Жанр: Драма
Норвежский лес
...х, что ни так не могут поступить, ни
этак. Такого ведь в принципе быть не
может, чтобы у всех людей была одна справедливость и все стали счастливы.
Поэтому наступает неизбежный хаос. И что
тогда происходит, как думаете? На самом деле это решается элементарно. В конце
появляется бог. У он все расставляет по
местам. Ты иди туда, ты иди сюда, ты иди с ним, а ты тут пока подожди, типа
такого. Как посредник вроде. И таким образом
все дела решаются. Это называется "бог из машины". У Эврипида постоянно этот
"бог из машины" фигурирует, и когда до
этого места доходит, то мнения у людей по поводу Эврипида расходятся.
В реальности, правда, если бы такой "бог из машины" существовал, все
было бы легче. Как какие-то затруднения,
как показалось, что выпутаться из чего-то не можешь, так сверху боженька
снисходит и все решает. Как бы действительно
легко было! Вот это, короче, и есть "История драмы II". Мы в университете такие
вещи изучаем.
Пока я говорил, отец Мидори ничего не говорил и смотрел на меня
неподвижным взглядом. Глядя в его глаза,
невозможно было хоть сколько-то судить о том, понимает ли он хоть что-то из
того, что я говорю.
- Peace, - пробормотал я.
Закончив говорить, я довольно сильно проголодался. Утром-то я почти
ничего не ел, да и обед съел только
наполовину.
Я пожалел, что не доел обед, но жалеть было поздно. Я пошарил там и сям
в поисках съестного, но ничего кроме
коробки с сушеной морской капустой, кускового сахара и соевой пасты там не было.
В бумажном пакете лежали огурцы и
грейпфруты.
- Я проголодался что-то, можно я огурцы съем? - спросил я у него.
Отец Мидори, наверное, ничего и не ответил. Я сходил в уборную и помыл
все три огурца. Потом положил на
тарелку соевой пасты и стал хрустеть огурцом, заворачивая его в морскую капусту
и макая в соевую пасту.
- Вкусно, - сказал я. - Простенько, свеженько, бодростью отдает.
Классные огурцы. Мне кажется, такая пища куда
лучше, чем киви.
Я съел один и принялся за другой. По палате разносился жизнерадостный
хруст. Уничтожив без остатка два огурца,
я наконец перевел дыхание. Потом вскипятил воду на газовой плитке в коридоре и
попил чаю.
- Воды или сока хотите? - спросил я.
- Огурец, - сказал он.
Я улыбнулся.
- Ладно. В морскую капусту вам завернуть?
Он чуть заметно кивнул. Я порезал огурец ножом для фруктов на кусочки,
чтобы удобно было есть, и стал
накалывать их на зубочистку и класть ему в рот, заворачивая в морскую капусту и
макая в соевую пасту. Он брал их в рот и
с почти ничего не выражающим лицом глотал, сделав несколько жевательных
движений.
- Ну как? Вкусно? - спросил я.
- Вкусно, - сказал он.
- Это хорошо, что вам вкусно. Это доказывает, что вы живы.
В итоге он съел весь огурец. Съев огурец, он захотел пить, и я снова
напоил его. Попив воды, он немного спустя
захотел по-маленькому, и я достал из-под кровати бутылку и приложил к ее
горлышку его член.
Я пошел в туалет, вылил мочу и вымыл бутылку водой. Потом вернулся в
палату и допил свой чай.
- Как чувствуете себя? - спросил я.
- Чуть-чуть, - сказал он. - Голова.
- Голова чуть-чуть болит?
Он утвердительно слегка наморщил лицо.
- После операции так и должно быть, наверное. Мне операций не делали
никогда, я не знаю.
- Билет, - сказал он.
- Билет? Какой билет?
- Мидори. Билет.
Я молчал, не в силах понять, что он имел в виду. Он тоже какое-то время
ничего не говорил. Потом сказал:
"Пожалуйста". Мне послышалось, что это было слово "пожалуйста". Он смотрел на
меня, раскрыв глаза. Похоже было, что
он что-то хочет мне сообщить, о что именно, я никак не мог сообразить.
- Уэно. Мидори, - сказал он.
- Станция Уэно?
Он чуть заметно кивнул.
"Билет - Мидори - пожалуйста - станция Уэно", суммировал я. Но смысл
все равно понять не мог. Казалось, что он
говорит это, будучи не в себе, но глаза его, напротив, казались более
осмысленными, чем незадолго до этого.
Он поднял руку, в которой не было иглы с раствором Рингера, и протянул
ее ко мне. Его рука дрожала в воздухе,
точно на это уходили все его силы. Я встал и взял его за эту морщинистую руку.
Бессильно сжимая мою руку, он повторил:
"Пожалуйста".
- И о билете позабочусь, и о Мидори, вы не беспокойтесь, - сказал я, и
он уронил руку и изможденно закрыл глаза.
Затем он уснул. Я убедился, что он не умер, вышел из палаты, вскипятил
воду и выпил еще чаю. Я осознал, что
испытываю симпатию к этому мелкого телосложения мужчине, стоявшему одной ногой в
могиле.
Вскоре вернулась жена соседа.
- Все в порядке было? - спросила она у меня.
- Да, ничего не случилось, - ответил я.
Ее муж мирно посапывал во сне.
Мидори вернулась в четвертом часу.
- На скамейке в парке сидела, - сказала она. - Сидела одна и ни с кем
не разговаривала, чтобы в голове свободней
стало, как ты велел.
- Ну и как?
- Спасибо тебе. Кажется, полегчало немного. Осталась еще какая-то
усталость, но по сравнению с тем, как до этого,
тело будто легче стало. Я, наверное, гораздо сильнее вымоталась, чем сама
думала.
Отец Мидори спал, делать особо было нечего, так что мы пошли к
торговому автомату, купили кофе, потом пошли
в комнату отдыха и стали пить его там.
Я рассказал Мидори обо всем, что случилось, пока ее не было. Что ее
отец, выспавшись, съел половину обеда,
потом, глядя, как я ем огурец, тоже захотел и съел один, потом сходил помаленькому
и опять заснул.
- Ну ты даешь! - восхищенно сказала Мидори. - Все с ног сбились оттого,
что он не ест ничего, а ты его даже огурец
съесть заставил, прямо не верится, честное слово.
- Ну не знаю, это, наверное, потому что я ел очень аппетитно, -
довольно сказал я.
- А может потому, что у тебя способность делать так, что людям на душе
легче становится.
- Вряд ли, - сказал я со смехом. - Гораздо больше людей наоборот
считает.
- Как тебе мой папа?
- Мне нравится. Ни о чем таком поговорить, правда, не получилось, но
почему-то кажется, что человек хороший.
- Не буянил?
- Да нет, совсем нет.
- А неделю назад вообще кошмар был, - сказал Мидори, слегка мотая
головой. - В голове у него что-то
переклинило, и он буйствовал сильно. Стаканом в меня кидает и орет: "Идиотка,
чтоб ты сдохла!" С такой болезнью так
бывает время от времени. Непонятно, отчего, но порой человек без причины
беситься начинает. С мамой тоже так было.
Знаешь, что она мне говорила? Ты не моя дочь, говорила, видеть тебя не желаю. У
меня аж в глазах в тот момент
потемнело. Такая у этой болезни особенность. Мозг подавляется, человек
становится раздражительным и начинает нести,
чего было и чего не было. Я об этом хоть и знаю, но все равно обидно становится,
когда это слышишь. Расстраиваюсь,
думаю, я за ними так ухаживаю, стараюсь, почему я такое должна слушать?
- Понимаю, - сказал я. Затем рассказал ей о словах ее отца, смысл
которых был мне непонятен.
- Билет? Уэно? - сказала Мидори. - О чем это он? Ничего не понимаю.
- А потом сказал "пожалуйста", "Мидори".
- Для меня о чем-то просил, что ли?
- Или, может, просил съездить на станцию Уэно и купить билет на метро?
- сказал я. - Короче, сказал он эти четыре
слова в каком-то сумбурном порядке, и я ничего не понял. Тебе станция Уэно ни о
чем не напоминает?
- Станция Уэно... - задумалась Мидори. - Станция Уэно мне напоминает,
как я два раза из дома сбегала. В третьем
и пятом классах начальной школы. Оба раза садилась на метро на Уэно и ехала до
Фукусима. Деньги воровала из кассы и
сбегала. Злилась тогда из-за чего-то на родителей. В Фукусима моя тетя жила по
отцовской линии, и она мне сравнительно
нравилась, вот я и ехала к ней. Папа тогда приезжал и увозил меня домой. В
Фукусима за мной ездил. Мы с папой садились
на метро, покупали в дорогу расфасованные комплексные завтраки и ехали до Уэно.
Папа тогда мне так много всего
рассказывал, хоть и запинался все время. Про землетрясение в Канто, про то, что
во время войны было, про то, как я
родилась, в общем, про всякое такое, о чем обычно не говорил. Сейчас вспоминаю,
и кажется, что больше мы с ним, кроме
как тогда, наедине вдвоем никогда и не говорили. Ты можешь в такое поверить? Мой
папа говорил, что во время
землетрясения в Канто он находился в самом центре Токио, но так и не понял
совершенно, что землетрясение было.
- Ну да? - поразился я.
- Честно, он тогда на велосипеде с прицепом ехал в районе Коисикава и
ничего, говорит, не почувствовал. Домой
вернулся, а там со всех сторон черепица попадала, а родственники все за балки
держатся и трясутся. Папа понять ничего не
мог и спрашивал: "А что это вы делаете-то?" На этом папины воспоминания о
землетрясении в Канто заканчиваются, -
сказала Мидори и засмеялась. - Все папины рассказы о прошлом такие были. Ничего
драматического. Одни несуразицы
какие-то. Послушать его истории, такое чувство становится, будто за последие
пятьдесят или шестьдесят лет в Японии
ничего, кроме сплошных недоразумений, не происходило. Что 26-е февраля (бунт
курсантов пехотного училища, 26.02.1936;
были захвачены резиденция премьер-министра и полицейский департамент и убиты
министр внутренних дел и министр
финансов; 29-го февраля бунт был подавлен), что война на Тихом океане, все типа
того, что надо же, и такое тоже было!
Смешно, да? Так мы и ехали из Фукусима до Уэно. Рассказывал он мне это,
запинаясь без конца, а в конце всегда говорил
так: "Куда ты, Мидори, ни поедешь, везде одно и то же". Я, маленькая еще совсем,
слушала это и думала, а может и правда
оно так?
- И на этом твои воспоминания о станции Уэно заканчиваются?
- Ага, - сказала Мидори. - А ты из дома сбегал когда-нибудь?
- Нет.
- А почему?
- Да в голову как-то не приходило. Побеги всякие.
- Странный ты все-таки, - она удивленно покачала головой.
- Да ну? - сказал я.
- Короче, мне кажется, что папа тебя хотел попросить обо мне
заботиться.
- Что, честно?
- Еще бы. Мне ли не знать, я же чувствую. А ты ему что ответил?
- Ну я ничего не понял и сказал, чтобы он не волновался, что все будет
нормально, я и о билете, и тебе позабочусь,
чтобы он не переживал.
- Так ты, значит, моему папе так пообещал? Что обо мне заботиться
будешь?
Говоря это, Мидори искренне смотрела мне прямо в глаза.
- Да нет, - растерянно оправдывался я, - я же не понял, что к чему...
- Да не волнуйся ты, это же шутка. Просто пошутила с тобой, - сказала
Мидори и засмеялась. - Ты в такие моменты
такой милый!
Допив кофе, мы с Мидори вернулись в палату. Отец Мидори все еще
спокойно спал. Я наклонился к нему и
услышал тихий звук его дыхания.
Вслед за тем, как солнце клонилось после обеда к закату, лучи солнца за
окном окрашивались по-осеннему
нежными и спокойными тонами. Птицы собирались в стайки и то прилетали и садились
на провода, то куда-то улетали. Мы
сидели рядышком в углу палаты и тихонько болтали о том, о сем.
Она посмотрела на мою ладонь и предсказала дожить до ста пяти лет,
трижды жениться и погибнуть в
автокатастрофе. Я сказал, что жизнь в таком случае мне предстоит весьма
неплохая.
В пятом часу отец проснулся, и Мидори села у его изголовья, вытерла
пот, дала попить воды и спросила о головной
боли. Потом пришла медсестра, измерила температуру, осведомилась о том, как
часто он мочится и проверила раствор
Рингера. Я посидел в комнате отдыха на диване и посмотрел прямую трансляцию
футбола по телевизору.
- Пора идти потихоньку, - сказал я, когда настало пять часов. Затем
сказал отцу Мидори:
- Мне сейчас на работу надо идти. Я с шести до пол-одиннадцатого в
магазине на Синдзюку пластинки продаю.
Он перевел взгляд в мою сторону и чуть заметно кивнул.
- Я такие вещи показывать не умею, но я тебе честно так благодарна
сегодня за все, - сказала мне Мидори в лобби у
входа.
- Да не за что, - сказал я. - Но если это как-то поможет, я на
следующей неделе опять приду. Тем более с отцом
твоим еще разок встретиться хочу.
- Честно?
- В общаге сиди, не сиди, все равно там делать нечего, а тут хоть
огурцов поесть можно.
Сложив руки на груди, Мидори пинала каблуком линолеум на полу.
- Хочу с тобой еще разок напиться... - сказала она, слегка опустив
голову.
- А порнуха?
- Посмотрим порнуху и напьемся, - сказала Мидори. - И как всегда про
неприличные вещи всякие болтать будем.
- Когда я про них болтал? Это ты про них болтала! - возразил я.
- Да какая разница, кто? Будем про неприличные вещи болтать, напьемся
до беспамятства и заснем друг у друга в
объятиях.
- Что дальше, могу представить, - сказал я со вздохом. - Когда я начну
к тебе приставать, ты, типа, будешь
отказываться?
- Угу-у, - улыбнулась она.
- В следующее воскресенье тогда приезжай за мной в общагу, как сегодня.
Вместе сюда поедем.
- Юбку подлиннее надеть?
- Ну, - сказал я.
Но итоге в следующее воскресенье я в больницу не поехал. Отец Мидори
скончался в пятницу утром.
Утром того дня Мидори позвонила мне в пол-седьмого утра.
Загудел зуммер, оповещающий о том, что мне кто-то звонит, и я в пижаме
спустился в лобби и поднял трубку.
- Папа только что умер, - сказала Мидори тихим спокойным голосом. Я
спросил, могу ли чем-то помочь.
- Спасибо, ничего не надо, - сказала она. - Мы к похоронам привычные.
Просто хотела, чтобы ты знал.
Мидори выдохнула воздух, точно вздыхая о чем-то.
- Ты не приезжай на похороны, ладно? Я это не люблю. Не хочу в таком
месте с тобой встречаться.
- Понятно, - сказал я.
- Честно меня на порнуху поведешь?
- Конечно.
- Только чтобы грязная-грязная была.
- Ладно. Я ее испачкаю посильнее.
- Ага, ну я тебе тогда позвоню потом, - сказала она. И повесила трубку.
Однако всю следующую неделю никаких вестей от нее не было. В аудитории
я ее не встречал, звонков от нее не
приходило. Каждый раз вовращаясь в общежитие я с надеждой искал хоть какую-то
записку в мой адрес, но ни одного
звонка ко мне не было.
Как-то ночью я, чтобы сдержать обещание, попробовал мастурбировать,
думая о Мидори, но ничего не получалось.
Я поменял ее на Наоко, но и образ Наоко в этот раз особо не помогал. Я
почувствовал себя по-дурацки и прекратил это
занятие. В итоге я успокоил душу с помощью виски, почистил зубы и лег спать.
В воскресенье утром я написал Наоко письмо. В письме я написал ей об
отце Мидори.
"Я ходил в больницу проведать отца студентки, которая учится со мной на
одном потоке, и ел там огурцы. Он тоже
захотел огурца, и я накормил его, и он с хрустом его съел. Однако через пять
дней он утром скончался.
Я до сих пор помню, с каким хрустом он ел тот огурец. Похоже, что
смерть человека оставляет после себя
маленькие, но удивительные воспоминания.
Когда я открываю глаза по утрам, я вспоминаю ваш с Рэйко птичник.
Павлинов и голубей, попугая и индюшку,
кроликов. Помню и те желтые плащи с капюшонами, в которых ты и все люди там были
в то утро, когда шел дождь.
Когда я вспоминаю о тебе, лежа в теплой постели, мне становится очень
радостно. Чувство становится такое, точно
рядом со мной, свернувшись калачиком, спишь ты. И я думаю тогда, как бы было
здорово, если бы это было на самом деле.
Иногда, бывает, я чувствую себя страшно одиноко, но я веду вполне
здоровый образ жизни. Подобно тому, как ты
по утрам ухаживаешь за птицами, я каждый день по утрам завожу пружину внутри
себя.
Я вылезаю из постели, чищу зубы, бреюсь, завтракаю, переодеваюсь,
выхожу из общежития и по пути в
университет раз тридцать шесть с силой поворачиваю заводной ключ. Мне тяжело
оттого, что я не могу встретиться с тобой,
но тем не менее тот факт, что ты существуешь, помогает мне выдерживать жизнь в
Токио. То, что я думаю о тебе, лежа в
постели, когда просыпаюсь утром, заставляет меня сказать себе: ну что же, давай
проживем этот день на совесть. Сам я
этого не замечаю, но последнее время я, кажется, стал частенько говорить сам с
собой. Похоже, что я бормочу что-то, когда
завожу пружину.
Но сегодня воскресное утро, когда пружину можно не заводить. Я закончил
стирку и пишу это письмо, сидя у себя
в комнате. Когда я допишу это письмо, приклею к нему марку и сброшу в почтовый
ящик, до вечера мне совершенно нечего
будет делать. В будни я в перерывах между лекциями усердно занимаюсь в
библиотеке, так что заниматься учебой по
воскресеньям мне отдельно не приходится.
В воскресенье после обеда тихо, мирно и одиноко. Я в одиночку читаю или
слушаю музыку. Бывает, что я
вспоминаю одну за другой улицы, по которым мы с тобой ходили вдвоем по
воскресеньям, когда ты была в Токио. Также я
очень ясно помню, в какой одежде ты была. По воскресеньям после обеда я
пробуждаю в себе поистине великое множество
воспоминаний.
Передавай привет Рэйко. По вечерам порой я жутко скучаю по звукам ее
гитары."
Дописав письмо, я опустил его в почтовый ящик, удаленный метров на
двести. Потом купил в кондитерской лавке
поблизости яичный сэндвич и колу, сел на лавке в парке и съел это вместо обеда.
В парке дети играли в бейсбол. Я убивал время, наблюдая за этим.
Чем глубже становилась осень, тем тем небо становилось голубее и выше,
а когда я взглянул вверх, на север по
нему протянулись две параллельные полоски самолетных следов, подобные проводам
электропоезда.
Я бросил детям подкатившийся ко мне мяч для софтбола, и они
поблагодарили меня, приподняв шапки. У
большинства юных бейсболистов в игре изобиловали base on balls и steal base
(нарушения в бейсболе).
После полудня я вернулся в комнату и стал читать книгу, но
сосредоточиться на чтении не смог и стал вспоминать
Мидори, глядя в потолок. Я подумал, действительно ли ее отец хотел попросить
меня позаботиться о Мидори.
Но конечно же, понять, что он на самом деле хотел мне сказать, я не
мог. Вполне возможно, что он принял меня за
кого-то другого. В любом случае из-за того, что он скончался утром в пятницу,
когда моросил дождь, у меня теперь не
осталось никакого способа узнать истину. Я представил, что он, наверное, еще
больше уменьшился, когда умер. А потом
превратился в горстку пепла внутри крематория.
И все, что он оставил после себя, это книжная лавчонка в обшарпанном
торговом ряду и две - по крайней мере одна
из них несколько особенная - дочери. Я подумал, какой же на самом деле была его
жизнь? С какими мыслями смотрел он на
меня, лежа на больничной койке, с изрезанной и затуманенной головой?
Я думал так об отце Мидори, и настроение мое понемногу становилось все
мрачнее, и я поспешно снял с крыши
белье и решил поехать побродить по Синдзюку, чтобы убить время.
Переполненная людьми воскресная улица меня успокоила. Я пошел в набитый
людьми, как метро в час пик,
книжный магазин "Кинокуния" и купил "Свет в августе" Фолкнера (William Faulkner,
"Light in August"), затем пошел в
наиболее шумное, как мне показалось, джаз-кафе, где, слушая пластинки Орнета
Кольмана и Бада Пауэла (Ornette Colman,
Bud Powell), выпил горячего и крепкого, но невкусного кофе и стал читать только
что приобретенную книгу.
В пол-шестого я закрыл книгу, вышел из кафе и по-простому поужинал. Тут
мне подумалось, сколько же еще
десятков, сколько сотен таких воскресений мне еще предстоит? "Тихое, мирное,
одинокое воскресенье", сказал я вслух. Я не
завожу пружину по воскресеньям.
Глава 8
Но мыши ведь не любят...
В ту неделю я сильно порезал руку. Я не знал, что стекло в перегородке
между полками с пластинками было
треснутым. Кровь окрасила ладонь в красный цвет, и вытекало ее так много, что
мне самому было удивительно.
Управляющий принес несколько полотенец и перевязал ими мою ладонь
вместо бинта. Он позвонил по телефону и
узнал номер больницы скорой помощи, которая работала ночью.
Человеком он был не самым приятным, но в таких ситуациях реагировал
быстро. Больница, к счастью, находилась
неподалеку, но еще до того, как мы дошли до нее, полотенце успело насквозь
пропитаться бурой кровью, и просочившаяся
кровь капала на асфальт.
Люди в замешательстве расступались перед нами. Они, похоже, думали, что
меня ранили в какой-то драке.
Сильной боли не было. Лишь непрестанно лилась кровь.
Врач с ничего не выражающим лицом избавил меня от окровавленного
полотенца и остановил кровь, накрепко
перетянув запястье, затем продезинфицировал и зашил рану. Он велел мне зайти еще
раз на следующий день.
Когда мы вернулись в магазин, управляющий сказал, что зачтет мне выход
на работу, и велел идти домой. Я сел на
автобус и поехал в общежитие. Я пошел в комнату Нагасавы. Из-за раны нервы у
меня были на взводе, и хотелось с кем-то
поговорить, да и с ним я не встречался, как мне казалось, уже довольно давно.
Он оказался у себя и пил пиво, глядя по телевизору передачу по
испанскому языку. Увидев мою руку в бинтах, он
спросил, что случилось. Я ответил, что ничего особенного, просто слегка
поранился. Он предложил мне выпить пива, я
отказался.
- Уже кончается, подожди чуть-чуть, - сказал Нагасава и стал
отрабатывать испанское произношение. Я сам
вскипятил воду и заварил себе чаю в пакетиках. Испанка зачитала пример:
- Такой сильный дождь идет впервые. В Барселоне смыло несколько мостов.
Нагасава повторил за ней пример вслух и сказал:
- Дурацкий какой-то пример. В передачах по иностранным языкам все
примеры в основном такие. Сплошная чушь.
Когда передача по испанскому закончилась, Нагасава выключил телевизор и
достал из миниатюрного
холодильника еще одно пиво.
- Не помешал я тебе? - спросил я.
- Мне? Вовсе нет. Я как раз от скуки помирал. Пиво точно не будешь?
Я ответил, что не буду.
- Кстати, результаты экзаменов объявили недавно. Прошел, - сказал
Нагасава.
- Это ты про мидовские экзамены?
- Ну, официально называется "экзамен первого разряда по найму
государственных служащих дипломатической
службы", идиотизм какой-то, да?
- Поздравляю, - сказал я и протянул ему левую руку.
- Спасибо.
- Хотя ты-то и не мог не пройти.
- Так-то оно так, - засмеялся Нагасава, - но когда тебя признают, это
все-таки действительно здорово.
- В МИД как поступишь, за границу поедешь?
- Да нет, сперва год внутри страны обучаешься. Потом уже на какое-то
время за границу пошлют.
Я пил чай, он со смаком потягивал пиво.
- Я этот холодильник, если хочешь, тебе отдам, когда съезжать буду, -
сказал Нагасава. - Тебе же нужен? С ним и
пиво холодное пить можно.
- Если дашь, возьму. Но тебе он разве не нужен? Ты же все равно
квартиру будешь снимать.
- Да не гони. Я отсюда как съеду, холодильник себе побольше куплю и
заживу по-человечески. Четыре года я
терпел, пока тут жил. Видеть больше ничего, чем тут пользовался, не смогу. Что
надо будет, все тебе отдам. Телевизор,
термос, радио.
- Не откажусь ни от чего, - сказал я. Потом взял в руки учебник
испанского, лежавший на столе. - Испанский учить
начал?
- Ну. Лишний иностранный язык не помешает. У меня вообще к языкам от
рождения способности. Я и
французский самоучкой освоил, а знаю почти в совершенстве. Это как игра. У одной
правила выучил, в остальных то же
самое. То же и с бабами.
- Как у тебя в жизни все по полочкам разложено, - съязвил я.
- Ну что, банкет как-нибудь закатим? - сказал Нагасава.
- Не на баб опять охотиться, надеюсь?
- Да нет, просто поедим. С Хацуми втроем в ресторан нормальный пойдем и
покутим. Экзамен мой отметим.
Местечко подороже найдем. Все равно все батя оплатит.
- А чего ты вдвоем с Хацуми тогда просто не поужинаешь, раз такое дело?
- Лучше будет, если и ты придешь, что мне, что Хацуми, - сказал
Нагасава.
Это уже было в точности как с Кидзуки и Наоко.
- Как поедим, я к Хацуми спать поеду, так что просто поужинаем втроем,
и все.
- Ну если вы вдвоем так хотите, я пойду, - сказал я. - Но у тебя какие
планы вообще насчет Хацуми? Как обучение
закончится, ты же за границу поедешь и, может, несколько лет не вернешься. А
Хацуми как?
- Это ее проблема, не моя.
- Что-то я тебя не пойму.
Сидя за письменным столом, поставив локти на крышку стола, он отпил
пива и зевнул.
- Скажем так, я ни на ком жениться не собираюсь и Хацуми об этом четко
говорю. Так что она может выйти
замуж, за кого хочет. Я удерживать не буду. Хочет меня ждать, не выходя замуж,
пусть ждет.
- Ну и ну! - поразился я.
- Считаешь, гад я?
- Считаю.
- В мире справедливости даже в принципе нет. Это не моя вина.
Изначально все так устроено. Я Хацуми не
обманывал ни разу. Я ей четко сказал: в этом плане я человек отвратительный, так
что если не нравится - давай расстанемся.
Нагасава допил пиво и закурил.
- Тебе в жизни страшно никогда не бывает? - спросил я.
- Слушай, я тоже не такой тупой, - сказал он. - Мне тоже в жизни,
бывает, страшно становится. А как иначе? Но
только я этого за аксиому принять не могу. Я иду, пока идется, используя сто
процентов моих сил. Беру, что хочу, чего не
хочу, не беру. Это и называется жить. Застряну где-то - тогда еще раз подумаю.
Общество с неравными возможностями, с
другой стороны, это общество, где ты можешь проявить свои способности.
- Как-то это черезчур эгоцентрично получается.
- Я зато не сижу и не жду, когда мне с неба что-то упадет. Я для этого
все усилия прилагаю. Я усилий прилагаю
больше тебя раз в десять.
- Это уж наверное, - согласился я.
- Я поэтому иногда вокруг оглядываюсь, и мне противно становится. Ну
почему эти люди не прилагают усилий,
почему не прилагают сил, а только ноют?
Я недоуменно посмотрел Нагасаве в лицо.
- А мне вот видится, что все люди вокруг вкалывают, как проклятые, не
разгибаясь. Или я не так что-то вижу?
- Это не усилия, а просто работа, - коротко сказал Нагасава. - Я не про
такие усилия говорю. Под усилиями я
подразумеваю нечто более основательное и целенаправленное.
- Например, определиться с трудоустройством и со спокойной душой начать
учить испанский?
- Да, вот именно! Я до весны испанский одолею. Английский, немецкий,
французский уже выучил, итальянский
доканчиваю. Без усилий, думаешь, это возможно?
Он курил, а я думал об отце Мидори. Я думал, что отец Мидори и
представить бы, наверное, не см
...Закладка в соц.сетях
