Жанр: Драма
Мой любимый sputnik
...да что угодно могло случиться. В любом случае мы должны продумать план действий,
и как можно скорее. Но на сегодня -
все, нам нужно выспаться. Завтра, похоже, будет долгий день.
- Как вы думаете, могла ли... Может, Сумирэ покончила собой? - спросила
Мюу.
- Конечно, исключить этого полностью мы не можем. Но если бы Сумирэ
решила здесь уйти из жизни, наверняка
написала бы какую-нибудь записку. Чтобы вот так - все бросить и исчезнуть? И
заставить вас беспокоиться? Нет. Сумирэ
вас любит, так что прежде всего она думала бы о ваших чувствах и о ситуации, в
которой вы окажетесь после.
Мюу какое-то время смотрела на меня, скрестив на груди руки.
- Вы правда так думаете?
Я кивнул.
- Конечно. У Сумирэ именно такой характер.
- Спасибо. Это как раз то, что я больше всего хотела услышать.
Мюу отвела меня в комнату Сумирэ. Очень простая, квадратная спальня была
похожа на большой кубик для игры в
кости. Небольшая деревянная кровать, письменный стол со стулом, шкаф и комод Под
столом - обычный красный чемодан.
Напротив двери - открытое окно, в которое видны горы. На письменном столе лежит
новенький макинтошевский ноутбук.
- Я поменяла белье, так что можете спокойно лечь здесь. Оставшись один, я
вдруг почувствовал, что страшно хочу
спать. На часах было около двенадцати. Я разделся и забрался под одеяло. Однако
сон не шел. "Еще совсем недавно в этой
постели спала Сумирэ", - думал я. Возбуждение долгой дороги все еще отдавалось
эхом в моем теле. Я лежал на жесткой
кровати и мучился от наваждения: эго бесконечное путешествие никак не может
закончиться.
Пока не спал, я еще раз прокрутил в голове весь длинный рассказ Мюу,
пытаясь выделить для себя самое важное.
Но голова отказывалась работать. Хоть как-то систематизировать информацию, что
на нее свалилась, было выше ее сил. К
черту. Все - завтра, решил я. Тут передо мной вдруг возникла картина: язык
Сумирэ проникает в рот Мюу. И это тоже -
завтра, сказал я себе. Хотя перспектива, что завтрашний день будет удачнее
сегодняшнего, была, увы, почти нулевой.
Однако что пользы сейчас думать об этом? Я закрыл глаза и почти сразу провалился
в глубокий сон.
10
Когда я проснулся, Мюу накрывала на стол к завтраку. Время - половина
девятого, свежее утреннее солнце
наполняло мир светом нового дня. Мы уселись на веранде и принялись за еду, глядя
на море, ослепительно сверкавшее в
солнечных бликах. На завтрак у нас были тосты, яйца и кофе. Две белые птицы
плавно спланировали вдоль склона холма к
берегу. Где-то поблизости работало радио. Диктор по-гречески быстро читал
новости.
Из-за разницы во времени я чувствовал в голове какое-то странное
онемение. И поэтому, наверно, не вполне четко
соображал, где кончается реальность и начинается то, что лишь выглядит, как
реальность. Итак, я здесь, на этом маленьком
греческом острове, завтракаю с красивой женщиной старше меня, с которой только
вчера познакомился. Эта женщина
любит Сумирэ. Но не чувствует к ней никакого сексуального влечения. Сумирэ любит
эту женщину и хочет ее. Я люблю
Сумирэ и меня к ней влечет. Я нравлюсь Сумирэ, но она не любит и не хочет меня.
Я испытываю сексуальное влечение к
одной женщине - имя не важно. Но не люблю ее. Все так запутано, что сильно
смахивает на какую-нибудь
экзистенциалистическую пьесу. Сплошные тупики, никто никуда не может выйти.
Должны быть альтернативы, но их нет. А
Сумирэ в одиночестве уходит со сцены.
Мюу налила еще кофе в мою опустевшую чашку. Я поблагодарил.
- Вам нравилась Сумирэ, да? - спросила она. - Я имею в виду - как
женщина.
Я слегка кивнул, намазывая хлеб маслом. Оно было холодным и твердым,
размазываться не хотело. Подняв голову,
я добавил:
- Но, наверное, не мы это выбираем, оно само приходит.
Некоторое время мы ели молча. Новости по радио кончились, зазвучала
греческая музыка. Подул ветер и встряхнул
цветки бугенвиллей. Если присмотреться, далеко в открытом море можно было
разглядеть бесчисленные барашки, бегущие
по волнам.
- Я тут много всего передумала и решила, что поеду в Афины прямо сегодня,
не откладывая в долгий ящик, -
сказала Мюу, очищая апельсин. - Что можно сделать по телефону? Ничего. Пустая
трата времени. Думаю, если прийти в
консульство и пообщаться с ними напрямую, толку будет больше. Может, потом,
после нашего разговора кто-нибудь
согласится поехать со мной сюда, или же я дождусь в Афинах родителей Сумирэ и
вернусь уже с ними. В любом случае мне
бы хотелось, чтобы вы это время оставались здесь, если это, конечно, для вас
удобно. Вдруг с какой-нибудь информацией
явится полиция, или же Сумирэ, наконец, вернется сама: ведь и это возможно. Могу
ли я рассчитывать на вашу помощь?
- Ну конечно, - ответил я.
- Сейчас хочу сходить в полицейский участок и узнать, как у них там с
розыском, потом закажу себе в порту лодку,
чтобы меня отвезли на Родос. Думаю, мне понадобится какое-то время - дня два-три
- обернуться туда и обратно, так что в
Афинах я сниму номер в гостинице. - Я кивнул. Мюу закончила чистить апельсин и
тщательно протерла салфеткой лезвие
ножа. - Кстати, вы встречались когда-нибудь с родителями Сумирэ?
- Нет, никогда, - сказал я.
Из груди Мюу вырвался глубокий вздох - будто ветер подул где-то на краю
света.
- Да-а... Совершенно не представляю, как им все это объяснять.
Я хорошо понимал ее растерянность. Как можно объяснить необъяснимое?
Я пошел провожать Мюу до порта. У нее с собой был небольшой чемоданчик со
сменой одежды, на ногах -
кожаные туфли на каблуках и сумочка "Мила Шён" через плечо. Мы зашли в участок и
поговорили с полицейскими. По
нашей с Мюу версии, я оказался ее родственником, который совершенно случайно
путешествовал где-то рядом. У
полицейских по-прежнему не было ни единой зацепки. Но с ясными лицами они
заверили нас:
- Все нормально. Что вы так переживаете? Не стоит. Посмотрите вокруг. Это
мирный остров. Конечно,
преступления и у нас случаются, нельзя сказать, что их вообще нет. Всякие
любовные скандалы, или напьется кто, а
случается, и на почве политики сойдутся. В конце концов, мы же с людьми работаем
- понятное дело, да в мире всюду, где б
вы ни были, все то же самое. Но у нас все, что творится здесь на острове, -
только между своими, местными. За последние
пятнадцать лет ни разу не было, чтоб иностранец стал жертвой какого-нибудь
серьезного преступления.
То, что они говорили, было действительно похоже на правду. Но вот по
поводу Сумирэ они терялись в догадках.
- Есть у нас одно место, на севере острова, там - огромная известняковая
пещера. Если она туда забрела, обратно ей
точно не выбраться. Там внутри запутанный лабиринт, сталактиты. Но это место
очень, очень далеко отсюда. Чтобы ваша
девушка дошла туда пешком - нет, нереально.
- А может, она утонула? - поинтересовался я. Полицейские закачали
головами.
- Здесь нигде нет сильного течения. К тому же всю последнюю неделю погода
стояла неплохая, и море, в общем-то,
спокойное. Каждый день на лов выходит много рыбаков, так что если бы девушка
утонула, кто-нибудь точно обнаружил ее
тело.
- А как насчет колодцев? - спросил я. - Что если она гуляла и провалилась
в какой-нибудь глубокий колодец? Как
вам кажется?
Полицейский покачал головой.
- У нас на острове никто не роет колодцев. Ни к чему: здесь полно
источников, есть несколько ключей, которые не
высыхают. Кроме того, под слоем почвы - твердое скальное основание, так что
бурить скважину - гиблое дело.
Когда мы вышли из участка, я сказал Мюу, что хотел бы, если получится,
еще утром прогуляться до пляжа, на
который они каждый день ходили с Сумирэ - тот, что за горой. Она купила в киоске
простую карту острова и пометила
нужную дорогу.
- В одну сторону минут сорок пять, - предупредила Мюу, - так что крепкие
ботинки не помешают.
Потом она отправилась в порт и на французском пополам с английским быстро
договорилась о цене с одним
лодочником, у которого имелась небольшая лодка-такси.
- Что угодно, только бы все хорошо закончилось, - сказала мне Мюу на
прощание. Но глаза ее говорили совсем
иное. Она отлично знала, что так просто ничего не бывает. И я тоже это знал.
Заурчал мотор, и Мюу, левой рукой
придерживая свою шапочку, помахала мне правой. Когда ее лодка вышла из гавани,
на меня навалилось такое чувство,
будто из тела выдернули несколько мелких деталей. Какое-то время я бесцельно
бродил в окрестностях порта, в сувенирной
лавке купил себе темные очки. Затем, карабкаясь вверх по крутым ступенькам,
двинулся в обратный путь.
Солнце поднималось все выше, и воздух накалялся. Становилось нестерпимо
жарко. Я накинул хлопчатобумажную
рубашку с короткими рукавами, надел очки, на ноги - кроссовки и отправился на
пляж по узкой и крутой горной тропе. Моя
ошибка, что я не прихватил себе что-нибудь на голову, но, когда я начал об этом
сожалеть, возвращаться, конечно же, было
уже поздно. Дорога шла в гору, и через некоторое время захотелось пить. Я
остановился, сделал глоток воды, намазал лицо
и руки маслом от солнца, которое дала мне Мюу. Тропа была совершенно белой от
сухой пыли, при каждом сильном порыве
ветра она, как мука, поднималась и кружилась в воздухе. Время от времени на
дороге мне попадались крестьяне, ведшие за
собой ослов. "Кали ме-е-е-ра!""Кали мера! (греч.) - Добрый день!" - громко
приветствовали они меня. Я отвечал той же
фразой, подозревая, что так правильно.
Горы были густо покрыты низкими корявыми деревцами. Козы и овцы с
сердитыми мордами бродили по
скалистым склонам. На шеях глухо позвякивали колокольчики. Пасли домашних
животных в основном маленькие дети или
старики. Когда я проходил мимо, они украдкой бросали на меня быстрые взгляды и,
словно посылая некий знак, слегка
махали рукой. Я тоже приветствовал их, поднимая в ответ руку. Если Сумирэ где-то
и скитается в одиночестве, то уж точно
не здесь. Тут негде спрятаться, кто-нибудь непременно ее бы заметил.
На пляже не было ни души. Я снял рубашку, плавки и голым зашел в море.
Вода была приятной и прозрачной.
Даже довольно далеко от берега были прекрасно видны камушки на дне. У входа в
небольшую бухту на якоре стояла
внушительных размеров яхта: парус убран, а высокая мачта медленно раскачивалась
из стороны в сторону, как гигантский
метроном. Однако на палубе не наблюдалось никаких признаков жизни. Лишь вялое,
меланхоличное шуршание
бесчисленных мелких камушков раздавалось всякий раз вслед волне, отползающей от
берега и уволакивающей их за собой.
Сделав один заплыв, я вернулся на берег, улегся на полотенце - как был
голым - и стал смотреть в высокое небо
пронзительно голубого цвета. Морские птицы кружили в небе над бухтой,
высматривая рыбу. На небе не было даже намека
на облако. Я валялся так примерно полчаса, даже слегка вздремнул, и за все это
время на пляже не появилось ни единого
человека. Вскоре меня охватило довольно странное чувство невероятного покоя.
Этот берег был слишком спокоен, чтобы
наведываться сюда в полном одиночестве, слишком - даже чересчур - красив. Что-то
здесь навевало мысли о смерти.
Особого рода смерти. Я оделся и той же горной тропой пошел обратно в коттедж.
Жара стала еще свирепее, чем раньше.
Механически переставляя ноги, я гадал, о чем думала Сумирэ, когда шагала здесь
вместе с Мюу.
Вполне вероятно - о своем половом влечении. Точно так же, как и я
частенько размышлял о своем, находясь рядом
с Сумирэ. Несложно было понять, что она чувствовала в этот момент: представляла,
наверное, как Мюу, обнаженная, лежит
рядом с ней, - и ей очень хотелось одного - обнять Мюу. В этом чувстве было все:
ожидание и надежда, возбуждение,
готовность отступить, смириться, была нерешительность, смятение и боязнь. То ее
всю распирало от этого чувства, а то
настроение пропадало, съежившись в комочек. То казалось, что все идет - лучше не
бывает, а то наваливалось ощущение,
что ни черта не получается, все разваливается на части. Так, в общем-то, и вышло
в итоге.
Я поднялся на вершину, немного перевел дух, попил воды и стал спускаться
вниз. Уже когда показалась крыша
коттеджа, я вдруг вспомнил слова Мюу: приехав сюда, на остров, Сумирэ уединялась
в комнате и что-то подолгу увлеченно
писала. Что же она могла писать? Мюу ничего об этом не сказала, а я как-то не
решился расспросить. Но ведь в этих
записях, возможно, кроется ключ к разгадке ее исчезновения. Поразительно, как я
не догадался об этом раньше...
Первым делом я пошел в комнату Сумирэ и включил ее ноутбук. На жестком
диске не обнаружилось ничего
примечательного. Подробная запись расходов во время их путешествия по Европе,
адреса, расписания. Вся информация -
деловая и касается работы Мюу. Никаких личных файлов. Я зашел в меню "Последние
документы" - пусто. Возможно,
Сумирэ не хотела, чтобы ее записи попались кому-нибудь на глаза, и удалила их
специально. Это означало только одно: она
должна была перенести личные файлы на дискету и куда-нибудь ее запрятала. Не
верилось, что Сумирэ исчезла, прихватив
дискету с собой. Ведь у нее в пижаме даже не было карманов.
Я перерыл весь ящик стола. Несколько дискет, но все это были резервные
копии тех файлов, что находились на
жестком диске, либо другая информация, опять же - по работе. Для меня - ничего
существенного. Я сел за стол и стал
думать. Если бы я был Сумирэ, куда бы засунул эту дискету? Комната маленькая,
мест, где можно что-нибудь спрятать,
просто нет. Наверняка Сумирэ очень беспокоилась, чтобы никто так просто не смог
прочесть то, что она написала.
Красный чемодан. Конечно! Единственная вещь в комнате, которую можно
запереть на ключ.
Похоже, этот абсолютно новый чемодан был пуст: он почти ничего не весил,
я потряс его - внутри никаких звуков.
И все-таки он был закрыт на четырехзначный код. Я попробовал несколько
комбинаций, которые Сумирэ, как мне казалось,
могла использовать в качестве личного шифра: дату ее рождения, адрес, номер
телефона, почтовый индекс... Результат
нулевой. Что ж. ничего удивительного: комбинации цифр, которые легко может
вычислить кто угодно, точно не годятся
для секретного кода. Здесь следует быть числу, которое Сумирэ всегда могла бы
легко вспомнить, но оно не должно иметь к
ней лично никакого отношения. Я стел и долго ломал голову, пока меня вдруг не
осенило: я набрал код Кунитати -
пригорода, где я жил - 0425. Щелк! - и замок открылся.
В боковой карман чемодана была засунута черная матерчатая сумочка. Открыв
молнию, я обнаружил небольшой
дневник с зеленой обложкой и дискету. Сначала я открыл дневник. Ее обычный
почерк. Но абсолютно никакой
осмысленной информации. Куда ходили и что делали. С кем встречались. Названия
гостиниц. Цены на бензин. Меню
ужинов. Торговые марки вин и их вкусовые особенности. Сплошной перечень, сухие
строчки простых, почти не связанных
друг с другом слов. Еще больше вообще пустых страниц без единой записи. Ведение
дневника, по всей видимости, не
входило в число явных талантов Сумирэ.
Дискета была без названия. Лишь дата - август 19** - была написана
характерным почерком Сумирэ на этикетке.
Я вставил дискету в ноутбук и, открыв ее, обнаружил два файла, оба - без
заголовка, просто "Документ 1" и
"Документ 2".
Перед тем как открыть их, я медленно оглядел всю комнату. В стенном шкафу
висела одежда Сумирэ. Дальше - ее
очки для плавания, ее итальянский словарь, паспорт. В ящике стола - ее
шариковая ручка и автоматический
карандаш. Над столом - окно, за ним - пологий скалистый склон. По краю стены,
отгораживающей соседний дом,
разгуливает черный как смоль кот. Голая квадратная комната погрузилась в
послеполуденную тишину. Я закрыл глаза: в
ушах еще шумели волны утреннего безлюдного пляжа. Затем я открыл глаза и
напряженно вслушался в звуки реального
мира. Их не было.
Я дважды щелкнул мышью по иконке "Документ 1" и открыл его.
ДОКУМЕНТ 1
ЧЕЛОВЕК ТАК УСТРОЕН:
ЕСЛИ В НЕГО ВЫСТРЕЛИТЬ, ПОЛЬЕТСЯ КРОВЬ
В настоящий момент... да, уж если рассказывать об этом, мое состояние
сейчас -
некий си-ю-минут-ный результат на долгот пути Судьбы (а вообще-то существуют в
Судьбе
какие-нибудь иные результаты, кроме "сиюминутных"? - весьма интересный вопрос,
однако
оставлю его до лучших времен) ...итак, я живу на этом греческом острове.
Маленьком
греческом остове, названия которого и не слышала до недавнего времени. Точное
время
сейчас... Ч утра, чуть больше.
Конечно, до рассвета еще далеко. Невинные козы сбились в кучку и мирно
спят,
укрытые общим сном. За окном в поле выстроились в ряд оливковые деревья -
наверное, у
них есть еще немного времени, чтобы насытиться глубокой темнотой ночи. Что
дальше* Ну,
как обычно, луна. Мерзнет над крышами и похожа на мрачного монаха, в простертых,
словно
для подношения, руках которого лежит бесплодное море.
На всем белом свете, где бы я ни была, больше всего люблю это время
суток. Время,
когда я одна, сама с собой. Сижу за столом и пишу. Видимо, рассвет уже скоро. И
вот уже
новое солнце, словно Будда, появившийся на свет из материнской подмышки (левой
или
правой?), огромным шаром выкатится из-за горных вершин. Чуть позже тихонько
проснется
рассудительная Мюу. Часов в шесть мы, наверное, уже приготовим легкий завтрак,
перекусим, а потом, перемахнув через гору за нашим домом, пойдем на берег моря,
всегда
прекрасный. И перед тем, как начнется еще один день - точно так же, как обычно
начинаются все наши дни здесь, - я собираюсь (засучив рукава!) закончить
сегодняшнюю
порцию своей работы.
Если не считать нескольких длинных писем, то и не помню, когда я в
последний раз
писала что-нибудь исключительно для себя. Давно это было, и вообще-то у меня
никогда,
вплоть до настоящего момента, не было ни малейшей уверенности, что я могу писать
хорошо. Куда уж там до уверенности, что "я могу писать хорошие тексты"! Пне и в
голову
не приходило думать так - ни разу в жизни, с самого рождения. Просто я писала,
потому
что не могла не писать.
Почему же я не могла не писать? Причина понятна. Чтобы о чем-то
размышлять, нужно
было для начала это что-то превратить в слова на бумаге.
Так было всегда, сколько себя помню, с самого раннего детства. Когда мне
что-то
непонятно, я подбираю слова, разбросанные у меня под ногами - одно, еще одно, и
пробую
строить из них фразу. Если эта фраза не помогает, я снова разбиваю ее на слова,
а слова
разбрасываю, чтобы затем построить что-то новое. Проделав эту манипуляцию
несколько
раз, в конце концов, я могла о чем-то думать так же, как это делают остальные
люди.
Писать для меня не было чем-то нудным или мучительным. Так же увлеченно, как
другие
дети собирают красивые камешки или желуди, я самозабвенно писала. Взять бумагу,
карандаш и начать писать одно предложение за другим для меня так же естественно,
как
дышать. И при этом - размышлять.
Если всякий раз, когда соберешься о чем-то подумать, нужно пройти через
все это,
чтобы добраться до какого-то вывода, видимо, требуется ужас как много времени,
наверное
скажете вы. А возможно, и не скажете. Но это действительно отнимало уйму
времени. Когда
я училась в начальной школе, окружающие даже считали меня "умственно отсталой".
Я не
могла угнаться за одноклассниками в учебе.
Из-за этого выпадения из нормы я чувствовала себя белой вороной. Впрочем,
к концу
начальной школы это ощущение полностью ушло. Я научилась до некоторой степени
подстраиваться под окружающий мир. Однако это выпадение из нормы само по себе
продолжало сидеть где-то у меня внутри - уже после окончания университета и
вплоть до
того мига, когда я разорвала всякие отношения с миром "формальных людей". Как
безмолвная змея в зарослях травы.
Итак, Тезис текущего момента.
"Повседневное определение собственной личности посредством составления
буквенных
комбинаций".
Не так ли?
Именно так!
Дело в том, что до сегодняшнего дня я уже написала уйму разных текстов.
Писала
регулярно - почти каждый день. Словно стою на огромном, бескрайнем пастбище и в
одиночку усердно кошу траву, а она все растет и растет с дикой скоростью.
Сегодня кошу
здесь, завтра - там... и когда, сделав круг по всему пастбищу, возвращаюсь к
тому
месту, откуда начала, там, как ни в чем ни бывало, снова шелестит густая высокая
трава.
Однако встретив Мюу, я почти совсем перестала писать. Почему, интересно?
К.
рассказывал мне о теории "fiction = transmission"""Художественный вымысел =
передача"
(англ.). Речь идет об одной из теорий нарратологии - дисциплины, изучающей
повествовательные тексты, природу, формы и функционирование повествования, общие
черты,
присущие возможным типам нарративов, критерии, позволяющие различать их между
собой, а
также систему правил, в соответствии с которыми они создаются и развиваются.
Нарратив -
главная форма, посредством которой вымысел живет в культуре. С помощью
повествования
люди придают опыту форму и смысл, упорядочивают его, выделяя начало, середину,
конец и
центральную тему. Человеческая способность рассказывать истории - главный
способ, каким
людям удается упорядочить и осмыслить окружающий мир.", и она звучит вполне
убедительно. Кое-что теория эта действительно объясняет довольно точно. Но мне
кажется,
что отнюдь не все. Уф! Не пора ли научиться мыслить проще?
Проще... Проще...
Скорее всего, я просто перестала думать - конечно же, исключительно в
моем
почитании того, что такое "думать". Я живу рядом с Мюу, и это состояние близости
жизней
похоже на две ложки, сложенные вместе, одна в другую; с Мюу пеня несет куда-то
(видимо,
следует сказать, что "куда-то" - место совершенно непонятное), а я только и
думаю: "Нда...
весьма... А, ну и ладно, пусть несет!"
Вот и получается: чтобы так плотно приблизиться к Мюу, мне нужно
максимально
освободиться от лишнего груза. Даже такое основополагающее занятие, как
"думать",
неизбежно становится для пеня ощутимой ношей. Вот в этом-то все и дело.
И сколько бы там мое пастбище ни зарастало травой - я об этом больше
знать не
знаю, вот еще! Просто заваливаюсь в густую траву, глаза - в небо, и любуюсь
проплывающими белыми облаками. Вверяю свою судьбу их течению. Тихонько отдаю
свое
сердце пронзительно свежему запаху трав, шепоту ветра. Знаю я что-то или не
знаю, какая
разница - все это для меня уже безразлично.
Нет, не так! Все это для меня было безразлично с самого начала. Мне нужно
стараться точнее излагать свои мысли. Точность... Точность...
Я понимаю, что моим правилом - правилом Человека Пишущего - было лепить
фразы из
того, что я в действительности знала (или о чем имела представление), но делать
это
так, как если бы в данную минуту я ничего об этом не знала. Как только я скажу
себе: "А
вот это я точно знаю! Гробить силы и время на то, чтобы писать об этом? Ну уж
нет!" -
все, моему писательству конец. Все-таки я не могу двигаться "вообще куда
угодно". Скажу
конкретнее. К примеру, думаешь о ком-то: "Вот этого человека я знаю хорошо!
Нечего тут
копаться в деталях, все отлично!" - и пребываешь в полном душевном равновесии.
Если я
или вы будем так поступать, скорее всего, нас жестоко предадут. Во всем, в чем,
как нам
кажется, мы довольно здорово разбираемся, спрятано еще ровно столько же, в чем
мы
абсолютно не разбираемся.
ПОНИМАНИЕ - ВСЕГО ЛИШЬ СУММА НЕПОНИМАНИЙ.
В этой мысли (только между нами!) - суть моего скромного способа познания
мира.
Ведь в нашем мире "знаю" и "не знаю" на самом деле напоминают сиамских
близнецов
- так же фатально неразлучны и хаотично перемешаны между собой.
Смешение... Смешение...
И вообще, разве кто-то способен точно провести границу между морем и тем,
что в
нем отражается? Или сказать, чем падающий дождь отличается от печали и
одиночества?
Так-то вот. И посему я героически отказываюсь копаться в том, что такое
"знаю" и
"не знаю". Это - моя отправная точка. (Если задуматься, такая стартовая позиция
-
просто жуть, хуже не бывает. Но куда ж деться, человеку нужно от чего-то
отталкиваться,
чтобы двигаться дальше. Так ведь, а?) Вот потому и пришло ко мне понимание того,
что
все неразрывно связано между собой: тема и стиль, субъект и объект, причина и
следствие, я и суставы моей руки. Все, что могло просыпаться, высыпалось на
кухонный
пол и смешалось в одну кучу - соль, перец, мука, крахмал, если можно так
выразиться.
Я и суставы моей руки... Да уж... Я как раз застукала себя на том, что
сижу
сейчас за компьютером и опять с хрустом сжимаю пальцы. Эта дурная привычка
вернулась ко
мне вскоре после того, как я бросила курить. Сначала - хрусть-хрусть - я по
очереди
перебираю пальцы правой руки, затем - хрусть-хрусть - левой. Конечно, кичиться
тут
особенно нечем, но все же я могу хрустнуть пальцами дико громко, да еще с таким
мерзким
сухим звуком, будто рядом кому-то голыми руками свернули шею. Когда я училась в
младших
классах, никто из мальчишек-одноклассников не мог побить мой рекорд по громкости
хруста.
Примерно когда я уже поступила в институт, К. однажды деликатно намекнул,
что
"искусство" хруста пальцами - не совсем то, чем следует особенно гордиться. И
девочке,
когда она достигает определенного возраста, вовсе необязательно устраивать
победный
грохот костей - по крайней мере, на людях, поскольку в такие моменты она
выглядит
абсолютно, как Лотте Пенья в фильме "Из России с любовью". Мне оставалось только
(интересно, а почему раньше, до К, мне об этом никто не говорил?) - да,
оставалось
только призадуматься: "Да-а-а... Вот оно как...", собрать волю в кулак и
покончить с
этой привычкой. Я обожаю Лотте Ленья, но быть похожей на нее... ну уж нет. И все
же,
бросив курить, неожиданно для себя самой я стала вдруг замечать, что довольно
часто,
когда сижу за столом и пишу, я начинаю бессознательно хрустеть пальцами. Хрустьхрусть-
хрусть-хрусть хрусть... Пеня зовут Бонд. Джеймс Бонд.
Но вернусь к тому, с чего начала. Времени-то почти нет: тормознуть по
дороге,
забежать куда-нибудь - совсем его не осталось. И Лотте Пенья - бог с ней, сейчас
не до
нее. Нет у меня ни минуты, чтобы зависать на метафорах. Как я уже написала,
понятия
"знаю" ("полагаю") и "не знаю" существую
...Закладка в соц.сетях
