Жанр: Драма
Мой любимый sputnik
...нее. Какой-нибудь пример, а?
- Прежде всего надо успокоиться. Как? Ну, например... можно считать.
- Что дальше?
- М-м... Неплохо задуматься об огурцах, которые летом, где-то после
полудня, лежат в холодильнике. Это я так
говорю, конечно, только для примера.
- Постой-ка, - начала Сумирэ после небольшой паузы, - ты что, когда
занимаешься сексом, всегда думаешь об
огурцах, которые летним днем лежат в холодильнике?
- Не всегда.
- Иногда?
- Иногда, - ответил я.
Сумирэ скорчила недовольную гримасу и несколько раз покачала головой.
- Ты... да-а, ты еще страннее, чем кажешься с виду.
- Все люди в чем-то странные, - сказал я.
- Тогда в ресторане, когда Мюу держала мою руку и пристально смотрела мне
в глаза, я только и делала, что думала
об этих огурцах. "Успокойся! Вслушивайся!" - говорила я себе.
- Об огурцах?
- Разве не помнишь? Огурцы из холодильника летним днем - ты же мне сам
говорил когда-то.
- А-а, вот ты о чем, - вспомнил я тот наш разговор. - И что, помогли тебе
огурцы?
- Вполне, - сказала Сумирэ.
- Ну и отлично, - сказал я. Сумирэ продолжала:
- Дом, в котором живет Мюу, - совсем недалеко от ресторана, можно пешком
дойти. У нее замечательная квартира
_ правда, не очень большая. Хорошая солнечная веранда, растения в горшках,
итальянский кожаный диван, колонки "Боуз",
несколько гравюр, на стоянке припаркован "ягуар". Там живет она одна. Их общий с
мужем дом - где-то в районе Сэтагая и
в конце недели она туда возвращается. А большую часть времени живет одна в этой
квартире в Аояма"Сэтагая - район
Токио, считается довольно престижным из-за своей близости к центру столицы Аояма
- район Токио, где сосредоточено
множество модных бутиков, художественных и антикварных галерей, музеев,
маленьких кафе в парижском стиле". Как ты
думаешь, что она мне показала?
- Любимые сандалии Марка Болана из змеиной кожи в стеклянной коробке.
Бесценное наследие, без которого
история рок-н-ролла была бы неполной. Ни единая чешуйка не утрачена, посреди
подошвы - автограф самого Болана
Фанаты мрут от зависти.
Сумирэ нахмурилась и вздохнула.
- Если б ты изобрел автомобиль, работающий на дурацких шутках, ты смог бы
упилить на нем довольно далеко.
- М-м... видишь ли, в мире вообще есть такая проблема, как истощение
извилин. Можешь списать на это, -
скромно сказал я.
- О'кей, хватит шуток, давай теперь думай серьезно. Итак, что мне там
показали? Если угадаешь, счет мой - плачу я.
Я откашлялся и сказал.
- Тебе показали эту великолепную одежду, в которой ты сейчас. А еще
сказали: "Носи ее на здоровье, и в ней -
милости просим - приходи на работу".
- Угадал. - сказала Сумирэ. - Оказалось, у Мюу есть подруга, с которой у
нас почти одинаковые фигуры. Она
богатая, и у нее одежды накопилось - просто жуть сколько.
Все-таки наш мир - довольно странное место. В нем живут люди, у которых
столько вещей, что уже ни в какой
шкаф не влезают. А есть такие, как я, у которых носки надеты черт знает как -
правый с левым вечно из разных пар. Ну да
ладно, шут с ним. Так вот, Мюу отправилась к своей подруге и притащила оттуда
целую охапку лишних вещей для меня.
Если присмотреться получше, видно, что они уже чуточку немодные, но с первого
взгляда это не очень заметно, правда?
- Я бы ничего не понял, сколько бы ни всматривался, - сказал я. Сумирэ
улыбнулась, видимо, довольная моим
ответом. - Размер классно подошел, просто невероятно. И платья, и блузки, юбки -
все. Только в талии чуть великовато, но
если с поясом - вообще нет проблем. С обувью тоже повезло: у меня нога почти
такая же, как у Мюу, так что она мне отдала
несколько пар, которые не носит. На высоком каблуке, на низком, летние сандалии.
Все - с итальянскими именами. Да, еще
я получила сумку в придачу И немного косметики.
- Ну прямо "Джейн Эйр", - сказал я.
Вот так и случилось, что Сумирэ три раза в неделю стала ходить на работу
в офис Мюу. В костюме или платье,
надев туфли на каблуке, с легким макияжем, она садилась в электричку в час пик и
ехала от Китидзёдзи до станции
Харадзюку"Китидзёдзи, Харадзюку - районы Токио. Дорога Сумирэ на работу даже в
час пик занимает чуть больше
двадцати минут, а по токийским понятиям это небывалая роскошь ". Сумирэ в первой
половине дня ездит на
общественном транспорте! Что-то из ряда вон выходящее.
Помимо служебного кабинета в компании, которая находилась в Акасака, у
Мюу был еще небольшой личный офис
в Дзингумаэ"Дзингумаэ - район Токио, граничит с районом Аояма ". Там стояли два
письменных стола - ее и помощника
(то есть Сумирэ), имелись сейф для бумаг, факс, телефон и ноутбук - вот и все
имущество. К единственной комнате -
словно для оправдания, что все-таки это квартира - были добавлены малюсенькие
кухня и ванная. Правда, еще хватило
места для CD-плейера, небольших колонок и дюжины дисков с классической музыкой.
Квартира находилась на третьем
этаже, окнами на восток. Из них был виден маленький парк. Первый этаж здания
занимал салон мебели из Северной
Европы. Здание стояло несколько в стороне от больших улиц, так что шум города до
него практически не доносился.
Приходя в офис, Сумирэ поливала цветы и включала кофеварку. Прослушивала
автоответчик и проверяла
электронную почту. Когда поступали новые сообщения, Сумирэ их распечатывала и
складывала на стол Мюу. В основном
почта была на английском или французском - от зарубежных компаний или торговых
агентов. Когда приносили обычные
письма, она вскрывала конверты и явно ненужное выбрасывала. В течение дня бывало
по несколько звонков, некоторые -
из-за границы. Сумирэ записывала имя, номер телефона, по какому поводу звонили,
а затем передавала Мюу всю
информацию по ее мобильному телефону.
Мюу обычно появлялась в офисе где-то между часом и двумя. Проводила там
примерно час, давала Сумирэ
всяческие поручения, пила кофе, говорила по телефону. Когда нужно было
подготовить письменный ответ, Мюу диктовала
его, а Сумирэ набирала текст на "вапро" и посылала электронной почтой или по
факсу В основном - краткие деловые
письма. Также Сумирэ записывала Мюу к косметологу, заказывала для нее столики в
ресторанах или арендовала время на
кортах для сквоша. После того как с делами было покончено, Мюу немного болтала с
Сумирэ о том о сем и снова куда-то
уезжала.
Сумирэ оставалась дежурить в офисе одна. Часами там не появлялось ни
одной души, с кем было бы можно
перекинуться хоть парой слов, но ей совершенно не было грустно
или скучно. Сумирэ повторяла материал своих итальянских уроков, на
которые начала ходить дважды в неделю.
Учила спряжения неправильных глаголов, слушала кассеты, стараясь запомнить
произношение. Осваивала компьютер и
уже могла самостоятельно справиться с не очень сложными проблемами. Она
просматривала файлы, которые хранились на
жестком диске, и постепенно стала в самых общих чертах разбираться, что из себя
представляет работа Мюу.
Мюу в общих чертах рассказала Сумирэ, чем занимается, когда они впервые
встретились на свадьбе. Она заключала
эксклюзивные контракты с небольшими зарубежными винодельческими фирмами (в
основном французскими), у которых
закупала вино для токийских ресторанов и специализированных магазинов. Кроме
того, иногда организовывала гастроли
исполнителей классической музыки. Всю массу практических вопросов брали на себя
крупные агенты, а Мюу разрабатывала
общий план и готовила гастроли в самом начале. У нее был свой конек в этом деле:
Мюу находила и раскручивала в Японии
еще неизвестных молодых и талантливых музыкантов.
До какой степени этот "личный бизнес" Мюу был прибыльным, Сумирэ так и не
поняла. Данные по финансам и
управлению компанией хранились на другом диске, открыть который без пароля было
невозможно. Но что там какие-то
финансы, если она может видеть Мюу, говорить с нею? Уже от этого Сумирэ была на
седьмом небе, и сердце ее заходилось
от радости. "На этом стуле Мюу сидела, этой ручкой писала, из этой чашки пила
кофе..." - думала Сумирэ. А чтобы
выполнить какое-нибудь поручение Мюу, даже совсем пустячное, она буквально лезла
из кожи вон, лишь бы сделать все
хорошо.
Довольно часто Мюу приглашала Сумирэ куда-нибудь поесть вместе. Поскольку
ее работа была связана с вином,
она регулярно посещала известные рестораны - следует быть в курсе того, что
может пригодиться в бизнесе. Мюу всегда ела
белую рыбу (редко - курицу, да и то половина порции оставалась нетронутой), от
десерта отказывалась. Она подробно
изучала карту вин, заказывала бутылку, но сама выпивала только один бокал.
- Ты, пожалуйста, пей, сколько хочешь, - предлагала Мюу, но Сумирэ, что
ни говори, осилить так много в одиночку
не могла. Вот и получалось, что. как правило, больше половины бутылки дорогого
вина так и оставалось на столе. Впрочем,
Мюу это не слишком заботило.
- Мне кажется, так расточительно - заказывать для нас двоих целую
бутылку, ведь мы и половины не выпиваем, -
однажды попробовала высказать сомнения вслух Сумирэ.
- О, не беспокойся, - улыбнулась Мюу. Вино - такая вещь... Чем больше мы
оставим, тем больше людей, которые
здесь работают, смогут его попробовать: и соммелье со старшим официантом, и
самый младший официант, который только
подливает воду в стаканы. Так они все почувствуют вкус этого вина. Вот почему
заказывать великолепное вино и оставлять
его недопитым - не такое уж бесполезное дело, а?
Мюу выбрала "Медок" 1986 года, изучила его цвет, потом - как в литературе
мы обращаем внимание на стиль, а
затем наслаждаемся самим произведением - вдумчиво и с разных сторон постаралась
оценить достоинства вина.
- В любом деле самым полезным, в конце концов, оказывается то, через что
ты сам прошел, за что заплатил
собственные деньги. А не готовые знания, взятые из книг.
Сумирэ взяла в руку бокал, и. подражая Мюу, внимательно сделала один
глоток, задержала вино на языке и только
потом дала ему стечь вниз по стенкам горла. Еще чуть-чуть во рту оставалось
чудесное послевкусие, но - всего несколько
секунд, а затем бесследно пропало, как летним утром испаряется роса с листвы.
Язык снова приготовился насладиться
следующим кусочком пищи. Каждый раз, когда они вместе ели и беседовали, Сумирэ
узнавала что-то новое для себя и
очень искренне удивлялась: сколько на самом деле существует всего на белом
свете, о чем она не имеет ни малейшего
понятия.
- Мне раньше никогда не хотелось быть на кого-то похожей, - однажды
решительно призналась Сумирэ - скорее
всего, от вина: в тот раз она выпила чуть больше обычного. - Но сейчас я часто
думаю: "Если бы я могла быть такой, как
вы... Как было бы хорошо".
Мюу на секунду перестала дышать. Затем, словно опомнившись, взяла бокал и
поднесла его к губам. Луч света упал
на ее лицо, и на мгновение зрачки ее окрасились в глубокий темно-пурпурный цвет
вина. Изысканная легкость,
свойственная этому лицу, куда-то исчезла.
- Да, наверное, тебе этого не понять... - поставив бокал, тихо сказала
Мюу. - Та, что сидит перед тобой, -
ненастоящая я. Четырнадцать лет назад от меня настоящей осталась лишь половина.
Как было бы хорошо, если бы мы
встретились тогда. Я была еще настоящей, целой. Теперь что говорить об этом -
поздно, ничего не изменишь.
Сумирэ просто лишилась дара речи. Ей бы сразу спросить, что случилось
четырнадцать лет назад? Почему -
"половина"? Какая такая "половина"? Вопросы рвались наружу сами собой. А она не
спросила. Так что после этого
загадочного признания ее стало тянуть к Мюу еще больше. "Какая странная", -
думала о ней Сумирэ.
Из обрывков повседневных разговоров Сумирэ удалось выудить некоторые
подробности жизни Мюу. Муж ее был
японец, на пять лет старше. Студентом два года стажировался на экономическом
факультете Сеульского университета и
свободно владел корейским. Человек мягкого и доброго нрава, он прекрасно
справлялся со своими служебными
обязанностями, а по сути - рулил компанией, принадлежавшей Мюу. И хотя, по
большей части, бизнесом владела ее семья,
никто из родственников Мюу не мог сказать о нем ни единого худого слова.
Еще в раннем детстве у Мюу проявился настоящий талант к игре на
фортепиано. Ей и десяти лет не исполнилось, а
она уже получила несколько высших премий на конкурсах юных музыкантов. Мюу
поступила в музыкальный институт, где
училась у одного знаменитого пианиста, и позже по его рекомендации стажировалась
во французской Консерватории. В
основном ее репертуар состоял из произведений поздних романтиков - Шумана,
Мендельсона - и таких композиторов, как
Пуленк, Равель, Барток, Прокофьев. Как исполнитель, Мюу владела главным - умела
сочетать пронзительность
эмоционального звучания с жесткой отточенной техникой. Уже со студенческих
времен она выступала с концертами, и те
получали хорошую критику. Перед ней открывалась ясная перспектива - стать
концертирующей пианисткой. Однако во
время ее зарубежной стажировки здоровье отца ухудшилось, она захлопнула крышку
рояля и вернулась на родину. Больше
рука ее ни разу не коснулась клавиш.
- Как же вы смогли так легко бросить музыку? - смущенно спросила Сумирэ.
- Если вы не хотите об этом говорить
- не надо. Мне просто кажется, это... как бы лучше сказать?.. немного странно,
что ли. Ведь чтобы стать пианисткой, вам
долго приходилось многим жертвовать, да?
Мюу спокойно ответила:
- Ради фортепиано я пожертвовала не многим, как ты сказала, а всем. Всем,
что могло быть в моей жизни, пока я
росла. Фортепиано требовало жертв - следовало отдавать ему кровь и плоть, все
без остатка, и я не смогла сказать "нет". Ни
разу.
- Неужели вам было не жаль все это бросить? Ведь оставалось сделать
буквально один шаг...
Мюу посмотрела в глаза Сумирэ, будто сама искала ответ на этот вопрос.
Глубокий взгляд, устремленный прямо в
душу. Как в заводи у берега захлебываются воды стремительного течения, на самом
дне этих глаз, устремленных на Сумирэ,
сталкивались, бурлили немые потоки. Только Время могло успокоить воды и вернуть
все на круги своя.
- Простите меня за вопрос. Я зашла слишком далеко, - извинилась Сумирэ.
- Да нет, что ты. Просто мне все еще тяжело говорить об этом.
И они больше не возвращались к этой теме.
Мюу запрещала курить в офисе и вообще не выносила, когда рядом дымили.
Поэтому вскоре после того, как
Сумирэ начала работать у Мюу, она твердо решила завязать с этой привычкой. Но
элегантно, в одночасье бросить курить не
выходило - ведь до этого она выкуривала по две пачки "Мальборо" в день. Месяц
спустя она была похожа на зверька, у
которого отрубили пушистый хвост: душевное равновесие, которое и раньше никак не
было ей свойственно, покинуло ее
начисто. И конечно же - что вполне естественно - она стала названивать мне по
ночам.
- Не могу ни о чем другом думать, только о сигаретах. Заснуть не могу, а
если засыпаю, вижу кошмары. Да, еще
беда - запоры чертовы замучили. Книг читать не могу, писать - тем более, не
единой строчки.
- Когда бросают курить, всегда так. Какое-то время - у кого-то больше, у
кого-то меньше, - сказал я.
- Как это легко - рассуждать о других людях! - воскликнула Сумирэ. - Тем
более тебе: сам-то ни одной затяжки в
жизни не сделал.
- Если ты не можешь вот "так легко рассуждать о других людях", это
значит, что мир вокруг тебя превратился в
очень мрачное и опасное место. Вспомни лучше про Иосифа Сталина - что он творил.
На том конце провода Сумирэ погрузилась в бесконечную паузу. Тяжкое
молчание - словно души погибших на
Восточном фронте принесли его с собой.
- Алло! - подал я голос. Сумирэ наконец отозвалась.
- Нет, по правде говоря, я не могу писать не только из-за того, что
бросила курить. Конечно, и это причина, но не
единственная. То есть, для меня это - как оправдание: "Я не могу писать, потому
что мне нельзя курить, что ж, ничего не
поделаешь". Так это выглядит.
- И поэтому ты злишься еще больше?
- Ну да, - вдруг послушно согласилась Сумирэ. Большая редкость. - И не
только из-за того, что не могу писать.
Больше всего меня угнетает другое: раньше я твердо знала, что писательство, само
по себе, - это мое, а сейчас я в этом не
уверена. Тут попробовала перечитать то, что написала совсем недавно. - жутко
неинтересно, и что хотела сказать, в чем
главная мысль - самой непонятно. Как будто издалека замечаешь грязные носки,
которые только что стянули с ног и
небрежно швырнули на пол. Такая вот несвежая картина, похоже на подгнившие
овощи. Как подумаю, сколько времени и
энергии я сознательно угробила, чтобы все это написать, так жить тошно.
- В таких ситуациях ты решаешь, что было бы неплохо позвонить кому-нибудь
среди ночи, где-то после трех, чтобы
"символично" пробудить этого кого-то от его мирного "знакового" сна.
Сумирэ спросила:
- Скажи, ты когда-нибудь сомневаешься, задаешь себе вопрос: "Правильно ли
то, что я делаю сейчас или нет?"
- Для меня существует как раз очень мало вещей, в которых я не
сомневаюсь.
- Правда?
- Правда.
Сумирэ постукивала ногтями по передним зубам - цок-цок-цок, словно
каблучки по ночной пустынной улице.
Задумываясь о чем-то, она так делала часто - одна из нескольких ее дурных
привычек.
- Честно говоря, у меня таких сомнений раньше вовсе не было. Ну, конечно,
я не настолько наивная дурочка, чтобы
всегда быть уверенной в себе или собственном таланте. Хорошо понимаю: да, я еще
не вполне сложившаяся, сырая
личность и при том своенравная. Но чтобы когда-нибудь сомневаться в том деле,
которое выбрала, - такого не помню. Я
верила, что, в общем-то, двигаюсь правильно, пусть даже иногда и сбиваюсь с
пути.
- Просто тебе раньше везло, - сказал я. - Только и всего. Это как долгий
дождь сразу после посадки риса.
- Да, наверно.
- Однако в последнее время уже все не так.
- Да. В последнее время уже все не так. Временами на меня находит такое
чувство, будто все, что я делала до сих
пор, было неправильно, и мне страшно. Будто кругом - ночь, мне снится яркий сон,
я вдруг просыпаюсь и какое-то время
никак не могу понять, где же настоящая реальность. Вот такое чувство у меня
сейчас. Понимаешь, о чем я?
- Думаю, что да, - ответил я.
- Наверно, никакого романа я уже не напишу. Последнее время часто об этом
думаю. Что я такое? Всего лишь
тупая девчонка, ничего не знающая о жизни. Такие вокруг кишмя кишат. К тому же -
зацикленная на собственной персоне
и мечтающая о чем-то несбыточным. Вот что я такое. Нужно скорее захлопнуть
крышку рояля и уйти со сцены. Пока не
поздно.
- Захлопнуть крышку рояля?
- В переносном смысле.
Я переложил трубку из левой руки в правую.
- Видишь ли, одну вещь я точно знаю. У тебя такой уверенности нет, зато у
меня есть. Когда-нибудь ты напишешь
прекрасный роман. Если прочесть то, что ты уже написала, это совершенно
очевидно.
- Ты в самом деле так думаешь?
- Я всем сердцем так чувствую. Правда, - сказал я. - Разве в таких вещах
я могу тебя обманывать? В твоих текстах
есть много прекрасных, очень выразительных мест. Например, читая твое описание
морского побережья в мае, я слышу
ветер, чувствую запах моря, ощущаю нежное тепло солнца на своих руках. А когда
ты пишешь о маленькой прокуренной
комнате, в которой висит табачный дым, я на самом деле начинаю задыхаться от
нехватки кислорода. Даже глаза режет. Так
писать не каждому дано. В твоих строках есть жизнь, естественное течение,
внутренняя сила. Твои слова как будто сами
способны дышать и двигаться. Просто у тебя сейчас еще не выходит соединить одно
с другим так хорошо, чтобы из этого
получилось единое целое. Но это не повод взять и захлопнуть крышку рояля.
Сумирэ молчала секунд десять-пятнадцать.
- Это ты стараешься так меня утешить, приободрить что ли?
- Я тебя не утешаю и не приободряю. То, что я говорю, - убедительный,
мощный факт.
- Как река Молдау?
- Как река Молдау.
- Спасибо, - сказала Сумирэ.
- Не за что, - ответил я.
- Иногда с тобой бывает жутко приятно. Как Рождество, летние каникулы и
новорожденный щенок сразу вместе.
В ответ я промямлил нечто невразумительное - так всегда, если меня
хвалят.
- Меня одно только иногда беспокоит, - сказала Сумирэ. - Вот возьмешь ты
и женишься на какой-нибудь вполне
достойной женщине, а меня совсем забудешь. И я не смогу тебе больше звонить,
когда мне в голову взбредет, посреди
ночи. Ведь так?
- Захочешь поговорить - позвонишь, когда светло.
- Нет, днем звонить неправильно. Ты ни-че-го не понимаешь.
- Это ты ни-че-го не понимаешь. Большинство человечества, когда светит
солнце, работает, а ночью гасит свет и
ложится спать, - возмутился я. Протест мой прозвучал так, как если бы кто-то
посреди тыквенного поля промурлыкал себе
под нос нечто пасторальное.
- Недавно я прочла в газете, - совершенно проигнорировала мои слова
Сумирэ, - что у лесбиянок от рождения одна
косточка в ухе по форме абсолютно отличается от такой же у обычных женщин.
Маленькая косточка, названия не помню,
какое-то мудреное. Выходит, что лесбийство - не приобретенная сексуальная
ориентация, а генетическая особенность
человека. Это открытие сделал американский врач. С чего он вдруг решил заняться
такими исследованиями, ума не
приложу, но как бы там ни было, после этой статьи я все время думаю о пустяковой
косточке в ухе: интересно, а у меня она
какой формы?
Я понятия не имел, что на это ответить, и потому промолчал. Словно
плюхнули новую порцию масла на огромную
сковороду - такой была эта не очень долгая пауза. Я спросил:
- Ты уверена, что испытываешь к Мюу половое влечение, да?
- На все сто процентов - да, - ответила Сумирэ. - Когда она появляется
передо мной, эта косточка в ухе начинает
легонько потрескивать. Как ветряные колокольчики из тонких ракушек. И я хочу,
чтобы Мюу меня крепко обняла, а дальше
- пусть все будет, как будет. Если это не половое влечение, тогда в моих жилах
течет томатный сок.
- Хм... - изрек я. Что, интересно, я должен был ей сказать?
- Если задуматься с этой точки зрения о моей жизни, можно многое
объяснить: почему меня не интересовал секс с
мужчинами, почему я ничего не чувствовала, почему мне все время казалось, что я
отличаюсь от других.
- Можно высказать собственное мнение? - спросил я.
- Конечно.
- Любая причина или логическое заключение, с помощью которых можешь
невероятно легко все объяснить, -
наверняка западня. Знаю по собственному опыту. Кто-то сказал: "Лучше вовсе не
объяснять того, что можно объяснить с
помощью одной-единственной книги". То есть я просто хочу сказать, чтобы ты не
спешила так легко делать выводы.
- Я запомню, - сказала Сумирэ. И тут внезапно связь оборвалась.
Я представил, как она вешает трубку и выходит из телефонной будки.
Стрелки часов показывали половину
четвертого. Я пошел на кухню, выпил стакан воды, затем снова нырнул в постель и
закрыл глаза. Сон все не шел. Я
раздвинул занавески: белая луна, как умная сирота, молчаливо плыла по небу. Я
понял, что вряд ли уже засну. Сварил
крепкий кофе, придвинул стул поближе к окну, сел, съел несколько крекеров с
сыром. Потом, читая книгу, стал дожидаться
рассвета.
5
Пришло время рассказать немного и о себе.
Конечно, главный герой этой истории - Сумирэ, а вовсе не я. Но поскольку
вы смотрите на Сумирэ моими глазами,
узнаёте, что она была за человек, от меня, наверное, нелишне в какой-то мере
пояснить, кто же такой я сам.
Впрочем, я всегда испытываю легкое замешательство, когда приходится
говорить о себе. Сбивает с толку
классический парадокс самой постановки вопроса - "Что есть "я"?" Если
представить, сколько всякой правды о себе я знаю,
понятно, что нет на свете такого человека, который мог бы поведать обо мне
больше, чем я сам. Но когда я рассказываю о
себе, то как рассказчик, естественно, провожу ревизию себя как объекта рассказа
(это происходит в силу самых разных
соображений - жизненных ценностей, степени восприимчивости, моих способностей
как наблюдателя). То есть я выбираю:
о чем говорить, о чем нет, даю себе определения, и получается нечто,
обструганное со всех сторон. Вот и спрашивается,
сколько в таком "я" остается объективной правды от меня настоящего? Это очень
меня волнует. Всегда волновало.
Однако я заметил: у большинства человечества такой вопрос не вызывает
какого-то особого страха или
беспокойства. Когда выпадает шанс, люди откровенничают с поразительной
легкостью. Говорят, например: "Я такой
честный, прямой, у меня душа - нараспашку, до идиотизма доходит". Или же так: "Я
легко раним, и мне поэтому непросто
находить общий язык с людьми". А вот еще: "Я хорошо чувствую душу собеседника".
Но сколько раз я видел, как этот
"легкоранимый" человек от нечего делать, запросто причинял боль другим. А
"прямодушный и открытый", сам того не
замечая, пользовался самыми благовидными предлогами, только чтобы отстоять
доводы, выгодные ему одному. Тот, кто
"тонко чувствовал душу другого человека", попадался на откровенный подхалимаж и
оказывался в дураках. Так что же на
самом деле мы знаем о себе?
Чем больше я задумывался над этим вопросом, тем с большими оговорками мне
хотелось рассказывать о себе -
когда это приходилось делать, то есть. Гораздо сильнее меня интересовало то, что
за пределами моего "я": хотелось хоть
чуточку глубже понять объективную сущность окружающего мира. Я размышлял над
тем, какое место во мне занимают
определенные обстоятельства, люди, а также старался обрести равновесие, прийти к
гармоничному состоянию, "вобрав" их в
себя, вместе с ними. Так, мне казалось, я смогу прийти к самому объективному -
насколько это вообще возможно -
пониманию своего "я".
Такая точка зрения (или "мировоззрение", если говорить масштабнее)
вызрела во мне, когда я был подростком. Так
же, как строитель, кладущий кирпич за кирпичом по туго натянутой бечевке, я
выстроил в себе эту жизненную философию.
Мне помогала не логика, а скорее - опыт. Не мышление, а практика. Но оказалось,
что объяснить окружающим свой взгляд
на вещи так, чтобы они тебя поняли, - совсем не простое дело: разные ситуации в
жизни помогли мне это хорошо усвоить.
Скорее всего, именно из-за этого случилось так, что с какого-то момента в
юности я начал проводи
...Закладка в соц.сетях
