Жанр: Драма
Норвежский лес
...шь. Поэтому если тебе есть, чему поучиться, пусть она тебя научит. Но
независимо от этого ты должен обрести счастье
с Мидори. Твоя боль ведь не связана с Мидори. Если ты и дальше будешь заставлять
ее страдать, то тогда уже
действительно случится что-то непоправимое. Поэтому хоть это и тяжело, но надо
быть сильным. Надо еще немного
подрасти и стать взрослым. Я специально ушла оттуда и приехала сюда, чтобы
сказать тебе это. В такую даль приехала в
этом гробу на рельсах.
- Я хорошо понимаю, что вы хотите мне сказать, - сказал я. - Только я к
этому пока еще не готов. Уж слишком
мерзкие были похороны... Не должен человек так умирать.
Рэйко протянула руку и погладила меня по голове.
- Все мы когда-то так умрем, и я, и ты.
Мы прошли пешком минут пять по дороге вдоль реки до сауны и домой
вернулись немного взбодрившимися. Мы
уселись на веранде и стали пить вино.
- Ватанабэ, принеси-ка еще один стакан.
- Ладно. А зачем?
- Будем с тобой сейчас вдвоем похороны Наоко справлять, - сказала
Рэйко. - Чтобы не мерзкие были похороны.
Я принес стакан, Рэйко наполнила его вином и отнесла и поставила на
каменный фонарь в саду. Затем она села на
веранде, взяла гитару, прислонилась к столбу и закурила.
- Спички еще принеси, если есть. Подлиннее только.
Я принес большую коробку спичек из кухни и уселся рядом с ней.
- Теперь клади спички в ряд по одной на каждую песню, что я сыграю. Я
сейчас на гитаре играть буду.
- Сперва она сыграла "Dear Heart" Генри Манцини, очень чисто и тихо.
- Ты ведь подарил Наоко эту пластинку?
- Да, в позапрошлом году на Рождество. Наоко потому что очень эту
мелодию любила.
- Мне тоже нравится. Величавая, красивая.
Она наиграла еще раз несколько тактов из "Dear Heart" и выпила вина.
- Сколько же я, интересно, сыграю до того, как опьянею? Ну как, хорошие
похороны получаются, не мерзкие?
Затем Рэйко сыграла песню "Битлз" "Norwegian Wood", сыграла
"Yesterday", потом "Michelle" и "Something", потом
исполнила "Here Comes The Sun" и "Fool On The Hill". Я выложил в ряд семь
спичек.
- Семь, - сказала Рэйко, выпила вина и закурила. - Мне кажется, эти
ребята действительно знают, что такое в жизни
грусть и красота.
"Этими ребятами" были, конечно же, Джон Леннон, Пол Маккартни и Джордж
Харрисон.
Она передохнула, раздавила сигарету, снова взяла в руки гитару и
сыграла "Penny Lane", "Black Bird", "Julia",
"When I'm Sixty Four", "Nowhere Man", "And I love her", "Hey, Jude".
- Сколько уже?
- Четырнадцать, - ответил я.
- Уф-ф, - вздохнула она. - Ватанабэ, может, ты сыграешь что-нибудь?
- Да я плохо играю.
- Да какая разница?
- Я взял гитару и неуверенно сыграл "Up On The Roof". Рэйко немного
передохнула, покурила и выпила вина. Когда
я доиграл до конца, она похлопала мне.
Потом она красиво исполнила "Pavane pour une infante defunte" Равеля
(Ravel, Joseph-Maurice) и "Clair da lune"
Дэбюсси (Claude Debussy) в переложении для гитары.
- Я эти две вещи после смерти Наоко разучила, - сказала Рэйко. -
Музыкальные вкусы Наоко за рамки
сентиментализма так и не вырвались.
Она сыграла несколько мелодий Бакарака. Это были "Close To You", "Walk
On By", "Raindrops Keep Falling On My
Head", "Weddingbell Blues".
- Двадцать! - сказал я.
- Я прямо как ходячий музыкальный автомат теперь, - радостно сказала
Рэйко. - Видели бы это мои преподаватели
из консерватории, попадали бы.
Она пила вино, курила и играла известные ей мелодии одну за другой.
Она сыграла около десяти тем босановы, исполнила мелодии Rodgers &
Hart (Richard Rodgers, Lorenz Hart) и
Гершвина, Боба дилана и Рэя Чарльза, Кэрола Кинга и "Beach Boys", Стиви Уандера,
а также "Ue-wo muite arukou" (песня
Кадзуми Ватанабэ; в 1963 г. В течение трех недель занимала первые места в хитпараде
"Billboard" под названием
"Sukiyaki") и "Blue Velvet", "Green Fields", в общем, играла все подряд. Порой
она закрывала глаза, покачивала головой,
подпевала себе под нос.
Когда вино кончилось, мы стали пить виски. Мы вылили вино из стакана в
саду на каменный фонарь и опять
наполнили его виски.
- Сколько там уже?
- Сорок восемь, - сказал я.
Сорок девятой Рэйко сыграла "Eleanor Rigby", а пятидесятой - снова
"Norwegian Wood".
- Хватит или как?
- Хватит, - сказал я. - Ну вы даете!
- Ладно, Ватанабэ. Забудь теперь все эти мерзкие похороны, - сказала
она, глядя мне в глаза. - Помни только эти.
Здорово ведь было?
Я кивнул.
- А это в нагрузку, - сказала она и сыграла пятьдесят первой ту самую
фугу Баха.
- Ватанабэ, позанимайся этим со мной, - сказала она тихим голосом,
закончив играть.
- Так странно, - сказал я. - Я тоже о том же самом думал.
В темной комнате с задернутыми шторами Рэйко и я, точно делая что-то
само собой разумеющееся, обнимались и
жаждали плоти друг друга. Я снял с нее блузку, брюки и нижнее белье.
- Я, конечно, жизнь прожила странную, но что с меня мальчик моложе меня
на девятнадцать лет трусики будет
снимать, даже подумать не могла, - сказала она.
- Может, сами тогда снимите? - сказал я.
- Нет, сними ты, пожалуйста, - сказала она. - Только не расстраивайся,
что я вся в морщинах.
- А мне ваши морщины нравятся.
- Я сейчас расплачусь, - тихонько сказала она.
Я касался ее везде губами и, находя морщины, облизывал их языком. Я
взял в руку ее маленькую, как у девочки
грудь, нежно поцеловал сосок, коснулся ее крошечного влажного и горячего леска и
стал медленно им двигать.
- Нет, Ватанабэ, - прошептала она мне на ухо, - не там, это просто
морщина.
- Можете вы хоть сейчас не шутить? - неодобрительно сказал я.
- Извини, - сказала она. - Страшно мне. Я ведь так давно этого не
делала. Почему-то чувствую себя, как
семнадцатилетняя девочка, которая пришла в гости к мальчику, а ее там раздели
догола.
- У меня тоже такое чувство, будто я семнадцатилетнюю девочку совращаю.
Вложил свой палец в эту "морщину", я целовал ее шею и ухо и ласкал ее
сосок. Когда дыхание ее стало
прерывистым и шея слегка задрожала, я раздвинул ее худенькие ноги и медленно
вошел внутрь.
- Только это, ты понимаешь? Чтобы я не забеременела, - сказала она, - а
то неудобно как-то в таком возрасте
забеременеть.
- Не волнуйтесь, можете не бояться, - сказал я.
Когда я вошел глубоко в нее, она задрожала всем телом вздохнула. Я
сделал несколько движений, нежно
поглаживая ее по спине, и вдруг совершенно неожиданно кончил. Это был неистовый,
неудержимый оргазм. Прижавшись
к ней, я несколько раз извергся в ее жаркое лоно.
- Простите меня. Не мог сдержаться, - сказал я.
- Глупый, что ты об этом думаешь? - сказала она, похлопывая меня по
заду. - Ты что, всегда об этом думаешь, когда
с девочками спишь?
- Да, вообще-то.
- Со мной можешь об этом не думать. Забудь. Забудь, и когда хочется,
кончай, сколько хочешь. Ну как, хорошо
было?
- Да, очень!
- Не надо себя сдерживать. И так хорошо. Мне тоже очень хорошо было.
- Рэйко!
- Что?
- Вам надо полюбить кого-то опять. Обидно же, что вы такая красивая - и
одна.
- Ты считаешь? Я тогда об этом подумаю, - сказала она.
Вскоре я снова вошел в нее. Она извивалась подо мной, тяжело дыша.
Обнимая ее, я медленно двигался, и мы с ней
много разговаривали о том, о сем. Было ужасно здорово беседовать, войдя в нее.
Когда я шутил, она смеялась, и колебания
от ее смеха передавались мне.
Мы долго лежали так, обнимаясь.
- Как хорошо вот так лежать! - сказала она.
- Двигаться тоже неплохо, - сказал я.
- Тогда сделай это.
Я приподнял ее таз, вошел в нее поглубже и стал вращать телом,
наслаждаясь этим ощущением, а в завершение
этого наслаждения кончил.
В ту ночь мы занимались любовью четыре раза. Потом она несколько раз
вздохнула и слегка вздрогнула всем
телом, закрыв глаза у меня на груди.
- Теперь-то уж мне всю жизнь этим можно не заниматься? - сказала она. -
Скажи, что да. Я тебя прошу. Скажи, что
я уже на всю жизнь назанималась, и больше можно не беспокоиться.
- Ну кто же это может знать наверняка? - сказал я.
Я предложил лететь самолетом, говоря, что это удобней, но она настояла,
что поедет поездом.
- Мне магистраль Сэкан нравится. А по небу летать - это же ужасно! -
сказала она. И я проводил ее до станции
Уэно.
Она несла гитару в футляре, я - чемодан, а до прибытия поезда мы сидели
на скамье. Она была в том же твидовом
пиджаке и белых брюках, в которых приехала в Токио.
- Ты правда считаешь, что Асахигава неплохое место? - спросила она.
- Отличное место, - ответил я. - Я к вам приеду.
- Честно?
Я кивнул.
- Я вам писать буду.
- Что я в тебе люблю, так это твои письма. А Наоко из все сожгла... А
какие хорошие были письма!
- А что письма - бумага, - сказал я. - Сожжешь их, а что в душе
осталось, все равно останется, а что не осталось, все
равно не останется, сколько их у себя ни держи.
- Честно сказать, страшно мне. Страшно одной в Асахигава ехать. Так что
ты мне пиши. Я когда твои письма
читаю, мне всегда кажется, будто ты рядом.
- Если мои письма вам помогут, я их сколько угодно напишу. Только все
будет в порядке. Уж вы-то везде со всем
справитесь.
- У меня такое ощущение, будто у меня до сих пор внутри что-то
находится. Или мне кажется?
- Это все остаточные воспоминания, - сказал я, смеясь. Она засмеялась
вслед за мной.
- Не забывай меня, - сказала она.
- Не забуду никогда, - сказал я.
- Не знаю, может мы с тобой больше никогда опять не встретимся, но куда
бы я ни уехала, тебя и Наоко я буду
помнить всегда.
Я посмотрел ей в глаза. Она плакала. Неожиданно для себя самого я
поцеловал ее. Проходящие люди косились на
нас, но я уже не обращал на такие вещи внимания. Мы были живы, и нам надо было
думать только о том, как жить дальше.
- Будь счастлив, - сказала она мне при расставании. - Что я могла тебе
посоветовать, я все уже сказала, больше мне
тебе сказать нечего. Лишь кроме одного - будь счастлив.
Мы пожали друг другу руки и расстались.
Я позвонил Мидори. Сказал, что хочу с ней поговорить, все равно как,
что мне многое нужно ей сказать, что мне
много есть чего ей сказать, чего не сказать нельзя, что я ничего во всем мире не
желаю, кроме нее. Я сказал, что хочу
встретиться с ней и поговорить, что хочу заново начать с ней все с начала.
Мидори долго молчала на своем конце линии. Одна тишина тянулась, точно
все моросящие дождики в мире
орошали лужайки на всем земном шаре.
Все это время я стоял, уперевшись лбом в стекло окна и закрыв глаза.
Наконец Мидори заговорила.
- Ты где сейчас? - спросил ее тихий голос.
Где я сейчас?
С телефонной трубкой в руке я огляделся вокруг таксофона. Да где же это
я?
Но я не мог понять, где я находился. Не имел ни малейшего
представления. Что это за место? Все, что отражалось в
моих глазах, были бесчисленные фигуры людей, идущих в никаком направлении.
Посреди находящегося в нигде
пространства я продолжал и продолжал звать Мидори.
$1$ Послесловие автора $1$
Я, как правило, не люблю дописывать к своим произведениям послесловий,
но мне показалось, что для этого
романа оно необходимо.
Во-первых, за основу этого романа взят рассказ "Hotaru" (яп.
"светлячок"), написанный мной пять лет назад. Я
намеревался написать светлый роман о любви на основе этого рассказа, уместив его
на трехстах страницах рукописной
бумаги объемом по четыреста знаков. Я начал писать его, надеясь слегка
развеяться перед тем, как взяться за новый роман
после того, как закончил "Sekai No Owari To Hardboiled Wonderland". В
результате, однако, число страниц выросло до
девятиста и превратилось в роман, который "легким" назвать трудно. Мне кажется,
что в этом романе описано нечто
большее, нежели что я задумывал.
Во-вторых, роман этот носит крайне интимный характер. Этот роман в
таком же смысле автобиографичен, в каком
можно сказать, что элементы автобиографичности имеются в романе "Sekai No Owari
To Hardboiled Wonderland", и в каком
называют автобиографичными "Tender Is the Night" и "Великого Гэтсби" Скотта
Фитцджеральда. Это, вероятно, относится к
проблемам уровня восприятия.
Мне кажется, что этот роман может быть и плохим, и хорошим, точно так
же как меня можно назвать стоящим или
никчемным человеком. Я просто-напросто желаю, чтобы это произведение выходило за
рамки моих человеческих
достоинств.
В-третьих, этот роман был написан на юге Европы. Я начало писать его на
одной вилле на острове Микене в
Греции 21-го декабря 1986 года, а завершил 27-го марта 1987 года в меблированных
комнатах и гостиницах в пригороде
Рима. Мне трудно судить, оказал ли какое-то влияние на этот роман тот факт, что
написан он был не в Японии. Я лишь
благодарен за то, что смог погрузиться в процесс написания текста там, где ко
мне никто не приходил и не звонил по
телефону. Других особых изменений в окружении у меня не было.
Начало романа написано в Греции, середина на Сицилии, конец - в Риме. В
дешевой гостинице в Афинах у меня в
комнате не было ни стола, ни стульев. Каждый день я шел в таверну и писал этот
роман, раз 120 слушая кассету "Sergeant
Pepper's Lonely Hearts Club Band" на миниплейере. В этом смысле можно сказать,
что маленькую помощь (a little help) в
написании этого романа я получил от Леннона и Маккартни.
В-четвертых, этот роман я посвящаю моим друзьям, с которыми меня
разлучила смерть, и тем моим друзьям,
которые живы, но с которыми нас разделяет расстояние.
Июнь 1987 года
Мураками Харуки
Закладка в соц.сетях
