Жанр: Драма
Лучше для мужчины нет
...тся время на то, чем вы занимались в молодости, то скоро вы
обнаружите, что беретесь за любимое дело с
унылой обреченностью затравленного жизнью пенсионера. Через два-три года, когда
дети вырастут и уже не будут столь
зависимы от вас, вы уже постареете лет на десять, так что пути назад нет. Вы
посмотрите в зеркало на свои седеющие
волосы и обрюзгшее лицо и подумаете: "Черт возьми, откуда взялся этот старик?"
Но вы будете не только выглядеть и
чувствовать себя стариком - вы начнете думать, как старик. Станете суетиться и
нервничать из-за детей; не заметите, что
вышли на улицу в разных носках, а ваши волосы торчат, как воронье гнездо. Вы
станете раздражительными и обидчивыми,
будете все и вся планировать, а если даже сподобитесь на соло, то лишь потому,
что две недели назад отвели час на
совместную импровизацию. В день, когда рождается ребенок, всему приходит конец.
Вашей независимости, вашей
молодости, вашей гордости - всему, что делало вас тем, кто вы есть. И вам
придется начинать с нуля.
В комнату вошла преподавательница и восторженно хлопнула в ладоши:
- Ну, как продвигаются дела?
И ни один из мужиков не осмелился оторвать взгляд от пола.
Что касается лично меня, то, сказать по правде, эти дородовые занятия
смущали. Словно я был дебильным
школяром, которого оставили на второй год. Наши жены становились на четвереньки,
и мы должны были встать рядом на
колени и массировать им поясницу, а училка следила, правильно ли мы это делаем.
Некоторые занятия были призваны
помочь самим родам; наверное, надо порадоваться, что занятия вела не маленькая
чопорная старушенция.
"Итак, пусть все женщины лягут на пол, а мужчины поупражняются в
стимулировании клитора. Нет, Майкл, вы
все делаете не так..."
И почему не проводят занятий после родов? Ведь именно после рождения
ребенка взрослые начинают совершать
ошибку за ошибкой.
"Отлично, ребенка вы родили. Теперь повторим".
Я позволил себе усмехнуться над наивной восторженностью родителей,
ожидающих первенца. Один из парней
даже спросил, что лучше всего класть в сандвичи, ей-богу. Ребенок еще до своего
рождения занимал все их мысли. Мне
хотелось сказать этим простофилям: "Да не надо таскаться на эти тупые занятия,
лучше завалитесь в кино или в ресторан,
поживите для себя, пока есть возможность". Но они сравнивали животы и детские
ботиночки; они спрашивали нас, что
лучше: сразу приучить ребенка к отдельной кроватке или позволить ему спать в
родительской постели. Катерина пожимала
плечами и говорила, что понятия не имеет.
Мы с Катериной больше не поднимали тему, затронутую в пабе у Клапамского
парка. Мне и так было ясно, что она
перестала делать вид, будто все в ее жизни распрекрасно и замечательно. Свое
разочарование она сублимировала в
ремонтные работы - Катерина вышла из стадии постоянной усталости и вошла в
стадию маниакального обустройства
семейного гнезда. Я пытался утихомирить свою совесть, предлагая Катерине
отдохнуть и предоставить ремонт мне, но она
рвалась непременно что-то сделать для будущего ребенка, а потому мужественно
карабкалась на стремянку, любовно
возюкала кистью по стенам детской, и краска капала на ее огромный живот.
Разумеется, кое-чего Катерина делать не могла -
того, что требовало силы и навыков. И тогда она поворачивалась ко мне и
говорила:
- Майкл, заскочи к миссис Конрой и спроси, не смогут ли Клаус и Ганс нам
помочь.
С этим заданием я обычно успешно справлялся.
Клаус и Ганс - немецкие студенты, снимавшие комнату в соседнем доме, и
Катерина регулярно обращалась к ним,
чтобы продемонстрировать мне мою никчемность. Как и в этот раз: я не смог
собрать комод. К деревяшкам прилагалась
инструкция на английском, немецком, итальянском, испанском, французском и
арабском языках. Очень любезно со
стороны производителей комодов, что они напечатали инструкцию на английском, но
мне-то от этого не легче. Когда я
читаю предложение типа: "С помощью петли А закрепить уголок С, удерживая
стержень В", - мой мозг окутывает пелена
плотного тумана, и я перестаю различать слова.
Клаус с Гансом собрали комод со скоростью и ловкостью механиков на питстопе
в "Формуле-1".
- Майкл, у вас есть набор шестигранных ключей?
- Вряд ли.
- Есть. В коробке с инструментами.
- Шестигранные ключи? Вы уверены?
- Да. Они лежат в том же маленьком отделении, что и скобель.
- Скобель? Что такое скобель?
Клаус знает, как будет скобель по-английски. А я знать не знаю, что такое
этот самый скобель, и откуда он вообще у
меня взялся. Клаус с Гансом часто заглядывают ко мне, чтобы попросить какойнибудь
инструмент, и каждый раз
приходится вскрывать упаковку, в которой та или иная штуковина покоится с
неведомого Рождества.
- Майкл сейчас пользуется своей мощной дрелью? - спрашивал Клаус у
Катерины и добавлял: - Не понимаю, что
здесь смешного?
Но какими бы обаятельными и услужливыми ни были Клаус с Гансом, доверие,
с каким Катерина полагалась на
них, лишала меня сил. Клаус с Гансом починили газонокосилку; Клаус с Гансом
прочистили раковину; Клаус с Гансом
поковырялись в радиобудильнике, в котором я кое-что подправил, и тот перестал
бить током всякий раз, когда пытаешься
выставить нужное время. Если я приходил домой и обнаруживал, что кто-то из них
подсоединяет новую стиральную
машину, я непременно говорил:
- Спасибо, Клаус, дальше я справлюсь сам.
А час спустя я стучался в соседскую дверь и спрашивал:
- А как мне присобачить кран обратно?
Катерина вечно меняла что-то в доме. Наше жилище было во власти ползучей
революции: как только успешно
завершалась кампания по добыванию нового ковра для спальни, тут же открывалась
охота на кухонную мебель. Я
оптимистично заявлял, что обои в детской послужат еще год-другой, но Катерина
возражала, что будет нечестно по
отношению к двум следующим детям, если обои окажутся не такими красивыми, как и
у первых двух.
- К двум следующим?
- Да, хотя рано или поздно нам придется переехать в дом побольше, верно?
- В ДОМ ПОБОЛЬШЕ?
И тут я осознал, что мой ответ отдает дикой паникой, а потому с
задумчивым видом повторил фразу:
- Дом побольше. Гм, интересная мысль...
Но Катерина уже заподозрила неладное:
- А что такое? У нас ведь нет перерасхода или чего-то такого?
- Нет!
Этот категоричный, не вызывающий сомнений тон я обычно приберегаю для
уличных мойщиков, предлагающих у
светофора почистить мне ветровое стекло. Обычно Катерина не слишком
интересовалась нашим финансовым состоянием.
Правда, однажды она попыталась покрыть перерасход на счете, выписав чек с того
же самого счета, но, по сути,
единственный финансовый вопрос, который ее волновал, сводился к тому, что при
ярком солнце она плохо видела цифры на
экране банкомата. Мне ужасно хотелось поведать ей правду о моей двойной жизни,
объяснить, как я исхитрился очутиться
по уши в долгах, но теперь, когда выяснилось, что Катерина глубоко несчастна, у
меня не хватало духу портить ей
настроение. С нежной улыбкой она заметила, что я жуть какой скрытный, и
спросила, все ли у меня в порядке. А я ответил,
что все чудно. Я всегда употребляю это слово, если хочу уклониться от неприятных
расспросов. Конечно, я мог бы сказать,
что нет проблем, но, во-первых, это длиннее, а во-вторых, глупо изъясняться на
голливудский манер. Почему-то никогда не
подворачивался подходящий момент, чтобы рассказать правду. Что я сейчас мог
сказать? "На самом деле, дорогая, этот
ремонт - сплошная потеря времени, потому что... угадай с трех раз? Я давно уже
не выплачивал кредит!" Считается, что
честность - лучшая дипломатия. Что ж, может оно и так: если правда прекрасна и
восхитительна, тогда легко быть честным.
А если ты - тот таинственный второй стрелок, что участвовал в убийстве Кеннеди?
По-моему, в этом случае честность ни к
черту не годится.
- Эй, Фрэнк, тебе доводилось бывать в Далласе прежде?
- Да, как-то прошвырнулся туда, посидел на травке и из-за бугорка
пристрелил Джона Ф. Кеннеди.
Стоило Катерине выйти из фазы перманентной усталости, как в эту фазу
угодил я. Внезапно моя жизнь обернулась
судорожными попытками покрыть задолженность по кредиту. Мне хотелось бежать
домой, к детям и Катерине, но
проклятые деньги пинками загоняли меня в студию, заставляя жить той жизнью,
которой, по мнению Катерины, я жил
всегда. От Катерины не укрылось, что я стал раздражителен с детьми; что,
возвращаясь домой, я не щекочу их и не
подкидываю к потолку, а в изнеможении валюсь на диван и протестую, когда они по
очереди прыгают у меня на яйцах. Чем
я мог оправдать столь явную перемену? "Раньше было легче. Раньше я лишь делал
вид, что работаю дни и ночи напролет".
Хотя доходы мои неуклонно росли, ком долгов рос еще быстрее -
просроченные выплаты, штрафы, банковские
расходы и всевозможные сборы, к которым, казалось, случайным образом
приплюсовывались непомерные проценты. Я
стоически обзванивал рекламные агентства в поисках дополнительного заработка, но
секретарши переключали меня на
боссов, которым в прошлом я частенько забывал перезванивать.
Каждый божий день я трудился у себя в студии, превращая выстраданные
мелодии, которые приберегал для своего
воображаемого первого альбома, в музыкальные фразы для рекламы диетической
замороженной пиццы.
Утомление от непосильных трудов усугублялось бременем тайн, которые я
носил в себе.
Поначалу обман был совсем маленьким; его никто бы и не заметил. Я едва
мог вспомнить тот момент, когда
зародился мой обман; давно забылся день, когда я заронил в наши отношения
крохотное семя лжи. Но семя каким-то
образом прижилось, пустило корни и начало расти, пока не стало таким же
заметным, как бугор под футболкой Катерины.
Когда младенец достигает определенных размеров, он появляется на свет; то же
самое верно в отношении лжи. Сейчас мой
секрет вызрел, и у меня определенно начинались схватки. Я понимал, что больше не
могу удерживать его в себе, но не знал,
как о нем рассказать. Будь я католиком, исповедался бы священнику. Будь
старушкой - отправился бы к докторам изводить
их своими сетованиями. Но кому в наши дни нормальные люди - не католики и не
старушки - поверяют свои тайны?
Неужели надо пойти на дневную телепередачу и плакаться перед зрителями, и какаянибудь
уцененная Опра Уинфри
возложит тебе руку на плечо и без паузы перейдет к следующей теме: "А после
перерыва у нас женщины, которые
совратили ухажеров своих дочерей".
Я сидел один в студии, размышляя, кто же мой самый задушевный друг, с
которым можно поделиться своими
проблемами. Зазвонил мобильник, и я с радостью услышал ободряющий голос
Катерины.
- Как ты? - спросила она, почувствовав озабоченность в моем голосе.
- Чудно...
И затем внезапно выпалил:
- Послушай, Катерина, я не был с тобой откровенен. Мы по уши в долгах, и
я обманывал тебя, что работаю не
покладая рук. На самом деле я просто жил здесь последнюю пару лет, тогда как ты
выбивалась из сил, управляясь с детьми.
Наступило жуткое молчание. Я ждал ее слов, но Катерина молчала, и тогда я
затараторил, чтобы заполнить пустоту:
- Я понимаю, что был гадом, но я изменился, правда, изменился. Теперь я
действительно работаю не покладая рук,
и я возмещу тебе все, обещаю.
Катерина молчала. Я пожалел, что не сказал всего этого ей в лицо, -
тогда хотя бы видел ее реакцию. Молчание
угнетало. Тишина в трубке была полной, я даже не слышал потрескивания, потому
что никакого потрескивания не было -
мобильник отключился. Я не знал, бросила ли она в омерзении трубку или не
слышала ни слова. Внезапно мобильник снова
зазвонил.
- Извини, - весело сказала Катерина. - Милли нажала рычаг на телефоне.
Так значит, у тебя все в порядке?
- Да, да, у меня все чудесно, - сказал я, испустив утомленный вздох
облегчения. - Я вернусь пораньше, чтобы
уложить детей.
- Здорово. Что-то у тебя голос какой-то подавленный.
- Да нет, все хорошо, просто мне хочется домой.
По крайней мере, тут я сказал правду. Но сегодня я не мог уйти, не
покончив с восьмисекундной музыкальной
эпохалкой, призванной заманить публику во "Вселенную ванн". Завтра утром я
должен был сдать запись, и, по моим
прикидкам, работа займет часа два, а глядишь, хватит и полтора - если все пойдет
как надо. Я включил компьютер и
загрузил музыкальный редактор.
Из гостиной донесся взрыв смеха. Мои соседи потешались над чем-то очень
смешным, но я решил не обращать
внимания на веселье. Первым делом нужно загрузить в редактор старые файлы, то
есть попросту перетащить их курсором.
Очень скучная работа. Раздался еще один взрыв хохота, уже энергичнее. Я
покосился на дверь: интересно, над чем они там
веселятся. Смех соседей походил на насмешливый хохот гиен - так бывает, когда
смеются над кем-нибудь, - и я
заинтересовался еще больше. В необъяснимом смехе есть что-то притягательное;
дело не просто в желании присоединиться
к общему веселью, но в жгучем любопытстве. Когда преступника никак не могут
выкурить из осажденного со всех сторон
здания, полиция пытается выманить его оттуда угрозами, обещанием смягчить
наказание или материнскими
увещеваниями. Но гораздо эффективнее попросту закатиться от истерического
хохота, преступник мигом высунется из
окна с криком: "Что? Что такое?"
Я потащил мышку по грязному коврику; она вдруг показалась тяжелой и
неповоротливой. Компьютерные часы
показывали 16:44. По моему мнению, соседи хохотали последние три с половиной
минуты. "Уааа-ха-ха-ха-ха", - вновь
завыли за стеной. Нет, они не помешают мне работать, им не удастся меня отвлечь.
Вот только добавлю в чай капельку
молока.
- Что? Что такое? - крикнул я, входя в гостиную.
- Играем в "Угадай мелодию", - отозвался Джим.
Это была любимая игра в нашем доме - она заключалась в том, что включали
начальные такты какой-нибудь старой
песни, а все остальные начинали пыжиться, пытаясь угадать название. Я провел
много вечеров в этой квартире, выкрикивая
"Женщины из кабака", услышав одинокий звук коровьего колокольчика, или
"Танцевальный блицкриг" - при звуке сирены.
Странно, что банальная "Угадай мелодию" могла вызвать такое веселье.
- Тут Пол застрял на одной мелодии, - объяснил Джим.
- Это явно какая-то новая песня, - уныло сказал Пол.
- Может, ты ее узнаешь, Майкл.
С подозрительным блеском в глазах Джим включил проигрыватель, и я тотчас
узнал свою лучшую песню,
записанную на гибком диске.
- Это не "Бабушка"? - с надеждой спросил Пол, а Саймон с Джимом снова
загоготали.
- Ну нет, "Бабушка" - высший класс, - возразил Джим.
- Может, "Мини-попс"? - спросил Пол.
- Нет, - с негодованием сказал я. - Это "Жар городского металла" Микки
А. Эту песню трижды прокрутили на
"Долине Темзы". И для своего времени музыка была весьма новаторской.
Стараясь не слишком явно показывать обиду, я вложил в конверт свой
бесценный гибкий диск и отправился на
кухню за молоком.
Когда я на обратном пути проходил через гостиную, Джим уже ставил новую
композицию. Музыка еще не
зазвучала, и я замедлил шаг - из чистой любознательности. Нежно забренчала
гитара; один такт до-мажорного аккорда,
затем один такт ми-минорного, эта последовательность повторялась раз за разом, я
мигом узнал песню. Это знаменитое
вступление всякий узнал бы сразу. Потому-то я и вышел из себя, что не сразу
вспомнил название.
- Так это же... это.... боже, ну... Семидесятые годы... "Роллинг стоунз"
или что-то вроде того, так?
- Может быть, да, - садистски сказал Джим, - а может, и нет.
- Включи-ка еще раз, - попросил я, выставив одну ногу в дверной проем и
убеждая себя, что на самом деле меня
здесь уже нет.
Джим ткнул дистанционным пультом, и я понимающе кивнул, когда опять пошло
знакомое вступление: игла в
моем черепе сновала по дорожкам мозга, пытаясь отыскать место, где хранится
остальная часть песни. Господи, в этой
квартире царит такая расхлябанность, ничего найти нельзя.
- Это же так очевидно, - без всякой нужды сказал Саймон.
- Ну же, - подбодрил Пол.
Они уже распознали мелодию, так что этот раунд был устроен исключительно
ради меня.
До-мажор, до-мажор, до-мажор, до-мажор, ми-минор, ми-минор, ми-минор, миминор
прозвучало вновь, и вот,
когда я мучительно близко подошел к ответу, Джим выключил музыку.
- Знаю, знаю, - обратился я к своим инквизиторам умоляющим голосом. -
Это кто-то типа Нила Янга, так?
Троица глумливо захохотала. Будучи крупным специалистом в области
человеческой психологии, я сделал вывод,
что это не Нил Янг и, если на то пошло, не "Кросби, Стиллз и Нэш""Канадский рокмузыкант
Нил Янг в 1970 году был
приглашен в группу "Кросби, Стиллз и Нэш", но долгого сотрудничества у них не
получилось. Выпустив два совместных
альбома, впоследствии ставших классикой рок-музыки, Янг покинул группу".
- Ну, подскажите, а?
Они переглянулись, кивнули друг другу, и Саймон соблаговолил:
- Это первая песня, которой удалось возглавить хит-парад после повторного
выпуска.
Слишком конкретная подсказка, а потому толку чуть. Подобные факты
хранятся у меня в совершенно другом месте
- не там, где мелодии. Вообще-то, эти факты хранятся на противоположных концах
города, и без пересадки от одного до
другого места не доберешься. Теперь я находился еще дальше от разгадки, чем
прежде, поскольку отвлекся, пытаясь
вспомнить абсолютно несвязанный с мелодиями факт. Я уже почти вспомнил концовку
вступления, а теперь
единственными словами, которые ложились на эту музыку, оказался навязчивый
куплет:
"Это первая песня,
которой удалось
возглавить хит-парад
после повторного
выпуска".
Я ничего не мог вспомнить.
- Боже, ужас какой. Невероятно! Я так хорошо знаю эту песню, - застенал
я.
Я уже сидел на стуле, обхватив голову руками и позабыв о работе.
Тум-та-тум-та-тум тум тум тум та-тум-та-тум-та-тум, - снова и снова
повторял я про себя.
Но каждый раз, взбираясь по музыкальной лестнице, ощущал под ногами
пустоту.
- Существует продолжение этой песни, записанное спустя одиннадцать лет
после оригинала, - оно тоже заняло
первое место, - сказал Саймон.
- Тсс. Я почти вспомнил. Название почти уже всплыло в памяти, а теперь
опять растаяло. Фу ты!
И тут до меня дошли слова Саймона.
- Продолжение? Песни? Боже, что же это такое?
- И она взята с одноименного альбома.
- Дебютного альбома, - прочирикал Пол, и я почувствовал, как разгадка
вновь ускользает от меня.
Я дергался на леске, словно лосось, заглотнувший наживку; они подцепили
меня на крючок и теперь наслаждались
игрой. Осознав это, я решил напрячь все силы и освободиться. Встал и заявил:
- Глупость какая, мне вообще на это наплевать, - и устремился по
коридору к себе в студию, чтобы забыть обо всем
этом.
Спустя три с половиной секунды я снова стоял в гостиной.
- Ладно. Поставьте еще раз.
"Меня зовут Майкл Адамс, и я зациклен на викторинах. Иногда я убиваю на
викторины целый день, но мне
дьявольски трудно устоять перед желанием дать правильный ответ на вопрос".
В моей воображаемой группе психологической взаимопомощи викториноголики
сидят кружком, кивают и
сочувственно улыбаются. А я рассказываю им о своем печальном опыте.
"Ничто не вызывает такого возбуждения, как викторина. Это наслаждение для
ума, маленький интеллектуальный
оргазм. Но я знаю, что одного вопроса всегда недостаточно, я не могу
остановиться, сколько ни стараюсь. Не успеешь
оглянуться, как все деньги спущены на справочник поп-музыки, а все друзья
отвернулись, потому что я устроил
безобразный скандал из-за корректности одного из вопросов. Я хочу избавиться от
пагубного пристрастия, искренне хочу,
но это так нелегко - ведь на каждой улице есть паб. Я захожу в паб с твердым
намерением ответить на один-единственный
малюсенький вопросик, и зависаю там на всю ночь. И поэтому теперь я вынужден
сидеть целыми днями дома, но по
телевизору показывают бесчисленные викторины, а я никак не могу поверить, что
участник очередной викторины не знает,
какая линия Лондонского метро выкрашена на схеме в розовый цвет.
- "Хаммерсмит"! - выпаливает один из викториноголиков, и его лечение
продлевается еще на шесть месяцев".
Один вопрос в дурацкой игре "Угадай мелодию" превратился в затяжное
заседание до глубокой ночи. Разумеется, в
конце концов, я угадал, что то была за песня. После того как перебрал тысячу
различных замочных скважин, мелодия
наконец открыла ту самую дверцу, за которой хранилась начальные такты.
- "Космическая диковина" Дэвида Боуи, - утомленно вздохнул я под
снисходительные аплодисменты соседей.
Но поиск ответа оказался столь длительным, а предчувствие скорой разгадки
столь сильным, что я испытал лишь
смутное чувство опустошенности и разочарования. И вылечиться от этого мог
единственным образом - угадать следующую
песню.
Только через несколько часов я вернулся в студию, а с работой покончил
лишь к часу ночи. Выключил компьютер,
посмотрел на часы и понял, что опоздал на последний поезд метро. Если бы у меня
были деньги, я вызвал бы такси, но я
уже и так допустил перерасход, заплатив посыльному за пиццу. Я отправил
сообщение на мобильник Катерины, завершив
его грустной рожицей, состряпанной из запятых и точек. И тут же сбросил на ее
телефон еще одно письмо, давая понять,
что предыдущее было ироническим - я обычно не опускаюсь до таких пошлостей, как
грустные и веселые рожицы. За то
время, что потребовалось на манипуляции с письмами и дебильными рожами, я мог,
наверное, доковылять до Кентиштауна
пешком.
Для Катерины эта ночь не отличалась от остальных, но для меня привычный
распорядок рухнул. Я чувствовал
разочарование и отупение, словно весь вечер бросал монетки в игральный автомат,
продулся в пух и прах и ушел с пустыми
карманами, недоумевая, откуда такая опустошенность в душе. Я лег спать и, в
последний раз бросив взгляд на фотографию
Катерины с детьми, которую недавно пристроил рядом с кроватью, выключил свет.
Я лежал в постели и силился сообразить, как клятвенное обещание быть дома
пораньше обернулось покаянным
письмом с рожицей.
Мои соседи в чем-то сродни компьютерной игре - пока не сотрешь ее,
устоять невозможно. Обретя решимость
прекратить впустую растрачивать время, я недавно уничтожил на своем компьютере и
"Сапера", и "Тетрис", и "Пасьянс" -
безжалостно стер все до единой игры. И теперь тратил в два раза больше времени,
снова загружая игры, а потом стирая их.
Ну почему я такой слабовольный? Почему не могу устоять перед искушением, почему
вечно отвлекаюсь на бездумные
занятия? И почему, играя в "Сапера", я неизменно подрываюсь в самом конце?
Я чувствовал себя мужчиной, у которого роман на стороне; в моем случае
роман был не с юной девушкой, а с юной
версией себя самого. Подобно тому, как некоторые мужчины вскоре после свадьбы
начинают встречаться с прежними
подружками, я встречался с двадцатилетним Майклом Адамсом. Он позволил мне
ощутить себя молодым, он понимал все
мои проблемы. И у нас все еще было много общего, мы по-прежнему любили
одинаковые вещи. И лишь когда я упоминал
жену и детей, юный Майк Адамс напрягался и злился. Он не хотел о них ничего
знать, он втайне надеялся, что занимает
главное место в моей жизни, что именно с ним я связываю свое будущее. И как это
водится с любовными приключениями,
невинная интрижка переросла в надрывный роман. Я бы и рад покончить с ним, но
слишком уж глубоко в нем завяз. Я
пытался внушить безответственной и беззаботной версии самого себя: "Давай
останемся друзьями", твердил ему: "Давай
встречаться пореже", - но он не желал отпускать меня на свободу. Я говорил ему,
что с нежностью вспоминаю наши
встречи, что вместе с юным Майклом сам становлюсь беззаботней, но чувство вины
гложет меня все сильнее, и я больше не
могу жить в атмосфере умолчания и вранья...
Я выбрался из постели и включил свет. И принялся писать: о том, как я
много лет обманывал Катерину; о том, что
ощущал себя непричастным, когда рождались дети; о том, что чувствовал себя
лишним, без спросу вмешиваясь в любовный
роман между Катериной и детьми. Поначалу в этих записях я обращался к самому
себе, но чем дольше писал, тем сильнее
хотелось с кем-то поделиться. И моя исповедь превратилась в длинное письмо к
отцу. Я никогда не обсуждал с отцом
личные вопросы; не такие у нас с ним отношения. Но я ни с кем ничего не
обсуждал. По крайней мере, отец в любом случае
окажется на моей стороне. Когда у тебя любовная связь, то лучше всего обсудить
ее с тем, кто и сам не безгрешен.
Я вспомнил те дни, когда мама с отцом расстались. Поскольку тогда я был
совсем маленьким, то, наверное,
большую часть событий воссоздал у себя в голове, восстановил память, так
сказать, цифровым способом. Как бы ни было, в
мозгу ярко запечатлелась картина: мама и папа кричат друг на друга, а затем папа
прыгает в машину и уносится прочь,
задев за столбик ворот. О годах, последовавших за разводом, у меня сохранились
более четкие воспоминания: родители с
ледяными лицами передают меня из рук в руки, словно шпиона на границе Западной и
Восточной Германии. Многие годы
я проводил будние дни с матерью, а выходные - с отцом, играя на пианино и убивая
время в бездушной холостяцкой
берлоге. И вот, повзрослев, я воспроизвел эту двойную жизнь.
Мама твердила, что желает только одного - чтобы я был счастлив, - и
неизменно заливалась слезами, которые не
слишком приближали меня к счастью. Через пару лет мама завела особого друга,
которого звали Кит. Это был приходященочлежный
друг. У мамы с Китом были странные отношения. В сумерках они гуляли по
саду, и Кит делал вид, будто
интересуется мамиными цветочками. А потом мама готовила еду, Кит ел и оставался
на ночь. Меня же больше всего
интересовало: носит ли он и под пижамой свой дурацкий шейный платок. Они в одно
и то же время отправлялись спать,
через двадцать минут вставали и шли в туалет. В туалет они ходили часто. Я лежал
в кровати и слушал, как топают по
лестничной площадке и раз за разом спускают воду. Я спрашивал себя: может, у
Кита в доме нет туалета, и, оставаясь у нас,
он оттягивается по максимуму?
Лишь много позже я понял, чем они там занимаются, и меня ужаснула сама
мысль
...Закладка в соц.сетях
