на свете? Я попробовал
спародировать мелодию, но не смог
выкинуть из головы оригинал. Сосредоточься. Майкл. Сосредоточься. Иногда, если
голова забита разными глупыми
мыслями, если игла в моем мозгу засорилась, я едва различаю мелодии. Сегодня
игла засорилась настолько, что только
шипела, скользя по винилу.
Трудно забыть о детях, когда они улыбаются с фотографий на каминной
полке, поэтому я встал и повернул снимки
лицом вниз. Отошел от камина, сел, посмотрел на полку и решил, что так
фотографии выглядят кошмарно - точно я отверг
своих детей. Поэтому я встал и снова развернул фото.
Хм-м. Масло? Я задумался. Масло. Да и вообще, имеет ли Катерина законное
право узурпировать наших детей?
Ведь я их отец. Понравилось бы ей, если б я увез детей, а потом заявил, что мне
осточертел наш брак и потому я оставляю
ее? Какое-то время я обдумывал это, потом взглянул на часы и обнаружил, что уже
четверть первого. На несколько часов я
выпал из работы, забыв и про масло, и про маслость. И даже если я внезапно
наткнусь на похожую мелодию, все равно
нужно ее записать и обработать, а потому успеть к шести часам невозможно. Ну так
вперед! Масло, масло. "Маслость".
"Маслость"! "Маслость"!!! "По вкусу масло, без жира - классно!" Я три раза
произнес вслух эти дебильные слова. Я
попытался снова и снова, делая ударения в разных местах. А потом встал и
отправился заваривать чай.
Теперь, когда шум поднимал только я, дом казался совсем другим. Я словно
увидел его в ином ракурсе. Правда,
немало времени я проводил, лежа на спине в прихожей или сидя на полу под
кухонным столом. Когда ты один, можно
вытворять и не такое. Я бродил из комнаты в комнату с чайником в руках, и
наконец решил выпить чай, сидя на верхней
ступени лестницы.
Кошка соблаговолила оставить свое любимое место среди мягких игрушек
Альфи и устроилась рядом на коврике.
Когда у нас в доме появилась кошка, выбирать имя мы поручили Милли. Затем
потратили полдня, чтобы Милли отказалась
от своего выбора, который она сделала без раздумий и колебаний. Но Милли
осталась непреклонна, поэтому пришлось
смириться. За то время, что я жил один, у нас с кошкой по имени Кошка сложились
весьма близкие отношения. Я покупал
ей в магазине вкусности, открывал дверь и с крыльца кричал: "Кошка! Кошка!", а
прохожие отводили взгляд и ускоряли
шаг. По вечерам она сидела у меня на коленях, я чесал ее подбородок, а она
возмутительно громко мурлыкала. Я привязал к
мячику веревочку и играл с ней. А когда кошка по имени Кошка отказывалась от
пищи, я покупал ей свежую рыбу - ее она
ела всегда. Все это меня успокаивало - до дня Красного ошейника. У кошки по
имени Кошка не было ошейника - до дня
Красного ошейника. Но как-то раз, после долгой прогулки, она вошла через кошачью
дверцу, и на ней красовался новый
ярко-красный ошейник. Кошка понюхала миску с едой, отвернулась и снова ушла. Я
был сражен. Я-то думал, что все это
время она отгоняла кошек от нашего сада или пыталась поймать случайного
воробышка, чтобы гордо показать его хозяину,
а на самом деле она лежала, свернувшись, перед чужим электрокамином, ела чужую
свежую рыбу, лежала на чужих
коленях. На ошейнике имелся ярлычок с именем "Клео". Эту кличку она носила в
своем другом, тайном доме. Кошка вела
двойную жизнь. Я был обманут, брошен, отвергнут. Хуже того, эта чертова кошка
меня пародировала.
Спустя сорок минут я все еще валялся на лестнице. Я лежал на спине, а
ноги свисали со ступенек. Кошка по имени
Кошка давно ушла, но я разглядывал трещины на потолке - достаточно занимательное
дело, чтобы отвлечься на полчаса. Из
транса меня вывел стук почтового ящика, и я заставил себя подняться. Этот звук
украсил мой день: он возродил надежду,
что во внешнем мире меня не совсем забыли. Разумеется, письмо из банка я бы
читать не стал, но это могла оказаться
реклама такси или пиццы. Всегда приятно получить известие от людей, которые
взяли на себя труд с тобой связаться. На
коврике лежала брошюра риэлторского агентства - мне предлагали дома стоимостью
больше миллиона фунтов.
Просматривая глянцевые фотографии красивых и дорогих жилищ, я пришел к
убеждению, что брошюру бросила в мой
ящик кошка по имени Кошка, отправившись наслаждаться своим триумфом. Но этого
мелкого и единственного за день
события оказалось достаточно, чтобы вернуть меня к работе, и я вновь сел за
компьютер. Однако, прежде чем приняться за
дело, следовало разобраться с жизненно важными вопросами. Сначала я попытался
определить, сколько перхоти можно
стрясти с волос на стол. Потом почувствовал, как на спине зреет прыщ, и десять
минут корчил из себя йога, пытаясь
дотянуться до прыща обеими руками. Далее я соскоблил какую-то клейкую серятину,
налипшую на клавиши синтезатора. Я
понюхал серятину, попробовал на язык. И тут вспомнил о "Маслости".
- Давай же, Майкл! - сказал я вслух. - "Маслость"! "Маслость"! По вкусу
масло, без жира - классно!
Я подумывал позвонить в агентство и спросить, обязательно ли, чтобы
музыка навевала мысль именно о масле.
Каким-то непостижимым образом пролетела большая часть дня. Я забыл пообедать и
теперь просто изнывал от зверского
голода; требовалось немедленно съесть хоть что-то, но в доме не было ничего,
кроме хлеба двухдневной давности и
бесплатного образца этой чертовой "Маслости". Стряхивая в ладонь крошки, я
мужественно посмотрел правде в лицо и
сказал себе, что сегодня я непременно подведу агентство, и впервые в своей
профессиональной карьере не успею выполнить
работу к сроку. И тогда я набрал номер продюсерши, чтобы попросить отсрочку на
один день. Сначала я долго слушал
музыку, а потом мне, наконец, ответили. Автоответчик.
- Здравствуйте, это Сью Пакстон, телефон 74960003. Сейчас меня нет на
рабочем месте, хотя, возможно, вы сумеете
найти меня по телефону 79460007. Если дело не терпит отлагательства, можно
позвонить на мобильный - номер 07700
900004, или на пейджер - номер 08081 570980 абонент 894. Вы можете отправить мне
факс по номеру 7946 0005 или послать
сообщение по электронной почте по адресу s точка paxton на Junction5 точка co
точка uk. Если хотите попробовать найти
меня дома, мои домашние телефоны 01632 756545 и 01632 758864, можно также
послать факс по номеру 01632 756533 или
электронное сообщение по адресу s точка paxton на compuserve точка com. Или же
просто оставьте сообщение.
К концу этих перечислений я забыл, зачем звонил, а потому повесил трубку.
Через несколько минут,
вооружившись ручкой и бумагой, я снова позвонил по тому же номеру. Затем
попытался связаться с продюсершей всеми
перечисленными способами, но по каждому номеру очередной автоответчик лишь
советовал, как еще можно добиться
ответа. К тому времени, когда я перепробовал все, прошел еще час. И потому я
решительно взялся за дело и в конце концов,
сумел выбросить из головы оригинальную мелодию и переиначить аккорды. И вдруг в
голове зазвучал мотив. Я быстро его
записал, пока он опять не пропал, а потом зазвонил телефон. Катерина отменила
завтрашнюю встречу в Гайд-парке, а я
разговаривал с ней гневно и растерянно, грубо и жалобно. Я повесил трубку и
заметался по дому, в бессильной ярости
пиная мебель.
Снова зазвонил телефон, но это была не раскаявшаяся Катерина, а
банковский клерк, и я заорал на этого
назойливого мудака:
- Пошел вон, мудак!
И повесил трубку, но через полчаса гаденыш опять позвонил и голосом,
сочившимся самодовольством
закоренелого нациста, сообщил, что мне отправили письмо, где указано, что
банковские поверенные уполномочены изъять
мою собственность. Итак, скоро я лишусь и дома. Я уговаривал и объяснял, я
твердил, что дом - это единственный шанс
вернуть семью, что у меня двое маленьких детей и скоро будет третий и что их
мать оставила меня и живет со своими
родителями, но она не может оставаться у них постоянно, только не с ее мамашей,
которая вечно твердит, что ее внуки до
сих пор некрещеные, так что в конечном итоге моей жене придется вернуться домой,
и тогда мы помиримся, и она увидит,
что я изменился, и мы снова будем вместе. Но все это возможно, только если у
меня останется дом, если ей будет куда
вернуться, а потому именно сейчас нельзя отбирать у меня дом. Банковский клерк
слушал молча и терпеливо. После чего
сообщил, что банк начал процедуру отчуждения моей собственности.
Глава десятая
На этом месте мог быть ты
- У вас не найдется немного мелочи? Простите, вы не найдете для меня
немного мелочи?
Изо дня в день я невозмутимо проходил мимо бездомного, чей голос подпевал
музыке лондонских улиц. Но лишь
сегодня меня поразила мысль, что я равнодушно прошел мимо такого же, как я,
бедолаги. Вернулся и положил пять фунтов
в импровизированную картонную копилку. Пять монет! А ведь этот бездельник даже
не удосужился обзавестись
собачонкой с печальными глазами.
Я слегка разозлился оттого, что получатель платежа не рассыпался в
благодарностях от моей чрезмерной щедрости
и даже не выказал никакой радости. За пятерку ждешь как минимум угодливого
"спасибо", но лучше - письма с отчетом о
том, как, куда и зачем были потрачены твои деньги (в конце письма я не прочь
увидеть постскриптум с просьбой оформить
свои подношения в виде соответствующего обязательства, скрепленного печатью). Но
нищеброд, похоже, решил, что я
ничем не отличаюсь от прочих богатых и чистеньких счастливчиков, шныряющих мимо
него. Наверняка подумал, что у
меня имеется прекрасный дом, довольная жена и все остальное, чему он так
завидует.
Я только что отнес в банк ключи от своего дома. Явился в местный филиал,
выстоял очередь к окошечку и
протянул ключи девушке.
- Подождите, я лучше приглашу управляющего, - сказала она.
- Нет, все нормально, бумаги уже у него. Я не могу задерживаться. Мне еще
надо найти место для ночлега.
- О... Вы не хотите ничего сообщить?
- Хочу. У вас внизу барахлит унитаз. Нужно один раз спускать воду плавно,
а потом еще раз, но резко.
Девушка непонимающе смотрела на меня, но когда я собрался уходить,
вспомнила сценарий:
- Спасибо, что воспользовались нашими услугами, мистер Адамс. Желаю
приятно провести день.
- Спасибо. Вы очень добры! - крикнул я через плечо.
Я вышел на улицы Лондона, не зная, куда идти теперь. И пустился куда
глаза глядят, все глубже и глубже
погружаясь в сюрреалистические переживания. Обычно ходьба по тротуарам означает
бесполезное времяпрепровождение -
пауза между эпизодами жизни, - но теперь у меня остался один тротуар. Я потерял
смысл. Мусорный бак имеет смысл - он
нужен для того, чтобы в него бросали дрянь. И ограждения вдоль улиц имеют смысл
- они нужны для того, чтобы не люди
не кидались под машины. Но какой смысл во мне? Я - ничто, которое плетется в
никуда. Кому и для чего я нужен?
Я стоял на улице, разглядывая клубки старых магнитофонных пленок,
запутавшихся в оградах - узкие блестящие
ленточки коричневого цвета, сплетенные ветром. Наверное, на этих пленках
записана музыка, ее кто-то сочинил,
оркестровал, аранжировал, а теперь музыка развеяна по ветру и никому не нужна.
Шла запись, шла, а потом оборвалась.
Отныне у меня прорва свободного времени, вот только свобода катастрофически
упала в цене. Я больше не крал свой досуг
сладкими аппетитными кусочками, нет - досуг придавил меня пожизненным сроком. В
руке я держал дорожную сумку -
немного шмотья, зубная щетка, бритва и путеводитель по Лондону "Тайм-аут". Все
остальные мои вещи, как и прочее
содержимое нашего дома, хранились в соседском гараже.
- О-ох, как вам повезло, что у вас холодильник с таким большим
морозильником, - похваливала престарелая
миссис Конрой, пытаясь заразить меня оптимизмом, когда я вез холодильник к ее
дому.
Мягкие игрушки отправились в пластиковые пакеты для мусора, телевизор
завернули в одеяло и положили в
кроватку Альфи. Перевозка остальных вещей заняла у меня два дня. К тому времени,
когда я покончил с барахлом,
соседский гараж походил на наш дом, только раздавленный землетрясением. Миссис
Конрой любезно сказала, что я могу
держать вещи сколько понадобится. Клаус с Гансом съехали - вернулись к себе в
Германию, - поэтому гараж никому не
требовался. Миссис Конрой выделила мне коробки для личного скарба, угостила чаем
с сандвичами и вручила ключ от
гаража - чтобы я в любой момент мог забрать вещи. Она не спрашивала, как вышло,
что я просрочил выплаты по кредиту.
Лишь однажды намекнула
...Закладка в соц.сетях
