Жанр: Драма
Норвежский лес
...я, кто нюхая растворитель, кто просто плюхнувшись на землю. Когда я
поставил пластинку Тони Беннетта (Tony
Bennett), они куда-то испарились.
По соседству находился магазин "Игрушки для взрослых", и сонный мужчина
средних лет торговал там
хитроумными приспособлениями эротического характера. Предметы были сплошь такие,
что я ума не мог приложить, кому
и зачем они могут понадобиться, но несмотря на это магазин процветал.
В переулке на другой стороне улицы, такой же, как и эта, блевал
перепивший студент. В игровом зале на той
стороне улицы повар из соседней закусочной проводил обеденный перерыв, играя за
наличные в "бинго". А у стены
закрытой лавки сидел на земле, не шевелясь, бродяга с почерневшим лицом.
Девочка с нежно-розовой помадой на губах, выглядевшая никак не старше
ученицы средней школы, вошла в
магазин и спросила меня, не поставлю ли я "Jumpin' Jack Flash" из "Rolling
Stones". Я нашел диск и поставил песню, и она
затанцевала, вихляя бедрами, отстукивая пальцами ритм. Потом спросила, нет ли у
меня закурить. Я дал ей сигарету "Lark"
из тех, что оставил управляющий. девочка со смаком закурила, а когда пластинка
закончилась, ушла, даже не
попрощавшись.
С интервалом в пятнадцать минут раздались звуки сирены то ли скорой
помощи, то ли патрульной машины. Трое
служащих какой-то фирмы, все трое примерно одинаковой степени опьянения, осыпали
нецензурной бранью
длинноволосую симпатичную девочку, звонящую из телефона-автомата, в конце чего
разразились идиотским смехом.
Пока я глядел на эти картины, в голове у меня все смешалось, и я
перестал понимать, что к чему. Что же это такое,
думал я. Что все эти картины значат?
Управляющий вернулся с ужина и сказал :
- Слышь, Ватанабэ, а я позавчера сделал-таки эту телку из бутика.
Он давно неровно дышал к девушке, работающей в магазине женского платья
по соседству, и частенько дарил ей
пластинки из магазина.
- Ого, поздравляю, - сказал я, и он стал в подробностях все излагать.
- Если с бабой хочешь переспать, - самодовольно поучал он меня, - ты ей
дари такие-сякие подарки, а потом напои
ее, как лошадь, чтобы пьяная была, с ног чтобы валилась. А потом остается только
переспать. Элементарно, да?
Так и не сумев избавиться от суматохи в голове, я сел на метро и поехал
в общежитие.
Задернув шторы и погасив свет, я развалился на кровати, и мне
показалось, что вот-вот под бок ко мне заползет
Наоко. Я закрыл глаза, и моя грудь ощутила податливость и полноту ее грудей,
послышался ее шепот, мои руки ощутили
формы ее тела.
В темноте я еще раз вернулся в тот маленький мир Наоко. Я почувствовал
запах лесной поляны и услышал шум
дождя. Я вспомнил ее обнаженное тело, увиденное в лунном свете, и представлял в
своей голове картины того, как это
нежное и прекрасное тело, закутанное в желтую накидку от дождя, чистит клетку с
птицами и ухаживает за овощами.
Я взял в руку свой возбужденный член и кончил, думая о Наоко. Когда я
кончил, суматоха в моей голове, казалось,
немного улеглась, но сон все не шел. Я страшно устал и беспредельно хотел спать,
но заснуть никак не мог.
Я поднялся с кровати, стал у окна и долго смотрел на флагшток на
территории. Белый ствол, на котором не было
флага, выглядел точь в точь как появившаяся откуда-то в темноте ночи чья-то
огромная кость, выбеленная временем. Я
подумал, что-то сейчас делает Наоко? Конечно, спит. Крепко спит, окутанная тьмой
ее маленького непостижимого мира. Я
пожелал ей не видеть мучающих ее снов.
Глава 7
Тихое, мирное, одинокое воскресенье
В четверг, на следующий день после моего возвращения из "Амирё", было
занятие по физкультуре. Я несколько
раз проплыл бассейн длиной пятьдесят метров из конца в конец.
Благодаря хорошей разминке я почувствовал себя несколько бодрее, и у
меня разыгрался аппетит. Я основательно
заправился в столовой обедом и пошел в библиотеку филфака посмотреть кое-какие
материалы, когда вдруг столкнулся с
Мидори.
С ней была миниатюрная девушка в очках, но увидев меня, она подошла ко
мне одна.
- Ты куда? - спросила она меня.
- В библиотеку.
- Брось, пошли лучше со мной пообедаем.
- Да я только поел.
- Ну еще раз поешь.
В итоге мы с ней оказались в кафе по соседству, и она съела керри, а я
выпил кофе.
Она была в желтом шерстяном жилете с вышитыми рыбками, надетом поверх
белой блузки с длинным рукавом, на
шее была тоненькая золотистая цепочка, на руке часы с рисунком из мультяшки.
Керри она ела жадно и аппетитно, а
расправившись с ним запила все тремя стаканами воды.
- Ты уезжал куда-то? Я тебе звонила, - сказала Мидори.
- Ну да, а что, попросить чего хотела?
- Да не попросить. Просто позвонила.
- А-а.
- Что "а-а"?
- Да ничего. Просто "а-а". Как там у вас, ничего больше не загоралось?
- Ну, а в тот раз в натуре классно было. И не пострадало почти ничего,
зато дым столбом, реалистика! Люблю такие
вещи.
Сказав это, Мидори выпила еще воды. Переведя дыхание, она посмотрела
мне в лицо.
- Слушай, Ватанабэ, что с тобой такое? У тебя вид такой убитый,
случилось чего? И резкость в глазах как будто
разладилась.
- Да устал просто после поездки.
- А лицо такое, будто с привидением там повстречался.
- Угу.
- Ватанабэ, у тебя лекции после обеда есть?
- Немецкий и теология.
- Может, прогуляешь их?
- Немецкий никак. Тест сегодня.
- А до скольки он?
- В два кончается.
- Поехали тогда потом в город, бухнём где-нибудь?
- В два часа дня? - переспросил я.
- Ну можно ведь иногда? У тебя такой вид убитый, мне кажется, тебе со
мной выпить не повредит. И мне тоже с
тобой выпить не помешает. давай?
- Ну давай бухнём, - сказал я, вздыхая.
- В два часа в фойе филфака буду ждать.
Когда закончилась лекция по немецкому языку, мы сели на автобус,
поехали на Синдзюку, зашли в DUG в
подземном этаже за издательством "Кинокуния" и выпили по две водки с тоником.
- Я сюда хожу иногда. Тут даже когда днем пьешь, никакого напряга не
ощущаешь.
- Ты что, всегда днем пьешь?
- Иногда... - она замолчала, поболтала стаканом, так что загремели
оставшиеся кусочки льда. - Когда жить
осточертевает, прихожу сюда и пью водку с тоником.
- Жить осточертевает?
- Бывает, - сказала Мидори. - Проблемы всякие есть.
- Какие?
- Ну всякие: в семье, там, с парнем моим, или месячные вовремя не
начинаются.
- Еще по одной?
- Конечно.
Я поднял руку, подозвал официанта и заказал еще две водки с тоником.
- Помнишь, как ты меня поцеловал в то воскресенье? - сказала она. - Я
все вспоминаю, классно было очень.
- Хорошо, коли так.
- Хорошо, коли так, - опять повторила она за мной. - Ты правда так поособенному
разговариваешь!
- Да? - сказал я.
- В общем, я вот подумала. Вот если бы это я тогда впервые в жизни с
мужчиной целовалась, вот бы было здорово.
Вот могла бы я в жизни моей все местами переставить, сделала бы обязательно так,
чтобы это был мой первый поцелуй. И
потом всю жизнь бы вспоминала. Что-то сейчас делает Ватанабэ, с которым я
впервые после того, как на свет появилась,
целовалась? Вот теперь, когда ему уже пятьдесят восемь лет... Вот так бы
вспоминала. Здорово было бы, да?
- Здорово, - сказал я, очищая фисташки от скорлупы.
- Ватанабэ, а все-таки, почему у тебя такой вид убитый?
- Оттого, наверное, что все еще не могу полюбить этот мир, - сказал я,
подумав. - Такое почему-то ощущение, что
этот мир ненастоящий.
Она смотрела мне в лицо, подперев подбородок рукой.
- У джима Моррисона в песне явно что-то такое было.
- People are strange when you are a stranger.
- Peace, - сказала она.
- Peace, - повторил я.
- Как насчет со мной в Уругвай свалить? - сказала она, все так же
подпирая подбородок рукой. - Бросить весь этот
университет, семью, любимых.
- Тоже неплохо, - сказал я, смеясь.
- Здорово было бы послать все к черту и уехать туда, где никто-никто
тебя не знает, как думаешь? Мне иногда так
хочется это сделать! Вот увез бы ты меня вдруг куда-то далеко-далеко, я бы тебе
детей нарожала, здоровых, как быков. И все
жили бы счастливо. Носились бы по дому.
Я смеясь опрокинул третий стакан водки с тоником.
- Не хочешь, видно, пока детей, здоровых, как быки? - сказала она.
- Интересно было бы. Посмотреть бы, какие они будут.
- Да не хочешь, и не надо, - сказала она, поедая фисташки. - Просто
напилась среди дня, и в голову лезет ерунда
всякая. Все к черту послать, уехать куда-то. Уругвай, не Уругвай, поедешь туда,
а там все равно все то же самое будет.
- Может и так.
- Куда ни езжай, разницы никакой. Хоть здесь сиди, хоть уедь куда. Во
всем мире все одно и то же. Дать тебе вот
эту, непробиваемую?
Мидори дала мне фисташку с чрезвычайно твердой скорлупой. Я с трудом
очистил ее.
- Но в то воскресенье мне правда на душе так легко было! Залезли такие
вдвоем на крышу, на пожар глядим, пиво
пьем, песни поем. давно мне так легко не было. Все мне что-то навязывают. Стоит
столкнуться где-то, и начинается: то то,
то это. Ты меня по крайней мере не принуждал ни к чему.
- Не настолько я хорошо тебя еще знаю, чтобы принуждать к чему-то.
- Значит, когда получше меня узнаешь, тоже к чему-то принуждать будешь,
как все остальные?
- Вполне возможно, - сказал я. - В реальном мире все люди живут, когото
к чему-то принуждая.
- А мне кажется, что ты так делать не будешь. Шестое чувство. Я по этим
делам эксперт: принуждать кого-то или
быть принуждаемым. Ты не такой. Поэтому я когда с тобой, у меня на душе
спокойно. Понимаешь? В мире сколько угодно
есть людей, которым нравится принуждать и быть принуждаемыми. Бегают, орут, что
их принуждают, или они кого-то
принуждают. Нравится им это. А мне это не нравится. Просто выхода другого у меня
нет.
- А ты к чему кого-то принуждаешь, и к чему тебя принуждают?
Она положила в рот кусочек льда и некоторое время перекатывала его во
рту.
- Хочешь больше про меня узнать?
- Интересно, в принципе.
- Я спросила: "Хочешь больше про меня узнать?" А ты не по теме
отвечаешь.
- Хочу про тебя больше узнать, - сказал я.
- Правда?
- Правда.
- Даже если отвернуться захочется?
- Что, так страшно?
- В каком-то смысле, - сказала она, наморщив лоб. - Давай еще по одной.
Я подозвал официанта и заказал нам по четвертой водке с тоником. Пока
несли водку, она все так же сидела,
поставив локоть на стол и подперев рукой подбородок.
Я молча слушал, как Thelonious Monk поет "Honeysuckle rose". В кафе
кроме нас было еще пять или шесть
посетителей, но спиртного кроме нас никто не пил. Ароматный запах кофе наполнял
все дружелюбной послеполуденной
атмосферой.
- У тебя в это воскресенье время будет? - спросила она у меня.
- Я тебе, наверное, в тот раз уже говорил, но по воскресеньям у меня
всегда время есть. Если не считать, что к
шести на работу надо.
- Тогда встретимся в это воскресенье?
- Давай.
- Я в воскресенье утром к тебе в общагу заеду. Во сколько, не знаю.
Ладно?
- Без разницы, - сказал я.
- Слушай, Ватанабэ. Знаешь, чего я сейчас хочу?
- Даже не представляю.
- Хочу лечь, во-первых, на широкую мягкую кровать, - сказала она. -
Чтобы было мне хорошо-хорошо, пьяная
чтобы была совсем, вокруг чтобы никакого дерьма собачьего не было, а лежал бы ты
рядом. И раздевал бы меня потихоньку.
Нежно-нежно. Потихонечку, как мама маленького ребенка раздевает.
- Угу, - сказал я.
- И мне все это нравится, я ничего не понимаю, а потом вдруг прихожу в
себя и кричу: "Нет, Ватанабэ! Ты мне
нравишься, но у меня парень есть, нельзя! Я так не могу! Пожалуйста, перестань!"
Но ты бы не переставал...
- Я бы, между прочим, перестал.
- Да знаю, это же воображение просто. Мне так нравится, - сказала она.
- А потом ты мне его показываешь. Как он
у тебя стоит. Я отворачиваюсь, но краешком глаза смотрю. И говорю: "Нет! Нельзя!
Он слишком большой, слишком
твердый, он в меня не войдет!"
- Да не такой он и большой, совсем обычный.
- Да какая разница, это же воображение. И тогда у тебя лицо становится
такое грустное-грустное. А мне тебя
становится жалко, и я тебя утешаю. "Бедненький!"
- И вот этого тебе сейчас хочется?
- Ага.
- Какой кошмар! - я не удержался от улыбки.
Мы покинули кафе, опустошив по пять стаканов водки с тоником. Я хотел
было рассчитаться, но Мидори
оттолкнула мою руку, вынула из бумажника хрустящую десятитысячную купюру и все
оплатила.
- Все нормально, у меня тут получка с собой, да и это ведь я тебя
позвала, - сказала она. - Конечно, если ты
убежденный фашист, и тебе не хочется, чтобы женщина тебя угощала, тогда другой
разговор.
- Хочется-хочется!
- Да и дело свое ты не сделал.
- Он же твердый и большой, - сказал я.
- Ну да, - сказала она и повторила. - Он же твердый и большой.
Она спьяну споткнулась о ступеньку, и мы чуть не скатились вниз по
лестнице. Когда мы вышли из кафе,
укрывавшие небо тонкой пеленой тучи разошлись, нежные лучи предзакатного солнца
освещали улицу.
Мы с Мидори некоторое время послонялись по улице. Она сказала, что
хочет залезть на дерево, но на Синдзюку
подходящих деревьев, к сожалению, не оказалось, а императорский парк на Синдзюку
к тому времени уже закрылся.
- Жалко, обожаю по деревьям лазать, - сказала она.
Вдвоем с ней мы глазели на витрины магазинов, и еще незадолго до этого
казавшийся неестественным облик
улицы выглядел сейчас весьма естественно.
- Такое чувство, что благодаря тому, что тебя встретил, смог немножко
полюбить этот мир, - сказал я.
Остановившись, она внимательно посмотрела мне в глаза.
- Правда! И резкость в глазах навелась. Видишь, как полезно со мной
общаться?
- Точно! - сказал я.
В пол-шестого она сказала, что ей пора возвращаться домой, чтобы
приготовить ужин. Я сказал, что тоже сяду на
автобус и поеду в общежитие, проводил ее до станции Синдзюку, и там мы
расстались.
- Слушай, знаешь, чего я сейчас хочу? - спросила она у меня перед
расставанием.
- Я понятия не имею, чего ты хочешь, - ответил я.
- Чтобы нас с тобой схватили пираты и раздели догола. А потом вдвоем
накрепко веревкой связали лицом к лицу.
- Это зачем еще?
- Ну пираты извращенцы попались.
- Да ты сама, по-моему, извращенка, - сказал я.
- А потом говорят нам, чтобы мы развлекались так в свое удовольствие,
так как через час нас выкинут за борт, и
бросают в корабельный трюм.
- Ну и?
- И мы один час с тобой развлекаемся. Катаемся, извиваемся.
- И вот этого тебе сейчас больше всего хочется?
- Ага.
- Какой кошмар! - сказал я, качая головой.
В воскресенье Мидори приехала ко мне в пол-десятого утра. Я был только
что из постели и даже умыться еще не
успел.
Кто-то постучал в дверь моей комнаты и крикнул : "Ватанабэ, к тебе
телка какая-то пришла!" и я спустился в фойе,
а там в лобби, сидя в кресле, закинув ногу на ногу, зевала Мидори в
неправдоподобно короткой джинсовой юбке.
Идущие завтракать студенты все до одного заглядывались на ее стройные
ноги. Ноги у нее, бесспорно, были
красивыми на зависть всем.
- Рановато я, похоже, - сказала Мидори. - Ты только встал, что ли?
- Я сейчас умоюсь и побреюсь, ты минут пятнадцать подожди, ладно? -
сказал я.
- Я-то подожду, только тут все на мои ноги так пялятся.
- Естественно. Пришла в мужскую общагу в такой короткой юбке, вот все и
пялятся.
- Да ничего страшного. Я сегодня трусики надела красивые очень.
Розовенькие, с волнистыми кружевами
симпатичненькими.
- Так это еще хуже, - сказал я, вздыхая.
Я вернулся в комнату и наскоро умылся и побрился. Затем надел серую
вязаную кофту поверх голубой рубахи с
пристегивающимися на пуговицы уголками воротника, спустился вниз и вывел ее из
общежития. Меня прошибал
холодный пот.
- Слушай, и что, все, кто здесь живут, мастурбацией занимаются? -
сказала Мидори, глядя на здание общежития.
- Ну да, пожалуй.
- А мужчины, когда это делают, про женщин думают?
- Ну наверное, - сказал я. - Мужчин, которые мастурбируют, думая про
курсы акций, спряжение глаголов или
Суэцкий канал, наверное, нет. В основном, пожалуй, про женщин думают,
наверное...
- Суэцкий канал?
- Ну это к примеру.
- А про женщину какую-то определенную думают?
- Ну почему ты своего парня об этом не спросишь? - сказал я. - Почему я
тебе такие вещи должен объяснять с утра
в воскресенье?
- Ну мне интересно просто, - сказала она. - А у него если спросишь, он
сердиться сразу начинает. Нечего, говорит,
девушке про такие вещи спрашивать.
- Правильно говорит.
- Ну интересно мне. Это же просто любопытство. Вот ты когда
мастурбируешь, ты про какую-то определенную
девушку думаешь?
- Лично я - да. За других ничего сказать не могу, - задумчиво ответил
я.
- А про меня ты никогда не думал, когда это делал? Скажи честно, я не
обижусь.
- Никогда, правда, - честно ответил я.
- А почему? Я непривлекательная?
- Да нет, ты привлекательная, симпатичная, и твои провокационные манеры
тебе идут очень.
- Тогда почему ты обо мне не думаешь?
- Ну во-первых, потому что я тебя считаю своим другом и не хочу тебя в
это ввязывать. В сексуальные фантазии
всякие. А во-вторых...
- Потому что тебе есть, о ком фантазировать?
- Ну да, - сказал я.
- Ты и в таких делах приличия соблюдаешь, - сказала она. - Вот это мне
в тебе нравится. Но все-таки, можно я разок
в этом поучаствую? В этих сексуальных фантазиях или иллюзиях то есть. Я хочу
попробовать. Ты мой друг, и я тебя прошу.
Не могу же я других просить. Никому ведь не скажешь: подумай, пожалуйста, обо
мне этой ночью, когда будешь
онанировать. Я тебя считаю своим другом, поэтому прошу. И расскажи потом,
пожалуйста, как это было. Что мы делали...
Я вздохнул.
- Только по-настоящему нельзя. Мы ведь друзья. Понимаешь? По-настоящему
нельзя, а так делай, что хочешь.
думай, что хочешь.
- Да мне как-то не приходилось это с такими условиями делать, - сказал
я.
- Попробуешь?
- Попробую.
- Ватанабэ, ты не думай, что я пошлая, или озабоченная, или
провоцировать кого-то люблю. Просто мне это все
очень интересно и ужасно все знать хочется. Я ведь все время в школе для девочек
училась, пока росла. Поэтому ужасно
хочу знать, о чем мужчины думают, как их тела устроены. И не так, как в женских
журналах про это пишут, а как бы в виде
case study (разбор прецедента).
- Case study... - безнадежно пробормотал я.
- Но я когда что-то хочу узнать или попробовать, мой парень или
плюется, или сердится. Говорит, что я пошлая
или что с головой у меня не в порядке. И минет никогда делать не дает. А я так
хочу это изучить!
- Хм, - сказал я.
- Тебе тоже не нравится, когда тебе минет делают?
- Да я бы так не сказал.
- Значит, нравится?
- Нравится, - сказал я, - но давай об этом в другой раз поговорим.
Сегодня такое классное воскресное утро, и не
хочется, чтобы время уходило на разговоры о мастурбации и минетах. Давай про
что-нибудь другое поговорим. Твой парень
в нашем универе учится?
- Нет, конечно, в другом. Мы в старшей школе познакомились на почве
самодеятельности. Я в женской школе
училась, он в мужской - так ведь часто бывает? Совместные концерты и все такое.
Правда, полюбили мы друг друга уже
когда из школы выпустились. Это, Ватанабэ...
- Чего?
- Правда, подумай про меня хоть один раз.
- Попробую в следующий раз, - задумчиво сказал я.
На станции мы сели на метро и доехали до Отяномидзу. Я еще не
завтракал, поэтому во время пересадки на
станции Синдзюку купил в киоске мерзкий сэндвич и выпил отвратительного кофе,
похожего на кипяченую краску,
которой печатают газеты.
Воскресное метро было полно едущих на прогулку семей и влюбленных
парочек. Вдобавок по вагону носились
пацаны в одинаковых униформах с бейсбольными битами в руках. В вагоне было еще
несколько девушек в мини-юбках, но
в такой короткой юбке, как Мидори, не было никого.
Временами Мидори оправляла задравшуюся юбку. Несколько юношей неотрывно
смотрели на ее ноги, и мне от
этого было не по себе, но она вела себя абсолютно естественно, точно ее это
особо не трогало.
- Знаешь, чего я сейчас больше всего хочу? - тихо сказала она где-то в
районе Итигая.
- Понятия не имею, - сказал я. - Только ради бога, не рассказывай об
этом в метро. Люди услышат, неудобно.
- Жалко. В этот раз просто грандиозно получилось, - сказала она с
неподдельным сожалением.
- А что там, на Отяномидзу?
- Поехали-поехали, там увидишь.
Воскресная Отяномидзу была битком набита учениками средних и старших
школ, приехавших то ли на
репетиционные экзамены, то ли на занятия на подготовительных курсах.
Левой рукой придерживая ремень спортивной сумки, а правой держа меня за
руку, она выбралась из толпы
галдящих школьников.
- Ватанабэ, а вот ты смог бы как следует объяснить, как образуется
сослагательное наклонение настоящего и
прошедшего времени в английском языке? - вдруг спросила меня Мидори.
- Смогу, наверное, - сказал я.
- А вот скажи тогда, в повседневной жизни от таких вещей какая польза?
- В повседневной жизни от этого никакой пользы нет, - сказал я. - Но я
считаю, что такие вещи не столько
приносят какую-то конкретную пользу, сколько являются тренировкой для более
упорядоченного усвоения других вещей.
Она ненадолго задумалась с серьезным лицом, затем сказала:
- Какой ты молодец! Я об этом и не думала никогда. Просто считала, что
от всех этих сослагательных наклонений,
дифференциалов, таблиц Менделеева никакого проку нет. Я такие заумные вещи
поэтому всегда игнорировала. Значит,
неправильно я жила?
- Как так игнорировала?
- Так, считала, что их нет. Я даже синусов с косинусами не знаю вообще.
- Ловко же ты тогда школу закончила и в универ поступила, - пораженно
сказал я.
- Дурак ты, Ватанабэ, - сказала она. - Соображать надо просто, а
экзамены в универ можно сдать, и не зная ничего.
Я шестым чувством все знаю. Когда пишут, выберите из трех ответов правильный, я
только так угадываю.
- Я не такой сообразительный, как ты, поэтому мне приходится овладевать
более или менее упорядоченным
способом мышления. Вроде как ворона к себе в дупло стекляшки таскает.
- А какая от этого польза?
- Ну как, - сказал я, - какие-то дела потом будет легче делать.
- Какие, например?
- Метафизическими знаниями овладевать, например, или иностранными
языками.
- А от этого какая польза?
- Это кому как. Кому-то от этого есть польза, кому-то нет. Но в любом
случае это все только тренировка, а есть
польза или нет ее - это уже второй вопрос. Как я тебе сразу и сказал.
- Ну да, - восхищенно сказала она, продолжая спускаться вниз по склону,
держа меня за руку. - У тебя так здорово
получается кому-то что-то объяснять!
- Да ну?
- Да. Я у многих спрашивала, какой толк от английского сослагательного
наклонения, но никто вот так как следует
не объяснил. Даже учителей английского я об этом когда спрашиваю, они или
теряются, или сердятся и смотрят, как на
дуру. Никто как следует не растолкует. Если бы тогда появился человек вроде тебя
и правильно объяснил, я бы, может,
смогла сослагательными наклонениями интересоваться.
- Угу, - сказал я.
- Ты "Капитал" читал? - спросила она.
- Читал. Весь не прочитал, конечно. Как и большинство людей.
- Ты его понимаешь?
- Что-то понимаю, что-то нет. Чтобы "Капитал" по-настоящему прочитать,
сначало нужно необходимую для его
понимания систему знаний освоить. Конечно, в целом я марксизм в общих чертах,
мне кажется, понимаю.
- Как ты думаешь, может первокурсник, который до этого таких книг в
руки не брал, прочитать "Капитал" и с ходу
его понять?
- Да вряд ли, наверное, - сказал я.
- Я в универ как только поступила, первым делом в фолк-клуб записалась.
Петь хотела. Но это оказалось логовище
каких-то идиотов. Сейчас как вспомню, так мурашки по коже бегут. Прихожу туда, а
они мне говорят сперва Маркса
почитать. С такой-то страницы по такую-то прочитать велели. Лекцию мне прочитали
о том, что фолк в основе своей
должен быть связан с обществом. Ну делать нечего, стала усердно Маркса читать,
как домой пришла. Но понять не могла ни
слова. Почище сослагательного наклонения. Кое-как страницы три одолела и
бросила. На следующей неделе пошла на
собрание и сказала, что почитала, но ничего не смогла понять. Так они меня после
этого вообще за дуру считать стали.
Понимание вопроса, типа, отсутствует, общественное сознание утеряно. И они ведь
не шутили. А я же просто сказала, что
книгу не смогла понять. Как-то это чересчур, ты не считаешь?
- Угу, - ответил я.
- А эти дискуссии какая нудятина! Все делают вид, типа они все на свете
знают, и говорят трудными словами. Я не
могла ничего понять и каждый раз переспрашивала. "Что значит империалистическая
эксплуатация? Как это связано с
восточно-индийскими компаниями?" или "Разгром производственно-образовательной
коалиции, это значит, что и после
того, как закончишь университет, в компанию на работу устраиваться нельзя?" Но
никто не объяснял. Вместо этого делают
возмущенные лица и меня же ругают. Ты веришь?
- Верю.
- "Как можно этого не понимать? С какими вообще мыслями ты живешь,
Мидори?" Больше их ни на что не
хватало. Конечно, я не такая уж умная. И я простой человек. Но ведь мир стоит на
простых людях, и эксплуатируют тоже
именно простых людей. Какую революцию, какую перестройку общества ты будешь
делать, если ты сыплешь словами,
которых простые люди не понимают? Я тоже хочу сделать, чтобы мир стал лучше. Я
считаю, что если кого-то правда
эксплуатируют, надо сделать, чтобы не могли эксплуатировать. Потому ведь я и
переспрашиваю, правильно?
- Ну.
- Вот тогда я и подумала. Все они, подумала, идиоты и вруны. Орут
красивенькие словечки в тему и выделываются,
а сами только и думают, как бы новеньким первокурсницам пыль в глаза пустить да
под юбку залезть. А на четвертом курсе
они волосы коротко постригут, быстренько на работу куда-нибудь в "Мицубиси" или
TBS, IBM, банк "Фудзи" устроятся,
смазливенькую женушку, которая никаких Марксов никогда и в руки не брала, за
себя возьмут, ребеночка ро
...Закладка в соц.сетях
