Жанр: Драма
Норвежский лес
...мко орал через громкоговоритель на зевак, чтобы они
отошли немного назад. Плачущий ребенок
звал маму. Откуда-то послышался звук разбитого стекла.
Потом ветер стал дуть как попало, и до нас стали долетать белые хлопья
пепла. А Мидори все попивала пиво и пела
без конца. Спев все знакомые песни, она запела странную песню, слова и музыку к
которой сочинила сама.
"Хочу приготовить для тебя пюре,
Но у меня нет кастрюли.
Хочу связать для тебя шарф,
Но у меня нет шерсти.
Хочу написать для тебя стихи,
Но у меня нет карандаша."
- Песня называется "Ничего нет", - сказала Мидори. Слова были глупые,
мелодия тоже была глупая.
Я слушал эту дурацкую песенку и думал : "Если огонь доберется до
бензоколонки, этот дом ведь тоже на воздух
взлетит".
Она отложила гитару в сторону, точно устав петь, и прильнула к моему
плечу, как пригревшаяся на солнце кошка.
- Я эту песню сама сочинила, как тебе?
- Необычно, оригинально, хорошо показывает твой характер, -
дипломатично ответил я.
- Спасибо. Главная тема - "ничего нет".
- Я догадался.
- Хм, знаешь, я все про то, как моя мама умерла, - сказала она,
повернувшись ко мне.
- Угу.
- Мне нисколечки грустно не было.
- Угу.
- И когда папа исчез, совсем не огорчилась.
- Да?
- Да. Как-то это неправильно, тебе не кажется? Эгоистка я, да?
- Но были же причины тому какие-то. Ну, из-за чего так получилось.
- Ну да, были кое-какие, - сказала она и продолжила. - От того у нас и
было все так непонятно, в семье нашей. Но я
всегда так считала, что как бы там ни было, но если что-то нас разлучит, что с
папой, что с мамой, будь то смерть или жизнь,
то мне будет грустно. Но вышло по-другому. Не одиноко, не тяжело, даже
воспоминаний никаких. Только во сне иногда
вижу. Маму вижу, как она в темноте смотрит на меня и говорит : "Стыдно тебе, что
я умерла?" Радостного тоже мало, что
мама померла. Просто не грустно мне от этого, и все. Честно сказать, ни одной
слезы не пролила тогда. В детстве, когда
кошка моя умерла, я всю ночь проревела.
Я подумал, отчего так сильно может идти дым. Огня не видно, и не
похоже, что появится. Просто дымит и дымит
без перерыва. Что там может так долго гореть, удивлялся я.
- Но не я одна в этом виновата. Я тоже эгоистка. Это я признаю. Но мне
кажется, что если бы они - папа с мамой -
немножко больше меня любили, я бы тоже по-другому себя чувствовала. Тогда, в
смысле, мне было бы грустно.
- Думаешь, не любили они тебя?
Она подняла голову и посмотрела мне в лицо. Потом, кивая, сказала :
- Что-то среднее между "недостаточно" и "слишком мало". Всегда от ее
нехватки голодала. Хоть разок хотелось
любви получить досыта. Чтобы аж хотелось сказать : "Хватит уже, сейчас лопну,
спасибо". Хоть разок, хоть один разок. Но
они ни разу мне ничего подобного не дали. Попросишь о чем-то, они только
отмахиваются, нечего, говорят, деньги
транжирить, всегда только так. Я поэтому так задумала. Найду человека, который
круглый год все сто процентов обо мне
будет думать и меня любить, и сама сделаю так, что он будет мой. В начальной
школе так решила, то ли в пятом классе, то
ли в шестом.
- Ну ты даешь, - восхищенно сказал я. - Ну и как успехи?
- Трудно это, - сказала Мидори. Потом смотрела какое-то время на дым,
словно о чем-то размышляя. - Наверное,
это оттого, что ждала слишком долго. Я ведь что-то совершенно идеальное ищу.
Поэтому трудно.
- Идеальную любовь?
- Нет, хоть у меня аппетиты и большие, но на такое я не надеюсь. А вот
чтобы все абсолютно делал так, как я хочу.
Вот например, если я тебе скажу сейчас, что хочу клубничный торт, и ты тогда все
бросаешь и бежишь его покупать. Потом
ты прибегаешь, запыхавшийся, и говоришь : "Вот, Мидори, твой клубничный торт", и
протягиваешь его мне. А я говорю:
"Ха, а я уже его не хочу", и выбрасываю его в окно. Вот чего я хочу.
- Тут ведь любовь вообще ни при чем, - сказал я с некоторым
разочарованием.
- При чем. Просто ты не понимаешь, - сказала Мидори. - для женщины это
бывает иногда очень важно.
- Выбросить клубничный торт в окно?
- Да, я хочу, чтобы мой мужчина тогда так сказал : "Ладно, Мидори,
извини, я виноват. Я ведь должен был
догадаться, что ты не хочешь есть мой клубничный торт. Я глуп, как куча ослиного
дерьма. В знак извинения я куплю тебе
что-нибудь другое. Чего ты хочешь? Шоколадный мусс, сырный пирог?"
- И что тогда?
- Я всегда буду его любить так же сильно, как он будет вот так со мной
обращаться.
- Все это крайне нерационально.
- Но для меня это и есть любовь. Хотя никому этого, наверное, не
понять, - сказала Мидори, слегка качая головой,
положив ее мне на плечо. - для некоторых людей любовь начинается с чего-то очень
несущественного или нелепого. Но
если не с него, то вообще не начинается.
- Просто первый раз вижу, чтобы девушка так рассуждала, как ты...
- Так очень многие рассуждают.
Она продолжала говорить, царапая что-то ногтями.
- Но я правда по-другому не могу рассуждать. Я ведь просто все честно
говорю. Я не думаю, что мои мысли от
чужих сильно отличаются, да и не стремлюсь к этому. Но когда я честно говорю,
все думают, что я или шучу, или
притворяюсь. Поэтому часто все осточертевает.
- Поэтому хотела тут сгореть, если пожар будет?
- Ой, это совсем не то. Это же просто из любопытства.
- В огне сгореть?
- Да нет, просто хотела посмотреть, какая у тебя реакция будет, -
говорила она. - Но самой смерти я не боюсь.
Честно. В дыму задохнуться и умереть, что тут такого? Это же мгновенно все.
Совсем не страшно. В смысле, по сравнению
с тем, как у меня на глазах моя мама умирала и другие родственники. А ведь все
мои родственники чем-то тяжелым болели
и долго мучались перед смертью. У нас в роду это, наверное, наследственное.
Очень много времени проходит, пока
умирают. В конце уже вообще было непонятно, живой он или уже умер. А когда в
сознании, уже ничего, кроме боли и
тоски, не чувствует.
Я взял ее "Мальборо" и закурил.
- Я вот такой смерти боюсь. Когда тень смерти медленно-медленно жизнь
из тебя вытесняет, очнешься, а вокруг
только тьма, и ничего не видно, вокруг все тебя больше как мертвого
воспринимают, чем как живого. Не хочу так. Я такого
ни за что не вынесу.
Спустя минут тридцать после этого огонь-таки погас. Сильно
распространиться ему не удалось, и пострадавших,
кажется, не было. Пожарные машины тоже уехали, оставив только одну, и люди
разошлись с торгового ряда, оживленно
переговариваясь. Полицейская машина, регулировавшая движение, осталась и стояла
на дороге, вращая мигалкой. Невесть
откуда взявшиеся две вороны сидели на электрическом столбе, глядя на то, что
происходит на земле.
После того, как пожар был потушен, Мидори, казалось, как-то сникла.
Расслабленно сидела и тупо смотрела куда-то
в небесную даль. И почти ничего не говорила.
- Устала?
- Да нет, - отвечала она. - Просто расслабилась, давно так не делала.
Без мыслей всяких...
Я посмотрел ей в глаза, она тоже посмотрела мне в глаза. Я обнял ее за
плечи и поцеловал в губы. Она лишь слегка
повела плечами, но тут же опять полностью расслабилась и закрыла глаза. Пять или
шесть секунд мы неподвижно сидели и
целовались.
Лучи осеннего солнца отбрасывали на ее щеки тени от ее ресниц, и видно
было, как они тонко трепещут. Это был
нежный и теплый, и совершенно бесцельный поцелуй.
Если бы мы не сидели на крыше под лучами послеобеденного осеннего
солнца, попивая пиво и глядя на пожар, у
нас бы с ней не было в тот день никаких поцелуев, и она, думаю, чувствовала то
же самое.
Глядя сверху на сверкающие крыши домов, на дым, на красных стрекоз, мы
почувствовали какою-то теплоту и
близость, и нам, по-видимому, подсознательно захотелось в каком-то виде это
сохранить. Именно таким был наш поцелуй.
Однако, разумеется, как и все поцелуи, не содержать в себе никакой опасности он
не мог.
Первой заговорила Мидори. Она тихонько взяла меня за руку. Потом
сказала так, словно что-то ей мешало
говорить, что у нее есть парень. Я сказал, что об этом и так смутно догадывался.
- А у тебя любимая девушка есть?
- Есть.
- Тогда почему ты по воскресеньям всегда свободен?
- Сложно объяснить.
Тут я почувствовал, что минутное послеполуденное очарование ранней
осени уже куда-то пропало.
В пять часов я сказал, что мне пора на работу, и вышел из ее дома. Я
предложил ей выйти вместе и перекусить гденибудь,
но она сказала, что кто-нибудь может позвонить, и отказалась.
- Ненавижу целый день дома сидеть и ждать, когда позвонит кто-нибудь.
Когда одна остаюсь, такое ощущение, что
тело как бы гниет по чуть-чуть. Все сгниет, разложится, и в конце останется
только мутная зеленая лужа и в землю
впитается. Останется одна одежда. Такое ощущение у меня, когда целый день одна
сижу.
- Если когда опять надо будет звонка ждать, могу побыть с тобой вместе.
С условием, что обедом накормишь.
- Договорились. И пожар после обеда подготовлю, как всегда.
( На следующий день на лекции по "Истории драмы II" Мидори не
появилась. После лекции я пошел в
студенческую столовую, съел в одиночку невкусный обед, потом сел на солнышке и
стал смотреть по сторонам. Рядом со
мной две студентки вели какую-то длинную беседу. Одна бережно, как ребенка,
прижимала к груди теннисную ракетку,
другая держала в руках несколько книг и пластинку Леонарда Бернштейна (Leonard
Bernstein).
Были они довольно симпатичные и разговаривали очень радостно. Со
стороны клубного здания было слышно, как
кто-то отрабатывает гаммы на бас-гитаре. Видно было, как там и сям студенты по
четверо или пятеро высказывали каждый
свое мнение по поводу какого-то события или просто смеялись и кричали.
На автостоянке кучка ребят упражнялась на скейтборде, а мимо них с
опаской проходил преподаватель с кожаным
портфелем под мышкой. Во внутренней части двора студентки в летних шляпках
сидели на земле, поджав под себя ноги, и
рисовали стенгазету о проникновении американского империализма в Азию. Это была
обычная картина обеденного
перерыва в университете.
Но в кои-то веки наблюдая эту картину, я внезапно сделал одно открытие.
Все люди вокруг были каждый по-своему
счастлив. Не знаю, правда ли они были счастливы, или только так казалось. Однако
в этот приятный день конца сентября
все люди выглядели счастливыми, и от этого я почувствовал себя еще более
одиноким, чем обычно. Мне подумалось, что
один я в эту картину не вписываюсь.
Тут мне подумалось : "А в какую картину я вообще вписывался все эти
годы?" Последняя радостная картина,
которую я помнил, была картина биллиардной в районе порта, где мы вдвоем с
Кидзуки играли в биллиард. В ту ночь
Кидзуки умер, и с тех пор между мной и остальным миром возникло какое-то
отчуждение и холод.
Я задумался, кем вообще был для меня парень по имени Кидзуки. Но ответа
не находил.
Единственное, что я чувствовал, это то, что из-за смерти Кидзуки часть
моих способностей, называемых Adore
Sence, была, похоже, утрачена полностью и навсегда. Я чувствовал и осознавал это
наверняка. Но что это означает и каков
может быть результат, было за пределами моего разумения.
Я долго сидел там и убивал время, глядя на облик кампуса и проходивших
по нему людей. Когда обеденный
перерыв закончился, я пошел в библиотеку и стал готовиться к занятиям по
немецкому языку.
( В субботу той недели ко мне в комнату зашел Нагасава и сказал, что
может получить на меня разрешение не
ночевать в общежитии, так что не пойду ли я с ним повеселиться. Я согласился. За
прошедшую неделю у меня в голове
накопился страшный бардак, и мне хотелось с кем-нибудь переспать, все равно с
кем.
Вечером я сходил в душ, побрился и надел поверх водолазки
хлопчатобумажную рубаху. Мы с Нагасавой
поужинали в столовой, сели на автобус и поехали на Синдзюку.
Мы сошли с автобуса в шумном 3-ем квартале Синдзюку, зашли в бар, куда
ходили всегда, и стали ждать
подходящих девчонок. Этот бар отличался обилием посетительниц, но в тот вечер ни
одна девушка к нам не подходила. Мы
сидели там часа два, попивая виски с содовой так, чтобы не опьянеть. две
миловидных девушки присели у стойки бара и
заказали "Гимлет" и "Маргариту". Нагасава двинулся их обрабатывать, словно того
и ждал, но они ждали своих парней. Тем
не менее они приветливо поболтали с нами, а когда пришли те, кого они ждали,
ушли к ним.
Нагасава предложил сменить место и увел меня в другой бар. Бар был
маленький и находился в проулке, но в нем
был полно посетителей и весьма шумно.
За столиком посредине сидело трое девушек, мы подошли к ним и стали
болтать впятером. Складывалось все
неплохо. Все были достаточно пьяны. Но когда мы предложили им пойти выпить еще в
другом месте, они сказали, что им
пора идти, так как скоро закроют двери.
Похоже, они все трое жили в одном женском общежитии какого-то
университета. день был поистине неудачный.
Мы опять поменяли место, но все без толку. Непонятно почему, но девушки сегодня
к нам никак не шли.
В пол-двенадцатого Нагасава решил, что сегодня ничего не выйдет, и
сказал :
- Извини, зря тебя за собой протаскал.
- Я в порядке. Уже от того рад, что узнал, что и у тебя такие дни
бывают.
- Где-нибудь раз в год и такое бывает.
Честно говоря, мне уже никакого секса не хотелось.
Шляясь в субботу в течение трех часов по ночной улице Синдзюку,
израсходовав непонятного происхождения,
смесь похоти и алкоголя, энергию и глядя на такой мир, я ощутил ненужность,
низость и ничтожность своей собственной
похоти.
- Что делать будешь, Ватанабэ? - спросил меня Нагасава.
- В кино пойду на ночной сеанс. давно в кино не был.
- Я тогда к Хацуми поеду. Хорошо?
- А отчего же нехорошо? - сказал я, смеясь.
- Если хочешь, могу с одной девчонкой познакомить, у которой сможешь на
ночь остаться, ты как?
- Да нет, сегодня хочу кино посмотреть.
- Ну извини. В следующий раз оторвемся, - сказал он и исчез в толпе.
Я пошел в гамбургерную, съел чизбургер, выпил горячего кофе, а когда
слегка протрезвел, пошел в ближайший
кинотеатр и посмотрел фильм "The Graduate".
Кино показалось не слишком интересным, но больше заняться было нечем, и
я посмотрел его еще раз. Потом
вышел из кинотеатра и бесцельно бродил по опустевшему в эти почти четыре часа
утра Синдзюку, погрузившись в
раздумья.
Устав ходить, я зашел в ночное кафе, выпил чашку кофе и решил скоротать
время до первого поезда метро за
чтением книги. Спустя какое-то время кафе наполнилось людьми, ожидавшими, как и
я, начала работы метро.
Ко мне подошел официант, извинился и попросил разрешения подсадить
других посетителей. Я все равно читал
книгу, и причин возражать, чтобы кто-то сел рядом, не было.
Ко мне подсели две девушки. Обе были ровесницы, примерно одного со мной
возраста, не сказать, что красавицы,
но вполне нормальной внешности.
Одеты и накрашены они были неброско, и не похожи были на тех, что
обычно слоняются по Кабуки-тё до пяти
утра. Я подумал, что они наверняка из-за чего-то опоздали на последний поезд.
Они, похоже, были довольны, что их подсадили к такому, как я. Я был
опрятно одет, с вечера побрился, да еще и
увлеченно читал "Волшебную гору" Томаса Манна.
Одна из девушек была покрупнее, одета была в серую толстовку и белые
джинсы, держала руках здоровенную
сумку из кожзаменителя, и в ушах у нее было по здоровенной серьге в виде
ракушки. Вторая была поменьше, носила очки и
была одета в синий кардиган поверх клечатой рубашки, а на пальце носила кольцо с
бирюзой. У той, что поменьше, похоже,
было привычкой то и дело снимать очки и надавливать на глаза.
Обе они заказали по "cafe au lait" и пирожному и ели пирожные, запивая
их кофе, тихонько о чем-то споря. Та, что
покрупнее, несколько раз кивала, а та, что поменьше, каждый раз на это мотала
головой. Громко играла музыка, то Marvin
Gaye, то "Bee Gees", и невозможно было расслышать, о чем шла речь, но похоже
было, что та, что поменьше, отчего-то
страдала, а та, что покрупнее, старательно ее утешала.
Я делал вид, что читаю, а сам следил по очереди то за одной, то за
другой.
Маленькая девушка ушла в туалет, взяв сумочку в охапку, а большая
обратилась ко мне : "Извините пожалуйста".
Я отложил книгу и посмотрел на нее.
- Вы случайно не знаете, где тут можно выпить сейчас поблизости?
- В шестом часу утра? - удивленно переспросил я.
- Да.
- Сейчас же двадцать минут шестого, люди все давно протрезвели и домой
идут.
- Да я знаю... - она запнулась на полуслове, точно стесняясь. - Но
подруга выпить очень хочет. Ну, обстоятельства
разные.
- Разве только поехать домой остается и там пить.
- Да мне в пол-восьмого надо на поезде в Нагано ехать.
- Тогда разве что остается купить что-нибудь в автомате да пить гденибудь
на улице.
Она спросила меня, не мог бы я пойти с ними. девушкам одним, мол, так
было поступать неудобно. На Синдзюку
мне к тому времени приходилось сталкиваться с кое-какими странными вещами, но
чтобы в двадцать минут шестого утра
совершенно незнакомые девушки предлагали мне с ними выпить, такое было впервые.
Отказывать было неудобно, да и время еще оставалось, так что я купил в
ближайшем автомате несколько бутылок
"Масамунэ" и кое-какой нехитрой закуски, прошел с ними на площадь у западного
входа и устроил импровизированный
банкет.
Обе, как оказалось, работали в одном отделении туристической компании.
Обе они в этом году закончили
специализированный вуз, сразу устроились на работу и были близкими подругами.
Суть дела заключалась в том, что у маленькой девушки был парень, и они
встречались уже где-то год, но недавно
ей стало известно, что он встречается к тому же с другой, и очень от этого
страдала.
У старшего брата большой девушки в этот день была свадьба, и накануне
вечером ей надо было ехать домой, но она
провела ночь с подругой на Синдзюку и теперь собиралась ехать утром в
воскресенье первым экспрессом.
- А как ты узнала, что он с другой спит? - спросил я у маленькой.
Она машинально вырывала из земли под ногами траву.
- Я дверь его комнаты открываю, а он там с ней этим занимается у меня
перед носом. Тут уж как не узнать?
- И когда это было?
- Позавчера вечером.
- Хм... И что же, он даже дверь не запер?
- Ну да.
- Почему, интересно? - сказал я.
- Откуда я знаю? Не знаю я.
- Но это же шок настоящий, ты понимаешь? Это же вообще гнусно как. Как
она себя должна чувствовать? - сказала
большая девушка с сочувствием.
- Ничего посоветовать не могу, но стоит, наверное, обоим поговорить.
Хотя главное, сможешь ли ты его простить
или нет, - сказал я.
- Никому не понять, что я чувствую, - безразлично сказала маленькая,
по-прежнему продолжая рвать траву.
С западу прилетела стая ворон и промчалась в небе над универмагом
"Одакю". Совсем рассвело. Мы втроем
говорили о том, о сем, когда подошло время большой ехать, и мы подарили
оставшуюся выпивку нищему в подземке,
купили большой девушке билет и посадили ее на поезд.
Когда ее поезд исчез из вида, я и маленькая девушка, не сговариваясь,
пошли в мотель. Ни я, ни она не испытывали
особого желания переспать, просто казалось, что без этого не обойтись.
В мотеле я первым разделся и пошел в ванную, растянулся в ванне и стал
пить пиво, испытывая почти полное
самоотрешение.
Она тоже вошла следом за мной, и мы оба улеглись в ванне. Мы молча пили
с ней пиво. Сколько ни пили, не могли
опьянеть, и спать не хотелось. Кожа у нее была белая и гладкая, и ноги были
очень красивые. Я сделал комплимент ее
ногам, она хмуро поблагодарила. Но, оказавшись в постели, она стала совсем
другим человеком.
Она очень чутко реагировала на мои прикосновения, извивалась и стонала.
Когда я вошел в нее, она с силой
вонзила ногти в мою спину, а когда начала кончать, шестнадцать раз выкрикнула
чье-то имя. Я сосредоточенно считал их,
чтобы попозже кончить. Так мы и заснули.
Когда я проснулся в пол-первого, ее нигде не было. Не было ни письма,
ни записки. От того, что выпил столько в
непривычное время дня, в голове с одной стороны чувствовалась странная тяжесть.
Я принял душ, прогоняя сонливость, побрился, сел, как был голый, на
стул и выпил сок из холодильника. Потом
одно за другим вспомнил все, что было вчера. Все вспоминавшиеся происшествия
казались нереальными и странно
неузнаваемыми, точно были зажаты между двух-трех кусков стекла, хотя все без
сомнения произошли со мной. На столе
стоял стакан из-под пива, в ванной лежала использованная зубная щетка.
Я недорого пообедал на Синдзюку, зашел в телефонную будку и позвонил
Мидори. Подумалось вдруг, что она,
может быть, опять дежурит на телефоне. Послышалось гудков пятнадцать, а трубку
никто не поднял. Через двадцать минут
я попробовал позвонить еще раз, но с тем же результатом.
Я сел на автобус и вернулся в общежитие. В почтовом ящике на входе меня
ждал конверт экспрес-почты. Это было
письмо от Наоко.
Глава 5
Письмо, прилетевшее из "Амирё"
"Спасибо за письмо", - писала Наоко. Мое письмо из дома Наоко сразу же
было переправлено "в это место". В ее
письме было написано, что мое письмо ее не только не огорчило, но и, честно
говоря, ужасно обрадовало, и она в то время
как раз думала, что надо бы самой мне написать.
Дочитав до этого места, я открыл окно, снял рубаху и сел на кровать.
Послышалось, как поблизости воркуют в
гнезде голуби. Ветер шевелил штору.
Я весь отдался нахлынувшим мыслям, держа в руке семь страниц письма
Наоко. Я всего лишь прочел первые
несколько строк, а реальный мир вокруг меня весь словно начал терять свои
краски. Я закрыл глаза и долго приводил свои
чувства в норму. Потом глубоко вздохнул и продолжил читать дальше.
"Вот уже почти четыре месяца, как я приехала сюда. Последние четыре
месяца я много думала о тебе. И чем больше
думала, тем чаще приходила мне в голову мысль, не была ли я к тебе
несправедлива. Думаю, что мне следовало быть с тобой
более точным человеком и действовать справедливее.
Не знаю, впрочем, может быть, и не совсем правильно так рассуждать.
Ведь в основном мои ровесницы таких слов,
как "справедливость", не используют. Обычную девушку ведь, как правило, не
интересует, справедливо что-либо или нет.
Самая простая девушка думает больше не о том, что справедливо, а что
нет, а о том, что такое красота, или о том,
как ей стать счастливой. Слово "справедливость" все-таки используют мужчины. Но
сейчас мне наиболее подходящим
кажется слово "справедливость".
Наверное, такие вопросы, как что такое красота, как стать счастливой,
для меня слишком скучные и трудные, и
поэтому я склоняюсь к другим критериям. Таким, например, как справедливость,
честность, универсальность.
Но как бы там ни было, я думаю, что была к тебе несправедлива. Поэтому
я, наверное, заставляла тебя мучаться и
причиняла тебе боль.
Этим самым я сводила с ума саму себя и причиняла боль самой себе. Я не
оправдываюсь и не защищаюсь, но это
правда было так. Если я оставила в тебе какую-то рану, то эта рана не только
твоя, но и моя. Поэтому не надо ненавидеть
меня за это.
Я несовершенный человек. Я гораздо более несовершенный человек, чем ты
думаешь. Я не хотела бы, чтобы ты
меня за это ненавидел. Если ты станешь ненавидеть меня, я просто рассыплюсь на
кусочки. Я не могу с чем-то справиться,
спрятавшись в панцирь, как ты.
В действительности я не очень-то знаю, что ты за человек, но иногда
бывали моменты, когда почему-то мне так
казалось. Поэтому порой я очень тебе завидовала, и, возможно, из-за этой зависти
и позволила тебе больше, чем это было
необходимо.
Возможно, такой взгляд на вещи чересчур аналитичен. Как ты считаешь?
Метод лечения здесь, где я сейчас, чересчур аналитичным назвать никак
нельзя. Но в моей ситуации, несколько
месяцев находясь на лечении, все равно в большей или меньшей степени начинаешь
анализировать. Это случилось из-за
этого, а это означает то-то, поэтому получается так-то. Не знаю, помогает такой
анализ проще взглянуть на мир или
позволяет более детально в нем разобраться.
Но в любом случае я чувствую сама, что мне намного лучше, чем тогда, и
окружающие это подтверждают.
И письма мне не удавалось написать вот так спокойно уже очень давно.
Письмо, что я послала тебе в июле, писала,
точно выжимая из себя по капле (честно говоря, совершенно не помню, о чем я
тогда писала; не знаю, не было ли то письмо
слишком резким), но в этот раз пишу совершенно со спокойной душой.
Чистый воздух, изолированный от всего тихий мир, правильный режим,
ежедневные физические упражнения,
похоже, именно это мне было необходимо.
Как хорошо, что можно кому-то написать письмо. Это действительно
здорово, когда можешь вот так сесть за стол,
взять карандаш и написать, когда хочешь передать свои мысли кому-то.
Конечно, когда напишешь все на бумаге, то кажется, что смог выразить
только какую-то часть того, что хотел
сказать, но и это, по-моему, неплохо. Я сейчас счастлива уже от того, что
появилось желание кому-то о чем-то написать.
Потому и пишу вот так сейчас тебе.
Сейчас пол-восьмого вечера. Я уже и поужинала, и ванну приняла. Вокруг
тишина, за окном темно. Ни огонька не
видать. Здесь очень красивые звезды, но сегодня темно, и их не видно. Здесь все
до одного прекрасно разбираются в звездах
и объясняют мне: вот созвездие Девы, вот созвездие Стрельца. Видно, будешь все
знать о звездах, если нечем заняться,
когда кончается день.
По той же причине люди здесь хорошо разбираются в птицах, цветах и
насекомых. Разговаривая с такими людьми,
осознаю, насколько мало знала о столь многих вещах, и жутко радуюсь от того, что
хотя бы таким образом это осознала.
Здесь проживает всего около семидесяти человек. Кроме них еще двадцать
с лишком человек персонала. Место
здесь очень просторное, так что это совсем не так много. Скорее, может, даже
подойдет слово "безлюдно".
На все четыре стороны сплошная природа, и все люди живут спокойной
жизнью. Так спокойно, что иногда
задумываешься, не это ли действительно правильный мир. Но это,
...Закладка в соц.сетях
