Жанр: Драма
Норвежский лес
...или кофе в
чайной, поиграли в "pin-ball" в
игровом зале, потом присели на скамейке в парке и поболтали.
Говорила в основном Мидори, а лишь поддакивал в ответ. Мидори сказала,
что хочет пить, и я сходил в магазин
поблизости и купил две бутылки колы. Она в это время что-то сосредоточенно
писала шариковой ручкой на линованной
бумаге для сочинений.
- Это чего? - спросил я.
- Так, ничего, - ответила она.
В пол-четвертого она сказала:
- Пора мне, с сестрой договорились на Гиндзе встретиться.
Мы дошли пешком до станции метро и там расстались. Перед тем, как мы
расстались, она сунула сложенный
вчетверо лист бумаги в карман моего пальто. Она велела прочитать это дома. Я
прочел его в метро.
"Ты сейчас ушел покупать колу, а я в это время пишу это письмо. Первый
раз в жизни пишу письмо человеку,
сидящему рядом со мной на скамейке. Но иначе нет никакой надежды, что слова,
которые я хочу тебе сказать, дойдут до
тебя. О чем я ни говорила, ты даже не прислушивался. Ведь так?
Понимаешь ли ты, что сегодня вел себя со мной очень скверно? Ты ведь
даже не заметил, что я сменила прическу,
правда? Я по чуть-чуть отращивала волосы и только-только смогла сделать себе
что-то похожее на женскую прическу в эти
выходные. А ты этого даже не заметил? Вышло так красиво, и я так хотела тебя
удивить при встрече, а ты этого даже не
заметил, разве это не чересчур с твоей стороны?
Да ты, впрочем, даже не помнишь, наверное, во что я сегодня была одета.
А я ведь тоже женщина. Как бы ты
глубоко ни был погружен в свои мысли, но неужели нельзя было хоть чуть-чуть
обратить на меня внимание? Всего два
слова: "Красивая у тебя прическа", и что бы ты потом ни делал, как бы ни был
захвачен своими мыслями, я бы все тебе
простила...
Поэтому я тебе сейчас соврала. Соврала, что надо ехать встречаться с
сестрой. Я сегодня собиралась ехать ночевать
к тебе домой, даже ночнушку с собой взяла. да, представь себе, у меня в сумке
лежат ночнушка и зубная щетка.
Какая я наивная. А ты ни словом, ни намеком меня к себе не пригласил.
Ну и ладно. Тебе на такую, как я,
наплевать, тебе, как я вижу, хочется остаться одному, так что я позволю тебе
быть наедине с собой. Думай обо всем, сколько
влезет.
Но это не значит, что я за все на тебя обиделась. Просто мне одиноко.
Ты так много хорошего для меня сделал, а я
ничего для тебя сделать не могу. Ты всегда сидишь в своем мире, и сколько ни
стучись, лишь взглянешь разок и тут же как
будто опять возвращаешься к себе.
Ты сейчас возвращаешься с колой. Ты идешь, так сосредоточенно о чем-то
думая, что мне захотелось, чтобы ты обо
что-то споткнулся и упал, но ты не споткнулся.
Ты сейчас пьешь колу рядом со мной. Я надеялась, что ты, когда
вернешься, скажешь удивленно: "О, так ты
прическу сменила, что ли?", но все напрасно. А сказал бы ты так, я бы могла это
письмо порвать и выбросить и сказать:
"Покажи мне твой дом. Я тебе вкусный ужин приготовлю. А потом давай вместе ляжем
спать"... Но ты был
бесчувственным, как железная плита. Пока.
P.S. Увидишь меня в аудитории, больше со мной не заговаривай."
Сойдя на станции Китидзодзи, я попробовал дозвониться до квартиры
Мидори, но трубку никто не брал. Заняться
было совсем нечем, и я походил по улицам и поискал место, где мог бы работать,
посещая университет.
Суббота и воскресенье у меня были целиком свободны, а в понедельник,
вторник, среду и четверг я мог работать с
пяти часов, и найти работу, полностью подходящую под такое мое расписание, было
делом непростым. Я махнул рукой,
пошел домой и по пути снова попробовал позвонить Мидори, когда покупал продукты
на ужин. Трубку подняла сестра и
сказала, что Мидори еще не вернулась и неизвестно, когда вернется. Я попрощался
и повесил трубку.
Поужинав, я попытался написать Мидори письмо, но сколько ни переписывал
заново, ничего не выходило, и я в
итоге решил написать письмо Наоко.
Я написал, что наступила весна и начался новый семестр. Написал, что
очень обидно, что не смог встретиться с
Наоко, что хотел встретиться с Наоко и поговорить с ней каким бы то ни было
образом, но я решил стать сильнее, поскольку
другого пути мне выбрать больше не из чего.
"Это, правда, моя проблема, и тебе это, может быть, и не интересно, но
я теперь ни с кем больше не сплю. Я не хочу
терять ощущение того, как твоя рука остановилась там. Для меня это важнее, чем
ты можешь себе представить. Я всегда
вспоминаю об этом."
Я вложил письмо в конверт, приклеил марку и некоторое время сидел за
столом, уставившись на него. Письмо
было получилось гораздо короче, чем обычно, но мне почему-то казалось, что таким
образом гораздо лучше получится
передать ей мои мысли. Я налил в стакан виски сантиметра на три, выпил его в два
глотка и лег в постель.
На другой день я нашел работу на субботу и воскресенье неподалеку от
станции Китидзодзи. Это была работа
официанта в небольшом ресторане итальянской кухни, условия были так себе, но там
кормили обедом и оплачивали проезд.
Мне сказали, что когда не выходил на работу человек, работающий в вечерню смену
по понедельникам, средам и четвергам
- а они часто не выходили на работу - я мог работать вместо него, что для меня
было весьма удачно. Менеджер посулил
через три месяца повысить зарплату и сказал, чтобы я начал работать с этой
субботы. В сравнении с мошенникомуправляющим
из магазина грампластинок на Синдзюку это был весьма аккуратный и
порядочный человек.
Я позвонил домой к Мидори, трубку опять взяла сестра и усталым голосом
сказала, что Мидори еще не вернулась
после того, как ушла вчера, и она сама хотела бы знать, где она, и спросила
меня, нет ли у меня какой-нибудь зацепки. Я
знал лишь то, что в ее сумке были ночная рубашка и зубная щетка.
В среду я увидел Мидори на лекции. Она была в свитере цвета полыни и
солнцезащитных очках, которые все время
носила летом. Сидела она в самом заднем ряду и разговаривала с маленькой
девушкой в очках, которую я видел один раз до
этого, и они разговаривали вдвоем.
Я подошел к ним и сказал Мидори, что хотел бы поговорить с ней, когда
лекция закончится. Сперва на меня
поглядела девушка в очках, потом Мидори посмотрела на меня. Прическа ее и правда
была намного женственнее в
сравнении с прежней. И выглядела она чуть взрослее.
- Я после лекции занята, - сказала Мидори, слегка наклоняя голову.
- Я тебя долго не задержу. Пять минут хватит, - сказал я.
Мидори сняла очки и сузила глаза. Взгляд ее был нерадостный, и глядела
она, точно пытаясь разглядеть какие-то
руины метрах в ста от нее.
- Я с тобой говорить не хочу, извини.
Глаза девушки в очках словно говорили: "Она с тобой говорить не хочет,
извини".
Я сел на крайнее правое место в переднем ряду, прослушал лекцию (обзор
комедий Теннеси Уильямса и его место в
литературе США), а когда лекция закончилась, медленно сосчитал до трех и
обернулся. Мидори уже видно не было.
Провести апрель в одиночку было очень тоскливо. В апреле все вокруг
казались счастливыми. Сбросив пальто,
люди собирались где-нибудь на солнце и разговаривали, играли в мяч и любили друг
друга.
А я был совсем один. И Наоко, и Мидори, и Нагасава - все удалились от
меня. Сейчас мне некому было даже
сказать "Привет". Я тосковал даже по Штурмовику.
Я провел апрель в одиночестве, не в силах избавиться от этой тяжкой
грусти. Я еще несколько раз пытался
заговорить с Мидори, но ответ всегда был один и тот же. Она говорила, что
говорить со мной не хочет, и слушая ее было
понятно, что говорит она правду. В основном она ходила с той девушкой в очках, а
в противном случае была с высоким
коротко стриженным студентом. Ноги у студента были на редкость длинные, и он
всегда ходил в белых баскетбольных
кроссовках.
Прошел апрель, пришел май, но май был еще суровее апреля. С
наступлением мая я почувствовал, как моя душа
начала затрепетала и начала дрожать посреди все набиравшей силу весны. Это
трепетание приходило в основном на закате
дня. В нежных сумерках, овеянных тонким ароматом магнолии, моя душа ни с того,
ни с сего разбухала, трепетала, дрожала
и наполнялась болью. В такие моменты я неподвижно закрывал глаза и сжимал зубы.
Я ждал, когда это пройдет. Спустя
долгое время оно медленно проходило, оставляя после себя тупую боль.
В такие моменты я писал письма Наоко. В письмах ей я не писал ни о чем,
кроме веселых, приятных и прекрасных
вещей.
Запах травы, приятный весенний ветерок, свет луны, кино, которе
посмотрел недавно, песни, которые я люблю,
книги, которые произвели на меня впечатление - лишь о таких вещах я писал ей.
Мне самому становилось легче, когда я
перечитывал такие письма. Даже думалось, надо же, в каком замечательном мире я
живу. Я написал несколько таких писем.
Но ни от Наоко, ни от Рэйко писем не приходило.
В ресторане, где я работал, я познакомился со своим ровесником по
фамилии Ито, который тоже учился и
подрабатывал там, и иногда разговаривал с ним. Он учился в институте искусств на
факультете масляной живописи и был
скромным и неразговорчивым пареньком, и времени до того, как мы с ним начали
говорить, прошло весьма много, но за
какой-то период мы подружились настолько, что после работы стали ходить в
заведение поблизости и пить там пиво и
разговаривать о том, о сем.
Он был стройным и симпатичным парнем и стригся весьма коротко и
выглядел весьма опрятно для студента
института искусств. Говорил он немного, но понятия и суждения имел вполне
нормальные. Ему нравились французские
романы, и он любил читать Жоржа Батая и Бориса Виана (Georges Bataille, Boris
Vian), а из музыки слушал произведения
Моцарта и Мориса Равеля (Ravel, Joseph-Maurice). И он искал кого-нибудь вроде
меня, с кем можно было бы о таких вещах
поговорить.
Как-то раз он пригласил меня к себе домой. Жил он в одноэтажном
многоквартирном доме странной планировки за
парком Инокасира, и его комната была набита принадлежностями для рисования и
холстами. Я сказал, что хотел бы
взглянуть на его картины, но он сказал, что уровня своего пока стесняется, и не
показал.
Мы пили "Chivas Reagal", который он принес тайком от отца, жарили на
плитке рыбу и слушали концерт Моцарта в
исполнении Роберта Касадесю (Robert Casadesus).
Он был родом из Нагасаки, и на родине у него была девушка. Каждый раз,
возвращаясь в Нагасаки, он спал с ней,
но в последнее время что-то не заладилось.
- Женщины, они ведь сами не замечают, как начинают понимать, - говорил
он. - Исполнится ей двадцать лет или
двадцать один, и она вдруг начинает о всяких вещах конкретно задумываться. Очень
реалистично начинает мыслить. И
тогда то, что до этого ей казалось таким милым, видится теперь одной
бессмыслицей. Вот моя, как мы встречаемся, меня
спрашивает, уже после секса, правда, что я собираюсь делать, когда универ
закончу.
- А что думаешь делать? - спросил я.
Он покачал головой.
- Что делать, что делать, да нету для рисовальщика никакого занятия.
Если об этом задумываться, так никто бы
рисовальщиком не становился. Не так, что ли? Закончишь ты этот институт искусств
и даже на хлеб себе не заработаешь.
Говорю ей это, а она мне, возвращайся, говорит, в Нагасаки и рисование
преподавай. Она же английский преподавать
собирается, кстати.
- Не особо ты ее уже любишь, я смотрю.
- Похоже на то, - согласился Ито. - Да и не хочу я никаким учителем
рисования становиться. Не хочу до конца
жизни непослушных школьников учить, которые только и могут, что галдеть, как
обезьяны.
- Ну это ладно, а с ней тогда не лучше было бы расстаться? Для вас же
самих, - сказал я.
- Я тоже так думаю. Но сказать не могу, жалко мне ее. Она-то за меня
замуж думает выйти, а я ей не могу сказать,
давай расстанемся, ты мне не особо нравишься уже.
Мы пили неразбавленный "Chivas Reagal", даже не кладя в него лед, а
когда рыба, которой мы закусывали,
кончилась, нарезали огурцы и зелень длинными кусками и стали есть их, макая в
соевую пасту. С хрустом жуя огурец, я
вдруг вспомнил умершего отца Мидори. потом пришла мысль о том, какой бесцветной
стала моя жизнь без Мидори, и я
почувствовал себя безумно одиноко. Я и сам не заметил, когда она успела занять
столько места в моей душе.
- А у тебя девушка есть? - спросил Ито.
Я ответил, глубоко вздохнув, что есть. Я сказал, что сейчас мы в силу
обстоятельств мы друг от друга очень далеко.
- Но чувство у вас обоюдное?
- Хотелось бы верить. А иначе пути к спасению нет, - сказал я, словно в
шутку.
Он тихим голосом распространялся о величии Моцарта. О величии Моцарта
он знал так же хорошо, как
деревенские жители знают горные тропы. Он сказал, что Моцарта постоянно слушал с
трех лет, так как отец его очень
любил.
Я не так глубоко разбирался в классической музыке, но слушал концерт
Моцарта в оба уха под его меткие и
доходчивые комментарии типа "О, вот сейчас..." или "А вот это место как тебе?.."
Давно я не чувствовал себя так
умиротворенно.
Глядя на молодой месяц, висящий над рощей в парке Инокасира, мы допили
последние капли "Chivas Reagal". Вкус
у виски был отменный.
Он предложил мне переночевать у него, но я отказался, сославшись на
дела, и покинул его квартиру до девяти
часов, поблагодарив за выпивку. На пути домой я зашел в телефонную будку и
позвонил Мидори. Трубку в кои-то веки
подняла сама Мидори.
- Извини, но я сейчас с тобой говорить не хочу, - сказала она.
- Я знаю. Слышал не один раз. Но я с тобой отношения вот так рвать не
хочу. Ты один из моих друзей, которых у
меня совсем немного, и мне правда очень тяжело оттого, что я не могу с тобой
встречаться. Когда мы с тобой сможем
поговорить? Хоть это скажи.
- Я скажу, когда можно будет.
- Как дела?
- Так себе, - сказала она. И положила трубку.
В середине мая пришло письмо от Рэйко.
"Спасибо тебе за письма, которые ты постоянно шлешь. Наоко очень
радуется, когда их читает. Я тоже
выпрашиваю их у нее и читаю. Ты же не против?
Извини, что долго не могла тебе написать. Откровенно говоря, я сама
тоже подустала, да и вестей хороших особо не
было. У Наоко ситуация не слишком хорошая. Недавно из Кобе приезжала мама Наоко,
и мы вчетвером с врачом
обменялись мнениями. В итоге мы пришли к выводу, что Наоко следует какое-то
время получать целенаправленное лечение
в специализированной клинике, а смотря по его результатам снова вернуться сюда.
Наоко по возможности хотела бы попробовать поправиться, находясь здесь,
и мне тоже грустно расставаться с ней,
да и переживаю я за нее, но откровенно говоря, контролировать ее здесь
становится все труднее. Хоть обычно с ней ничего
такого и не происходит, но нет-нет да и случаются сильные эмоциональные срывы, и
тогда с нее глаз нельзя спускать.
Неизвестно, что может произойти. Слуховые галлюцинации усиливаются, и Наоко от
всего закрывается и уходит внутрь
себя самой.
Поэтому я тоже считаю, что на какое-то время Наоко следует отправиться
в надлежащее учреждение и получать
лечение там. Обидно, но ничего не поделаешь.
Как я уже говорила тебе до этого, самое лучшее - это запастись
терпением и ждать. Не терять надежды и
распутывать запутавшиеся нити одну за другой. Как бы безнадежна ни была
ситуация, конец у нити всегда где-то есть.
Ничего не остается, как ждать, подобно тому, как, попав в темноту, ждешь, пока
глаза к ней привыкнут.
К тому времени, как это письмо доберется до тебя, Наоко тоже уже
переберется в ту больницу. Извини, что вести
до тебя доходят каждый раз задним числом, но столько всего подряд произошло, что
решение было принято чересчур
внезапно.
Новая больница несомненно хорошая. Есть там и хорошие врачи. Я написала
тебе на обороте адрес, так что письма
шли туда. До меня вести о Наоко тоже будут доходить, так что в случае чего я
тебе сообщу. Тебе ведь тоже будет приятно,
если я смогу сообщить тебе что-то радостное.
Тебе, наверное, тоже тяжело, но ты не унывай. Хоть Наоко здесь и не
будет, но ты пиши мне тоже, пусть даже
совсем редко. Ну, пока."
В ту весну я написал много писем. Раз в неделю я писал письма Наоко, и
несколько раз писал Рэйко и Мидори.
Я писал в аудитории, писал за письменным столом дома, усадив на колени
Чайку, писал за столиком в ресторане
итальянской кухни в перерывах между работой. Казалось, что одним написанием
писем я поддерживаю свое
существование, едва-едва не рассыпаясь на кусочки.
В письмах Мидори я писал, что апрель и май прошли для меня в ужасных
мучениях и тоске из-за того, что я не мог
общаться с ней.
"Впервые пережил я такую мучительную и тоскливую весну, и лучше бы в
таком случае трижды был февраль. Нет
никакого толку теперь об этом заново говорить, но новая прическа тебе очень
идет. Ужасно симпатично. Я сейчас работаю в
ресторане итальянской кухни и учусь у повара готовить вкусное спагетти. Когданибудь
я хотел бы приготовить его для
тебя."
Каждый день я ходил в кино, два или три раза работал в итальянском
ресторане, разговаривал с Ито о книгах или
музыке, брал у него почитать книги Бориса Виана, писал письма, играл с Чайкой,
ухаживал за садом, мастурбировал,
вспоминая Наоко, и пересмотрел множество кинофильмов.
Мидори заговорила со мной в середине июня. Целых два месяца мы с Мидори
прожили, не перемолвившись ни
словечком.
Когда закончилась лекция, она села рядом со мной и какое-то время
сидела молча, подперев подбородок рукой.
За окном шел дождь. Это был характерный для сезона дождей вертикально
льющий дождь без ветра, и был это
сильный ливень, под которым намокало все без исключения. Когда все другие
студенты уже ушли из аудитории, Мидори
все продолжала молча сидеть в той же позе. Потом она достала из кармана
джинсовой куртки сигарету "Мальборо", взяла ее
в рот и протянула мне спички.
Я чиркнул спичкой и поджег сигарету. Мидори округлила губы и медленно
выпустила сигаретный дым мне в лицо.
- Ничего у меня прическа?
- Ужасно здорово.
- Насколько здорово? - опять спросила Мидори.
- Настолько здорово, что деревья во всех лесах в мире повалятся, -
сказал я.
- Честно так думаешь?
- Честно так думаю.
Некоторое время она смотрела на меня, потом наконец протянула мне руку.
Я пожал ее руку. Похоже было, что она
от этого почувствовала даже большее облегчение, чем я. Она стряхнула пепел
сигареты на пол и поднялась.
- Пошли пообедаем. Проголодалась я, - сказала Мидори.
- Куда пойдем?
- В ресторан универмага "Такасимая" на Нихонбаси.
- А зачем именно туда ехать?
- Мне туда хочется иногда.
И мы сели на метро и поехали на Нихонбаси. С утра без перерыва лил
дождь, и лишь редкие фигуры людей
виднелись внутри универмага. Лишь запах дождя витал внутри, и работники магазина
сидели без дела со скучными
лицами.
Мы пошли в столовую под землей, подробно изучили образцы блюд в витрине
и оба решили съесть по обеденному
набору в коробках. Время было обеденное, но в столовой было не слишком людно.
- Давненько я в ресторане при универмаге не обедал, - сказал я, отпивая
чай из белого гладкого стакана, каких
больше нигде, кроме универмага, не увидишь.
- А мне нравится. Вот такое все, - сказала Мидори. - Такое чувство
становится, будто что-то особенное делаешь.
Наверное из-за детских воспоминаний. Меня ведь по универмагам никто никогда не
водил.
- А я вроде бы часто ходил. Мама у меня любила по универмагам ходить.
- Повезло.
- Да какое там везение. Я по магазинам ходить не любил.
- Да я не к тому, я в смысле что повезло, что родители тебя любили.
- Так единственный ребенок же, - сказал я.
- А я все думала, вот стану взрослой, пойду одна в ресторан при
универмаге и всяких вкусностей наемся, сколько
захочу. Когда маленькая была, - сказала Мидори. - Да только ерунда это все.
Ничего веселого в этом нет, чтобы одному в
таком месте нажраться. И ничего супервкусного тут нет, места много, народу
толпа, чувствуешь себя, как дура, дышать
нечем. Но иногда хочется сюда прийти.
- Мне эти два месяца тоскливо было, - сказал я.
- Об этом я и в письме прочла, - сказала она невыразительным голосом. -
Давай пообедаем сначала. Я сейчас ни о
чем больше думать не могу.
Мы съели дочиста обеденные наборы в крашенных деревянных посудинах
полукруглой формы, выпили бульон и
попили чай. Мидори закурила. Докурив сигарету, она встала, не говоря ни слова, и
взяла в руки зонт. Я тоже поднялся
следом за ней и взял зонт.
- А теперь куда пойдем? - спросил я.
- Раз пришли в универмаг и пообедали, теперь на крышу, естественно, -
сказала Мидори.
На крыше под дождем никого не было. В лавке товаров для домашних
животных продавца не было, остальные
лавки тоже были закрыты.
С зонтами в руках мы прогулялись среди вымокших насквозь карусельных
лошадок, деревянных скамеек и просто
между лавками. Для меня было шокирующей новостью, что в центре Токио может быть
настолько брошенное всеми место
без единой души. Мидори сказала, что хочет посмотреть в подзорную трубу. Я
бросил монету и подержал зонтик, пока она
смотрела.
В углу на крыше была крытая игровая площадка, где в ряд стояло
несколько детских игровых автоматов. Мы
присели на имевшуюся там деревянную подпорку для ног и стали смотреть, как идет
дождь.
- Расскажи что-нибудь, - сказала Мидори. - Тебе же есть, что сказать?
- Я оправдываться не хочу, но я тогда не в себе был и не соображал
ничего. Потому и не мог воспринимать все как
следует, - сказал я. - Но когда не смог с тобой встречаться, осознал. Осознал,
что до сих пор как-то держался благодаря тому,
что ты была. Без тебя было так одиноко и тоскливо!
- А ты знаешь, как мне эти два месяца больно было и тоскливо, пока я с
тобой встречаться не могла?
- Чего не знал, того не знал, - пораженно сказал я. - Я так понимал,
что ты из-за меня обиделась и потому со мной
встречаться не желаешь.
- Ну почему ты такой дурак? Ну неужели непонятно, что я с тобой
встречаться хочу? Я тебе разве уже не говорила,
что ты мне нравишься? Я не такой человек, которому кто-то легко понравиться или
разонравиться может. Неужели ты и
этого не понимаешь?
- Ну оно, конечно, да...
- Конечно, я и обиделась тоже. Так обиделась, что хоть ты тресни. Мы
тогда после такого перерыва встретились, а
ты только о другой девчонке думал, а на меня и не смотрел. Но независимо от
этого я ведь думала все время, что нам, может
быть, надо пока врозь побыть. Чтобы поточнее со всем определиться.
- С чем со всем?
- С нашими с тобой отношениями. Понимаешь, мне с тобой все больше и
больше нравилось вместе быть. Больше,
чем с тем парнем. Это же неестественная ситуация и нехорошая, как ты считаешь?
Конечно, он мне нравится. Хоть он и
упрямый, и узколобый, и фашист, но у него хороших черт тоже много, и это
человек, которого я поначалу искренне
полюбила. Но ты для меня какой-то особенный. Мы когда вместе, я чувствую, что мы
ужасно друг другу подходим. Я тебе
доверяю, я тебя люблю и упускать тебя не хочу. В общем, я сама запуталась. И
тогда я пошла к нему и откровенно с ним
посоветовалась. Как лучше будет поступить. Он мне сказал с тобой больше не
встречаться. Сказал, что если я собираюсь с
тобой встречаться, то чтобы мы расстались.
- И что ты сделала?
- Рассталась с ним совсем.
Сказав это, Мидори взяла в рот сигарету "Мальборо", зажгла спичку,
загородив ее ладонями, и затянулась.
Почему?
- Почему? - закричала Мидори. - У тебя что, с головой не в порядке? Ты
же сослагательные наклонения английские
знаешь, в математических перестановках разбираешься, Маркса можешь читать,
почему же ты такие вещи спрашиваешь?
Почему женщину заставляешь о таких вещах говорить? Неужели и так непонятно, что
это потому, что я тебя люблю
больше, чем его? Я тоже хочу кого-нибудь покруче любить. Но я же с этим ничего
сделать не могу! Я же в тебя влюбилась.
Я хотел что-то сказать, но слова не выходили, точно в горле что-то
застряло.
Мидори бросила сигарету в лужу.
- Только ты из-за этого такое лицо трагичное не делай, а то аж грустно
становится. Ты не бойся, я ведь знаю, что ты
другую любишь кроме меня. Я ни на что особое не надеюсь. Но обнять-то ты меня
ведь можешь? Мне тоже эти два месяца
тяжело было, честное слово.
Мы обнялись в глубине игровой площадки, держа зонты над собой. Мы
крепко прижались друг к другу и нашли
губы друг друга. И ее волосы, и ее джинсовая куртка пахли дождем. Я подумал,
почему женское тело такое нежное и
теплое? Через куртку я отчетливо ощущал своим телом ее груди. Мне казалось, что
последний раз я соприкасался с живым
человеком страшно давно.
- Я в тот день, когда с тобой встречалась, вечером с ним встретилась.
Тогда и расстались, - сказала Мидори.
- Я тебя люблю, честное слово, - сказал я. - Всей душой тебя люблю. И
терять тебя опять не хочу. Но сейчас я
ничего поделать не могу, ни туда, ни сюда.
- Из-за той девушки?
Я кивнул.
- Скажи, ты с ней спал?
- Год назад всего один раз.
- И с тех пор не встречались?
- Дважды встречались. Но не переспали, - сказал я.
- А почему? Она тебя не любит?
- Я тебе об этом рассказать ничего не могу, - сказал я. - Слишком все
запутано. целая куча проблем вместе
сплелась, да еще и длится это так долго, что сам уже перестал понимать, что к
чему, честное слово. И я, и она. Все, что я
понимаю, что для меня как для человека это своего рода долг. Я от него
отказаться не могу. По крайней мере сейчас я это
чувствую так. Даже если она меня, может, и не любит.
- А во мне живая кровь течет.
Мидори прижалась щекой к моей шее и продолжила.
- И я тебе сейчас в любви признаюсь у тебя в объятиях. Я все сделаю,
если ты мне скажешь. Я в чем-то хоть и
эгоистка немножко, но я честная и добрая, работать умею, и симпатичная я, и
грудь у меня красивая, и готовлю хорошо, и
наследство папино на трастовый депозит положила... Не кажется тебе, что слишком
легко от меня отказываешься? Ведь
если ты меня не возьмешь, я потом уйду куда-нибудь.
- Время нужно, - сказал я. - Нужно время, чтобы подумать, разобраться,
решить. Жалко, конечно, но сейчас я
ничего другого сказать не могу.
- Но ты же всей душой меня любишь и т
...Закладка в соц.сетях
