Жанр: Драма
Норвежский лес
...носицу.
- Извини, что-то я все о себе да о себе, - сказала она. - В кои-то веки
приехал Наоко повидать, а я...
- Мне правда интересно, - сказал я. - Расскажите, пожалуйста, что потом
было?
- После того, как ребенок пошел в детский сад, я понемногу опять стала
заниматься фортепиано, - начала она. -
Начала играть на пианино, не для кого-то - просто для себя. Бах, Моцарт,
Скарлатти... Начала с коротких произведений
таких композиторов. Конечно, перерыв был слишком большой, и вспоминалось все
тяжело. Пальцы были уже не те. Но
радовалась безумно. Уже оттого, что могла опять на пианино играть. Когда играла
тогда на пианино, прямо всем телом
чувствовала, как я люблю музыку. И как я к тому же по ней изголодалась. Так
хорошо было! Так было хорошо играть для
самой себя!
Я ведь, как уже сказала, на пианино играла с четырех лет, но если
вспомнить, для себя самой не играла ни разу. То к
экзаменам готовилась, то программные произведения отрабатывала, то для публики -
всегда играла только для этого.
Конечно, само по себе это тоже было важно, чтобы освоить какой-то инструмент. Но
с возрастом уже становится нельзя не
играть для себя самого. Такая музыка вещь. Я поняла это лишь в тридцать один или
тридцать два года, после того как
покинула музыкальную элиту. Отправлю ребенка в детский сад, по дому все
переделаю и час или два играю, что мне
нравится. Ничего в этом страшного не было. Верно?
Я согласился.
- Но как-то раз пришла ко мне женщина, которую я знала только в лицо,
здоровались мы с ней, когда на улице
встречались, и сказала, что ее дочка хотела бы у меня поучиться играть на
пианино, так что не могла бы я ее поучить. Жили
мы в одном районе, но не сказать, чтобы рядом, так что про ее дочку я ничего
толком не знала, но женщина сказала, что ее
дочка ходила мимо нашего дома и часто слышала, как я играю, и ей очень
нравилось. Меня к тому же она давно знала и
уважала. Училась она во втором классе начальной школы, пробовала учить
фортепиано в нескольких местах, но по разным
причинам не складывалось, и сейчас она нигде не занималась.
Я отказалась. Сказала, что несколько лет к инструменту не
притрагивалась, так что с нуля кого-то учить еще,
может, и смогла бы, но ребенка, который уже у кого-то занимался до этого, не
смогу. Сказала еще, что мне к тому же надо
за своим ребенком смотреть, так что и времени особо нет. К тому же, хотя ей я
этого, конечно, не сказала, но если ребенок
так запросто меняет преподавателей, то кто бы ни преподавал, явно толку не
будет. Но женщина попросила меня хотя бы
раз увидеться с ее дочерью. Женщина, по-видимому, от природы была очень
настойчивой, и сколько ни отказывай, концакраю,
казалось, этому не будет, да и отказывать, если ребенок хочет встретиться,
смысла тоже не было, так что я сказала,
если просто встретиться, то давайте. Через три дня девочка пришла одна. Красивая
девочка была, как ангел. Такая красивая
была, просто сияла. Мне таких красивых детей ни до этого, ни после видеть не
приходилось. Волосы были длинные и
черные, как свежеразведенная тушь. Ножки-ручки стройные, глазки блестящие, губки
нежные, маленькие, будто только что
вылепленные. Когда первый раз ее увидела, я дар речи потеряла. Такая она была
красивая. Пока она у нас сидела, казалось,
будто не в гостиной нашей сидишь, а во дворце каком-то. Глаза слепило, когда на
нее глядела, даже прищуриться хотелось.
Такая была девочка. даже сейчас как перед глазами.
Она ненадолго прикрыла глаза, будто и вправду вспоминая лицо той
девочки.
- Где-то час мы пили кофе и разговаривали. О всем подряд. Про музыку,
про школу. С первого взгляда похоже
было, что девочка умная. Говорила хорошо, мнение обо всем свое имела, и видна в
ней была природой данная способность
притягивать людей. даже страшно становилось. Я, правда, поначалу не поняла, что
это за страх. Просто промелькнуло в
голове, надо же, какая умная девочка. Но разговаривая с ней, я понемногу теряла
способность рассуждать нормально. Такая
она была живая и красивая, что меня это в итоге подавляло. Сама себе я казалась
мерзкой и отвратительной, ни в какое
сравнения с ней не идущей. Кроме того, если и возникала какая-то к ней
антипатия, то немедленно появлялся стыд за то,
что в голову приходят такие неправильные и отвратительные мысли.
Она несколько раз помотала головой.
- Будь я такой красивой и умной, как она, я бы, наверное, стала более
порядочным человеком. Когда такая красивая
и умная, что еще нужно? Когда все тебя так носят на руках, зачем не давать жить
и издеваться над теми, кто некрасивее и
слабее тебя? Ведь никаких причин так поступать нет...
- Она непорядочно поступила с вами?
- Если рассказывать по порядку, она была патологическая лгунья. Кроме
как патологией, это никак нельзя было
назвать. Говорила, что только в голову взбредет. Говоря так, сама начинала
верить, что это правда. А чтобы ее слова
сходились одно с другим, приплетала туда все вокруг. Обычно о таком бы сразу
подумал, что что-то не сходится, или просто
посмеялся бы, но у нее голова работала очень быстро, так что она успевала
продумать все. В итоге никто и догадаться не
мог, что это неправда. Никто, во-первых, и подумать не мог, что такая красивая
девочка по всяким пустякам будет врать. Я
тоже не могла. Я ведь за шесть месяцев выдуманных ею историй прослушала без
счету и ни на грамм никогда не
усомнилась. даже когда все до последнего слова было враньем. Вот ведь дура была!
- А что это были за истории?
- Да самые разные, - с жаром в голосе сказала она, смеясь. - Я ведь уже
говорила? Стоит человеку начать врать в
чем-то одном, и он, чтобы не попасться, продолжает врать до бесконечности.
Болезнь даже такая есть. Но у больных людей
вранье в основном безобидное, и окружающие, как правило, сразу о нем
догадываются. Но в ее случае было иначе. Она,
чтобы себя обезопасить, не гнушалась ничем, даже такой ложью, которая могла
кому-то повредить, и использовала все, что
только можно. И количество лжи, которую она говорила, напрямую зависело от того,
кто ее собеседник. С теми, с кем легко
было попасться на лжи, например, с мамой или близкими друзьями, она врала не так
много. Если и врала, то со всей
осторожностью. И говорила только такое вранье, какое ни за что не могло бы
обнаружиться. А если вдруг и
обнаруживалось, из ее прекрасных глаз слезы текли рекой, и она оправдывалась и
просила прощения, прямо умоляла. Никто
тогда больше на нее сердиться не мог.
Почему она выбрала меня, до сих пор не понимаю. Выбрала она меня в
качестве жертвы, или она меня выбрала,
чтобы получить какую-то помощь, до сих пор не могу понять, ну никак. Теперь-то,
конечно, это уже все равно. Теперь уже
все кончилось, и вот во что я в итоге превратилась.
Мы немного посидели в тишине.
- Она повторила то, что мне сказала ее мать. Что ходила мимо моего
дома, и ей понравилось, как я играю на
пианино, что ей случалось несколько раз видеть меня на улице, что она меня
обожает... "Обожаю", говорит. Я, как это
услышала, покраснела. Как не покраснеть, когда такой красивый, как куколка,
ребенок, говорит, что тебя обожает. Но
думается, что до конца это враньем не было. Мне-то, конечно, было уже за
тридцать, ни красивой, ни умной, как она, я не
была, талантами не блистала, но, может быть, было что-то, что ее во мне
привлекало? От того, может, что ей этого чего-то
недоставало, скажем? Наверное, поэтому я ее заинтересовала. Сейчас мне так
кажется, когда вспоминаю. Не подумай, что я
этим похвастать хочу.
- Да я понимаю.
- Она сказала : "Я ноты принесла, можно я сыграю?" "Сыграй", разрешила
я. И она сыграла "Инвенцию" Баха.
Было это, как бы тебе сказать, очень интересное исполнение. Или даже не столько
интересное, сколько странное, в общем,
отличное от обычного. Играла она, конечно, не так уж хорошо. Училась-то она не в
специальной школе, и заниматься тоже
то начинала, то бросала, как самой вздумается. Если на вступительных экзаменах в
музыкальной школе так сыграть, провал
будет однозначный. И все же ее стоило послушать. Хоть на девяносто процентов это
никуда не годилось, но самые
ключевые места, то есть остальные десять процентов, она играла как следует. А
ведь это была "Инвенция" Баха! Поэтому я
ей заинтересовалась. Подумала, что же это вообще за ребенок?
Конечно, на свете много детей, которые играют Баха намного лучше. Есть
дети, которые сыграют это в несколько
десятков раз лучше ее. Но при таком исполнении тем не менее редко бывает, чтобы
оно было наполненным. Как раз обычно
оно получается совершенно пустое. А она играла хоть и слабенько, но в ее игре
было нечто, могущее очаровывать людей, по
крайней мере меня. Вот я и подумала. Подумала, что уж ее-то если поучить, то
толк будет. Конечно, нечего было и думать о
том, чтобы опять с нуля заставить ее заниматься и сделать из нее профессионала,
но я подумала, что, может быть, смогу
сделать из нее счастливую пианистку-любительницу, чтобы она, как я тогда - да,
впрочем, и сейчас - могла играть на
пианино, получая удовольствие, и для себя самой. Но все это были бесплодные
мечты. Она была не из тех, кто делает что-то
для себя самого, укрывшись от всех. Она использовала все средства для того,
чтобы добиться похвалы от других, и все
тщательно просчитывала. Она досконально знала, как добиться восхищения и похвалы
от людей. даже то, каким образом
надо играть, чтобы привлечь меня. Все было просчитано совершенно точно. Потому
она, наверное, и разучила как следует
только самые важные места. Я в этом уверена.
И все равно даже сейчас, когда я это знаю, все равно считаю, что играла
она здорово. даже сейчас, если мне
придется услышать ее игру опять, у меня, наверное, сердце забьется сильнее. даже
учитывая все ее недостатки, все ее
интриги и ложь.
Она хрипло закашлялась, замолчала и некоторое время сидела молча.
- И вы взяли ее в ученицы?
- Да, раз в неделю, утром в субботу. В школе, в которую она ходила, не
было уроков по субботам. Ученица она была
очень странная, ни разу не прогуляла, никогда не опаздывала. Готовилась тоже как
следует. После занятий мы с ней ели
пирожные и разговаривали.
Тут она спохватилась и посмотрела на часы на руке.
- Не пора ли нам назад, а то я за Наоко беспокоюсь немного? А ты про
Наоко уже не забыл часом?
- Ну вот еще, - сказал я, смеясь. - Просто увлекся, вас слушая.
- Хочешь знать, что было дальше, расскажу завтра. История длинная, за
раз все не расскажешь.
- Ну вы прямо как Шехерезада.
- Ага, не выйдет у тебя в Токио уехать, - засмеялась и она.
Мы пошли по той же дороге, по которой пришли, и, пройдя через лес,
вернулись в квартиру.
Свеча погасла, свет в гостиной тоже был выключен. Лишь слабый свет
ночника, стоявшего рядом с кроватью,
проникал из приоткрытой двери спальни до самой гостиной.
На диване, окутанном этим неясным полумраком, одна сидела Наоко. Она
переоделась во что-то вроде халата и
сидела на диване, плотно запахнув свое одеяние, так что ворот скрывал шею, и
подтянув колени к груди. Рэйко подошла к
Наоко и приложила руку к ее лбу.
- Уже лучше?
- Да, лучше. Извините, пожалуйста, - тихо сказала Наоко. Потом
посмотрела на меня и смущенно извинилась. -
Испугался?
- Немножко, - ответил я, улыбаясь.
- Иди сюда, - сказала Наоко.
Я сел рядом, и Наоко приблизила лицо к моему уху, словно собираясь чтото
сказать, и слегка коснулась губами
около моего уха.
- Извини, - еще раз прошептала Наоко мне на ухо. Затем отстранилась. -
Я, бывает, и сама перестаю понимать, что к
чему.
- Ну, это и со мной постоянно происходит.
Наоко с улыбкой посмотрела мне в лицо. Я сказал, что хочу, чтобы Наоко
еще рассказала о себе. Попросил
рассказать про ее жизнь там : чем она занимается каждый день, что за люди там
живут, и так далее.
Наоко начала напряженным, но ясным голосом рассказывать о своей
повседневной жизни. Обычно все после того,
как встанут в шесть утра, позавтракают и сделают уборку дома, идут работать в
поле. Овощные грядки, например,
пропалывают. Перед обедом или после еды - индивидуальная встреча с врачом или
групповая дискуссия. После обеда,
согласно выбранному тобой самим расписанию, можно либо слушать интересующую тебя
лекцию, либо пойти работать на
природе, либо заниматься спортом. Наоко, как оказалось, посещала занятия по
французскому языку, вязанию, фортепиано,
истории древности.
- Фортепиано у Рэйко учусь, - сказала Наоко. - А еще Рэйко игру на
гитаре преподает. Мы тут все то учителя, то
ученики. Кто французский хорошо знает, французский преподает, учитель
обществоведения - историю, кто хорошо вяжет -
учит вязать. С одним этим уже какая-никакая школа получается. Жалко, я ничего
такого не умею, чтобы других чему-то
учить.
- Ну, это и у меня то же самое.
- Я тут в несколько раз усерднее учусь, чем когда в универ ходила. Так
интересно учиться!
- А после ужина всегда что делаешь?
- С Рэйко общаюсь, книжки читаю, музыку слушаю, с соседями во чтонибудь
у них в гостях играю... Вот.
- А я на гитаре упражняюсь да мемуары пишу, - сказала Рэйко.
- Мемуары?
- Да шучу я, - засмеялась Рэйко. - А часов в десять спать ложимся.
Здоровый образ жизни, правда? И поспать
можно вдоволь.
Я посмотрел на часы. Было без малого девять.
- Так уже скоро спать пора?
- Да сегодня ничего, можно и попозже, - сказала Наоко. - Я же тебя так
давно не видела, хочу еще поговорить.
Расскажи что-нибудь.
- Я сегодня, когда один тут сидел, вспомнил вдруг, - сказал я. -
Помнишь, как мы с Кидзуки тебя навещать ездили
вдвоем? Ну, когда ты в больнице лежала у моря? Во втором классе старшей школы,
кажется, дело было, летом.
- Когда мне операцию на груди делали, - улыбнулась Наоко. - Ага, помню.
Вы с Кидзуки тогда на мотоцикле
приехали. Растаявшую помятую шоколадку привезли. Как мы ее ели! Почему-то
кажется, что это ужасно давно было.
- Ну. Ты тогда, наверное, свое длинное стихотворение писала.
- В таком возрасте все девочки стихи пишут, - рассмеялась Наоко. - А
почему ты об этом вдруг вспомнил?
- Не знаю, просто вспомнил, и все. Все вдруг вспомнилось : запах
морского ветра, олеандры, - сказал я. - А Кидзуки
тогда часто тебя навещал?
- Какое там, вообще почти не приезжал. Мы же из-за этого с ним
ругались. Потом уже, конечно. Сначала он один
как-то приехал, потом с тобой - и все. Нахал, да? В первый раз приехал, тоже
никак ему не сиделось, минут через десять
взял и ушел. Апельсины привез. Пробормотал что-то невнятное, апельсин мне
почистил, накормил меня им, опять
пробормотал не понять что и упорхнул. Я, говорит, больницы терпеть не могу, -
сказала Наоко и засмеялась. - В таких
вещах он был еще совсем ребенок. Тебе так не кажется? Ну кому же больница
понравится? Ведь потому люди и ходят
больных навещать, чтобы тем легче было. Чтобы настроение повысилось. Он этого не
понимал.
- Но ведь когда со мной вдвоем ездили, он же совсем себя так не вел...
Такой же был, как всегда.
- Это потому что при тебе, - сказала Наоко. - С тобой он всегда такой
был. Старался свои слабости не показывать.
Мне кажется, он тебя очень любил. Поэтому старался себя только с лучшей стороны
показать. А со мной вдвоем он не такой
был. Расслаблялся немного. На самом деле у него настроение обычно менялось на
глазах. Сидит, к примеру, бормочет о
чем-то сам с собой, а в следующий момент в панику впадает. Он с детства такой
был. Но всегда старался измениться, лучше
стать.
Наоко перекрестила по-другому скрещенные на диване ноги.
- Всегда старался измениться, лучше стать, а если не получалось, злился
или расстраивался. Были в нем и
выдающиеся черты, и прекрасные, но уверенности в себе не было, и он только и
думал о том, что надо вот это сделать, надо
то исправить. Вспоминаю, и так жалко его.
- Но все же, если он старался мне только хорошие свои стороны
показывать, то у него это, наверное, получилось. Я
в нем кроме хорошего ничего не видел.
Наоко улыбнулась моим словам.
- Он бы тоже порадовался, если бы это услышал. Ты ведь был его
единственным другом.
- Он тоже у меня был единственный друг. У меня никого не было, кого я
бы мог назвать другом, ни до него, ни
после.
- Я поэтому любила, когда мы втроем были с тобой и Кидзуки. Тогда я
потому что тоже могла только хорошие его
стороны видеть. Тогда очень весело было. На душе спокойно. Поэтому любила, когда
втроем. Не знаю, как ты к этому
относился.
- Я тогда, кажется, только о том и беспокоился, как ты к этому
относишься, - сказал я, мотая головой.
- Однако проблема была в том, что так могло быть только до какого-то
времени, и вечно продолжаться не могло.
Такой маленький кружок не может существовать всегда. И Кидзуки об этом знал, и
я, и ты. Ведь так?
Я кивнул.
- Но, честно говоря, я его слабые стороны тоже ужасно любила. Не
меньше, чем хорошие стороны. В нем не было
никаких интриг или зависти. Просто слабости. Но когда я ему об этом говорила, он
совсем не верил. Одно и то же в ответ
твердил. "Это, Наоко, все потому, что мы с тобой с трех лет вместе были, и ты
меня слишком хорошо знаешь. У тебя
поэтому в кучу все смешалось, и ты различить не можешь, где недостатки, а где
достоинства." Всегда он так говорил. Но что
бы он ни говорил, я его любила, и кроме него на других даже внимания не могла
обращать.
Наоко грустно улыбнулась, глядя на меня.
- Между нашими отношениями и обычной связью между мужчиной и женщиной
разница была огромная. Мы с
ним будто где-то плотью срослись вместе, такие у нас были отношения. Уйдешь
куда-то далеко, а тебя все равно магнитом
каким-то назад тянет, и ты опять на место прирастаешь. У нас с Кидзуки как у
мужчины с женщиной общение началось
очень естественно. Ни раздумывать ни о чем не пришлось, ни выбора никакого не
было. Мы в двенадцать лет целовались, а
в тринадцать уже петтингом занимались. Я к нему прихожу, или он ко мне в гости
приходит, и я ему там руками все
делаю... И нам вовсе не казалось, что нам рано еще. Нам казалось, что так и
должно быть. Если он хотел мою грудь
потрогать или между ног, я не возражала, и если он хотел кончить, то помочь ему
тоже не отказывалась. Так что если бы нас
за это кто-то ругать стал, я бы удивилась или рассердилась. Потому что мы ведь
ничего плохого не делали. Просто делали
то, что по-любому стали бы делать. Мы друг другу каждый уголок своего тела
показывали, и такое чувство было, что мы
своими телами как бы совместно пользуемся. Мы поэтому решили пока дальше не
заходить. Залететь боялись, мы тогда
ведь не знали еще, как предохраняться надо... Вот так, короче, мы и росли.
Взявшись за руки, как неразделимая парочка. О
таких страданиях, через которые все другие подростки проходят, типа сексуальных
переживаний, развития своего эго, мы и
не знали почти. Я же говорю, в вопросах пола у нас все открыто было от и до, а
собственное "Я" мы способны были или
растворить друг в друге, или делить на двоих, так что эти-то вещи мы особо
сильно и не осознавали. Понимаешь, о чем я?
- Вроде понимаю, - сказал я.
- У нас такие отношения были, что мы расстаться не могли. Поэтому мне
кажется, что если бы Кидзуки был жив, то
мы, наверное, были бы вместе и любили друг друга и понемногу становились
несчастными.
- Почему?
Наоко несколько раз провела пальцами по волосам. Заколку она уже сняла,
поэтому если она наклоняла голову,
волосы падали ей на лицо.
- Нам бы, наверное, пришлось отдать долг, который мы всему свету
задолжали.
Наоко подняла голову и продолжила :
- Когда нужно было вносить плату вроде подростковых страданий, мы ее не
оплатили, и вот только теперь пришел
счет. Потому и с Кидзуки так случилось, потому и я здесь. Мы были как голые
дети, выросшие на необитаемом острове.
Есть захотелось - бананов нарвали, одиноко стало - обнялись и заснули. Но
сколько так может продолжаться? Мы все
взрослели, в общество пора было выходить. Ты поэтому так был нам важен. Ты для
нас был как ниточка, связывающая нас с
внешним миром. Хоть в итоге ничего и не получилось.
Я кивнул.
- И все же ты не думай, что мы тебя использовали. Кидзуки очень тебя
любил, и так получилось, что для нас ты был
первым человеком, с которым мы соприкоснулись. И до сих пор это так. Кидзуки,
конечно, умер, и его в этом мире нет, но
для меня ты и сейчас единственная ниточка, которая меня связывает с внешним
миром. И как Кидзуки тебя любил, я тебя
тоже люблю. И хоть мы этого и не хотели, но, может быть, мы в итоге причинили
тебе боль. Но мы и представить не могли,
что так получится.
Наоко опять опустила голову и замолчала.
- Как считаете, может, какао попьем? - подала голос Рэйко.
- Ага, давайте. Хочу, - сказала Наоко.
- Я с собой брэнди привез, ничего, если я его выпью?
- Пей, конечно, - сказала Рэйко. - А мне нальешь?
- Ну конечно! - смеясь, ответил я.
Рэйко принесла два стакана, и мы с ней чокнулись ими. Потом Рэйко пошла
на кухню и сварила какао.
- Может, про что-нибудь повеселее поговорим? - сказала Наоко.
Но тем для веселого разговора у меня не было. Подумалось с грустью, что
здорово было бы, если бы Штурмовик
так и жил со мной. Что с ним бы всегда что-нибудь случалось, и когда все вместе
вспоминали бы об этом, всем бы было
весело.
Я стал длинно и нудно рассказывать, какая грязь у нас в общежитии.
Грязь была такая, что меня даже рассказ об
этом раздражал, а они обе держались за животы от смеха, точно такие истории были
им в диковинку. Потом Рэйко
изобразила движения больных какими-то психическими болезнями. Это тоже было
весьма забавно.
В одиннадцать часов Наоко начала зевать, и Рэйко разложила диван и
принесла для меня простынь, одеяло и
подушку.
- Ночью пойдешь насиловать, не перепутай, - сказала Рэйко. - Наоко -
та, что на кровати слева, без морщин.
- Неправда, моя справа, - сказала Наоко.
- Значит так. Я договорилась, чтобы завтра можно было несколько часов
из расписания пропустить, так что устроим
вместе пикник. Тут недалеко есть одно очень хорошее место, - сказала Рэйко.
- Отлично!
После того как она тщательно вычистила зубы и ушла в спальню, я выпил
немного брэнди, затем лег на
разложенный диван и стал перебирать в памяти по очереди все события,
произошедшие за этот день, начиная с утра.
Казалось, что день был ужасно длинный. В комнате по прежнему белым
светом светила луна. В спальне, где спали
Наоко и Рэйко, было тихо, как в могиле, и ни одного звука оттуда не доносилось.
Лишь изредка слышалось скрипение
кровати.
Стоило закрыть глаза, и в темноте замелькали крошечные картинки, а в
ушах послышались отголоски гитары, на
которой играла Рэйко, но и это продолжалось недолго. Сон навалился на меня и
погрузил в теплую глубь земли. Мне
снились ивы.
Ивы росли рядами по обеим сторонам горной дороги. Ив было невероятно
много. дул довольно сильный ветер, но
ветви ив совсем не шевелились. Я присмотрелся, пытаясь понять, почему так, и
оказалось, что на всех ветвях сидят
маленькие птички. Под их весом ветви ив не могли пошевелиться.
Я взял палку и постучал по ближней ветке. Я хотел согнать птиц, чтобы
освободить ветку. Но птицы не улетали.
Вместо того чтобы улететь, они становились кусками железа в виде птиц и со
стуком падали на землю.
Когда я открыл глаза, было такое ощущение, будто я продолжаю смотреть
какой-то эпизод своего сна. Комната
была тускло освещена лунным светом. Я непроизвольно глянул на пол и поискал на
нем куски железа в виде птиц, но там
ничего подобного, конечно, не было. Лишь Наоко безмолвно сидела на диване у меня
в ногах, устремив взгляд в окно.
Она сидела, подтянув колени к груди и положив на них подбородок, как
голодная сирота. Я поискал свои наручные
часы, чтобы узнать, сколько времени, но у изголовья, где я их положил, их не
было. Глядя на лунный свет, я прикинул, что
было где-то два или три часа ночи.
Пить хотелось ужасно, но я решил тихонько понаблюдать за ней. На ней
было то же небесного цвета одеяние вроде
халата, на голове была все та же заколка в виде бабочки. Благодаря этому ее
прекрасный лоб ясно высвечивался лунным
светом. Я удивился. Ведь до этого, перед сном, она была без заколки.
Она сидела так, не шелохнувшись. Она была похожа на маленькое животное,
привлеченное среди ночи светом
луны. Свет луны падал под таким углом, что тень от ее губ была значительной
величины. Эта легкоранимая тень чуть
заметно подрагивала то ли от биения ее сердца, то ли от ее душевных переживаний.
Точно она что-то беззвучно говорила,
обращаясь к темноте ночи.
Я сглотнул слюну, пытаясь справиться с жаждой. В ночном безмолвии этот
звук раздался невероятно громко.
Точно этот звук был каким-то сигналом для нее, она тут же встала, тихо подошла,
шурша одеждой, к моему изголовью,
стала на колени и посмотрела мне в глаза.
Я тоже посмотрел ей в глаза, но ее глаза ничего не говорили. Глаза были
такие ясные, что в них, казалось, вот-вот
отразится какой-то потусторонний мир, но сколько я ни глядел, разглядеть в них
ничего не удавалось. Наши лица разделяло
не более тридцати сантиметров, но она казалась удаленной на несколько световых
лет.
Я протянул к ней руку, она попятилась от нее. Губы ее слегка дрожали.
Затем она подняла руки и начала медленно
расстегивать пуговицы халата. Всего пуговиц было семь.
Я смотрел, как ее тонкие прекрасные пальцы по порядку расстегивают их,
точно на продолжение своего сна.
Расстегнув все семь белых пуговиц, она скинула халат, позволив ему соскользнуть
к ее бедрам, точно насекомое,
избавляющееся от старой оболочки, и осталась совершенно обнаженная.
Под халатом у нее ничего не было. На теле у нее была лишь заколка в
виде бабочки. Скинув халат, она смотрела на
меня, не поднимаясь с коленей. Освещенное лунным светом ее обнаженное тело было
блестящим и беззащитным, точно
плоть новорожденного младенца.
Стоило ей пошевелиться - даже если движение было совсем ничтожным - и
освещенная лунным светом часть ее
тела чуть заметно смещалась, и форма тени, окрашивающей ее тело, менялась. Тени
от ее округлых вздымающихся грудей и
...Закладка в соц.сетях
