Жанр: Драма
Кафка на пляже
...оговорил парень
- Совершенно верно, - согласился Наката.
Глава 39
Второй день в горах протекал неспешно и гладко, ничем не отличаясь от прочих. Бывают
дни - почти как близнецы, только погода разная. А если еще и погода одинаковая, тогда
вообще чувство времени сразу теряется. Толком не поймешь: вчера или сегодня, сегодня или
завтра. Время, как сорвавшийся с якоря корабль, скитается в морском просторе.
Сегодня должен быть вторник, высчитал я. Саэки-сан, как обычно, проводит экскурсию
по библиотеке - если, конечно, желающие найдутся. Как в тот день, когда я впервые
переступил порог Мемориальной библиотеки Комура. Она поднимается по лестнице в туфлях
на шпильках. Их цоканье звонким эхом разносится по дому. Чулки с отливом, белоснежная
блузка, маленькие сережки-жемчужинки, ручка "Монблан" на столе. Сдержанная, затененная
смирением улыбка. Каким далеким все это кажется. Почти нереальным.
Я сидел в хижине на диване, принюхивался к вылинявшей обивке и опять думал о том,
как у нас это вышло. Вспоминал по порядку, прокручивая в голове. Вот Саэки-сан медленно
снимает с себя одежду. Ложится в постель. У меня, понятное дело, встает, напрягается, как
палка. Но уже не болит, как раньше. И краснота вдруг исчезла куда-то.
Устав от сексуальных фантазий, я вышел на крыльцо и решил заняться физкультурой по
своей системе. Покачал пресс на перилах, в темпе сделал приседания, растяжки. Весь взмок,
обтерся смоченным в лесном ручье полотенцем. Вода была холодная, и возбуждение спало.
Устроившись на крыльце, я включил плейер и стал слушать "Рэдиохед". Последнее время, как
уехал из дома, я все время слушал одно и то же: "Kid А" "Рэдиохед" и лучшие хиты Принца.
Ну и еще иногда Джона Колтрейна - "My Favorite Things".
В два часа - в библиотеке в это время как раз начинаются экскурсии - я отправился в
лес. Пройдя той же самой тропинкой, оказался на уже знакомой поляне. Присел на траву,
оперся спиной о ствол дерева и стал смотреть на круглый кусочек неба, который нависавшие со
всех сторон ветви оставляли открытым. В этом окошке виднелись хлопья белых летних
облаков. Вот тут и пролегала граница зоны безопасности. Отсюда еще можно без проблем
вернуться в хижину. Лабиринт для новичков, первый уровень компьютерной игры, который
проходишь запросто. А вот дальше начинался другой лабиринт - куда более запутанный и
интригующий. Тропинка становилась все уже, теряясь в море буйно разросшегося папоротника.
И все же я решился пройти еще немного вперед.
Посмотрим, как далеко у меня получится. Я понимал, что в лесу затаилась опасность. Но
хотелось своими глазами убедиться, так ли серьезна эта угроза, узнать, что она из себя
представляет. На своей шкуре почувствовать. Иначе я не мог. Меня точно в спину кто-то
подталкивал.
Осторожно ступая, я двинулся дальше. От тропинки осталось одно название. Деревья
становились все внушительнее, воздух загустел и потяжелел. Ветки переплелись так, что неба
за ними почти не было видно. Витавшее надо мной едва уловимое ощущение лета куда-то
испарилось. Казалось, времен года здесь не существует. Не сбился ли я с дороги? Толком не
поймешь. Вроде бы вот она, тропинка, а вроде и нет ее - только кажется. В тяжелом душном
аромате зелени все понятия расплывались, становились зыбкими. Что правильно, а что нет? Это
справедливо или несправедливо? Все смешалось в одну кучу. Где-то над головой во все горло
закаркала ворона. Может, захотела меня о чем-то предупредить? Я остановился, внимательно
огляделся. Дальше так, без всякого снаряжения, идти опасно. Надо поворачивать.
Но не тут-то было. Обратная дорога, пожалуй, будет потруднее. Как у Наполеона при
отступлении. Тропинку вообще не разглядеть, деревья стоят на пути сплошной черной стеной.
Странно: стало слышно собственное дыхание - я громко пыхтел у себя под самым ухом.
Точно с другого конца света потянуло сквозняком. Огромная, размером с ладонь иссиня-черная
бабочка, трепеща крылышками, мелькала передо мной. Она мне напомнила пятна крови на
белой майке. Бабочка выныривала из тени деревьев, порхала не спеша и снова исчезала. После
этого лес становился еще мрачнее и холоднее. Я запаниковал: неужели заблудился? Над самой
головой опять каркнула ворона. Похоже, та же самая. Я застыл на месте и посмотрел вверх, но
птицы не увидел. Настоящий ветер, время от времени налетавший, будто вдруг вспомнив
что-то, угрожающе шелестел под моими ногами почерневшей листвой. За спиной несколько раз
быстро мелькали какие-то тени, но стоило обернуться, как они тут же пропадали.
Каким-то образом мне все же удалось выйти обратно на круглую поляну, вернуться в ту
самую зону безопасности, где можно чувствовать себя спокойно. Я снова опустился на траву и
сделал глубокий вдох. Глядя на яркий кружок настоящего неба над головой, я снова и снова
убеждался, что вернулся в покинутый мною мир. Здесь царило лето, я успел по нему
соскучиться. Солнечные лучи словно обволакивали меня мягкой пленкой, согревали тело.
Однако страх, вцепившийся в меня, когда я выбирался из чащи, еще долго жил во мне, как
живет в дальнем уголке сада не желающий таять снежный холмик. Сердце то и дело сбивалось
с ритма, по коже пробегали мурашки.
В ту ночь, затаив дыхание, я лежал в темноте с широко открытыми глазами в ожидании
чьего-то появления. Ждал и молил бога, чтобы это произошло. Не понимая, будет от моей
мольбы толк или нет, я все же собрал в кулак всю свою волю, все чувства. Мне очень хотелось
этого. И я надеялся, что из моего сильного желания родится нечто, способное повлиять на ход
событий.
Но надежды не сбылись. Желания не исполнились. Как и в прошлую ночь, Саэки-сан не
появилась. Ни настоящая - во плоти, - ни призраком, ни в обличье пятнадцатилетней
девочки. Кругом простиралась лишь бесконечная тьма. Я уже начал было засыпать, как вдруг
почувствовал страшное возбуждение. Такой эрекции у меня еще не было. Но мастурбировать я
не стал. Захотелось на какое-то время сохранить в неприкосновенности память о том, как мы с
Саэки-сан любили друг друга. Я погружался в сон, сцепив руки. В голове промелькнуло: вот бы
увидеть ее во сне...
Но мне приснилась Сакура.
Хотя, может, это был вовсе не сон - уж больно ясной и последовательной показалась мне
картинка. Предельно четкой. Если не сон, то что тогда? Не знаю. На явь, конечно, тоже не
похоже. Квартира Сакуры. Она спит на кровати. Я лежу в своем спальном мешке. Все как в ту
ночь, когда я остался у нее. Время отмоталось назад, и я оказался как бы на перепутье.
Я просыпаюсь среди ночи от невыносимой сухости в горле. Вылезаю из мешка попить
воды. Пью стакан за стаканом - пять или шесть подряд. Кожу покрывает тонкая пленка
испарины, и я снова зверски возбуждаюсь. Член прямо-таки рвется из трусов. Будто живет и
действует отдельно, сам по себе, подчиняясь особым законам. Я пью, а он раздувается, еле
слышно всасывая в себя воду.
Отношу стакан в мойку, прислоняюсь к стене. Какой сейчас может быть час? Где же
часы? Не иначе, самая середина ночи. Такое время, когда часы - и те куда-то пропадают.
Подхожу к кровати, на которой лежит Сакура. Свет от уличного фонаря просачивается в
комнату сквозь занавески. Сакура крепко спит, повернувшись ко мне спиной. Из-под тонкого
одеяла высовываются две маленькие симпатичные пятки. У меня за спиной будто кто-то
тихонько щелкает выключателем. Слышится слабый сухой звук. Деревья жмутся друг к другу,
перекрывают мне поле зрения. Даже не разберешь, какое сейчас время года. Набравшись
смелости, лезу к Сакуре под одеяло. Узкая односпальная кровать скрипит под двойной
тяжестью. Вдыхаю аромат волос у нее на затылке, легкий запах пота. Тихонько обнимаю сзади
за талию. Сакура чуть слышно стонет во сне, но не просыпается. Каркает ворона. Я поднимаю
глаза, но ничего не вижу. Ни птицы, ни даже неба.
Задрав на Сакуре майку, я касаюсь ее нежной груди, покручиваю пальцами сосок. Таким
же движением вращаешь ручку настройки на радиоприемнике. Напрягшийся член прижимается
к мягкому бедру девушки. Но ей хоть бы что - молчит, дышит спокойно, будто ничего не
происходит. Точно, спит! - думаю я. Ворона опять подает голос, как бы желая мне что-то
сообщить. Вот только - что?
Тело у Сакуры теплое и такое же влажное от пота, как у меня. Я пробую повернуть ее,
изменить позу. Осторожно переворачиваю на спину. Девушка громко выдыхает, но так и не
просыпается. Приложив ухо к плоскому, как альбомный лист, животу Сакуры, пытаюсь
уловить отзвуки ее сна.
Эрекция не проходит. Можно подумать, она будет у меня вечно. Я медленно стягиваю с
Сакуры хлопчатые трусики, провожу рукой по обнажившемуся лобку и украдкой скольжу
ниже, в тепло и манящую влагу. Проникнув туда, легонько шевелю пальцем. Но Сакура не
просыпается. Только опять глубоко вздыхает.
В это же время в моем теле, устроившись в какой-то ложбинке, нечто старается выбраться
из своей скорлупы. У меня внутри вдруг открываются глаза, и я вижу все, что происходит во
мне, хотя пока не понимаю, какое оно, это нечто - хорошее или плохое. В любом случае,
остановить его не в моих силах. Оно еще не сформировалось. Так, какая-то слизь. Но в конце
концов оно вылупится, примет подходящий облик, сбросит с себя желеобразный прикид. И
тогда я увижу его истинное лицо, пойму, что оно собой представляет. А пока это всего лишь не
имеющий определенной формы знак . Вот оно протягивает еще не ставшие руками руки,
пытаясь разбить скорлупу в самом податливом месте. Я наблюдаю, как бьется в чреве этот
плод.
Я решаюсь.
Нет, не то. Чего тут решать, в самом деле? Просто у меня нет выбора. Я снимаю трусы,
выпуская член на свободу. Обнимаю Сакуру, раздвигаю ей ноги и вхожу в нее. Легко, без
малейшего труда. Ведь она такая мягкая, а я такой твердый. И боли уже нет. Член эти дни -
все время под напряжением. Сакура по-прежнему спит, и я погружаю в ее сон свое тело.
Неожиданно она открывает глаза и сразу все понимает.
- Эй, Тамура! Это что такое? Ты что творишь?
- Да так, просто, - говорю я.
- Ты что, совсем? - В горле у нее совсем пересохло. - Прекрати немедленно! Я что
сказала?
- Я ничего не мог с собой сделать.
- Хватит уже! Вынимай, тебе говорят! А ну, быстро!
- Нет, - качаю я головой.
- Послушай, во-первых, у меня есть парень. И я его люблю. А во-вторых, ты же в мой
сон залез. Без спроса. Разве можно так?
- Да знаю я.
- Послушай, еще не поздно. Ну залез, но не дергался же, не кончал. Просто лежишь
тихонько и все. Будто думаешь. Правильно?
Я киваю.
- Тогда вылезай, - увещевает меня Сакура. - И все забудется. Я забуду, и ты тоже
забудь. Я же твоя сестра, а ты мне брат. Младший. Мы брат и сестра. Ну и что с того, что не
кровные? Все равно брат и сестра. Понимаешь? Родственники. Нам этого нельзя.
- Уже поздно, - говорю я.
- Почему?
- Потому, что я так решил.
- Потому, что ты так решил, - говорит парень по прозвищу Ворона.
Ты больше не хочешь, чтобы тебя дурачили. Не хочешь продолжения хаоса. Ты уже
убил отца. С матерью такое сделал... А теперь еще и с сестрой. Если на тебе в самом деле
Проклятие, нечего дергаться и сопротивляться. Пусть все кончается поскорее, раз так
запрограммировано. Надо быстро стряхнуть с плеч эту тяжесть и жить дальше так, чтобы
не зависеть от чьего-то умысла. Самому по себе. Вот чего тебе хочется.
Она закрывает лицо руками и тихо плачет. Тебе жаль девушку, но ты уже не
можешь ее выпустить. Твой член становится все больше, все тверже. Он будто пустил
корни в ее теле.
- Понятно. Больше мне сказать нечего, - говорит она. - Но учти. То, что ты
делаешь, называется "изнасилование". Ты мне нравишься, но я не хочу так. Может, мы
больше никогда не увидимся, как бы нам потом этого ни хотелось. Тебя это устраивает?
Ты оставляешь вопрос без ответа, отключаешь все мысли. Прижимаешь ее к себе и
начинаешь движения бедрами. Сначала робко, осторожно, потом все сильнее, резче.
Стараешься удержать в памяти попадающиеся на пути деревья, чтобы найти дорогу
обратно, но они тут же сливаются в однородную вязкую массу. Закрыв глаза, Сакура
подчиняется ритму твоих движений. Без сопротивления, не говоря ни слова. Лежит на
боку, а на лице застыло напряжение. И тем не менее ты чувствуешь, что ей приятно. Ее
физическое удовольствие продолжается в тебе. Ты знаешь это. Деревья жмутся друг к
другу сплошной черной стеной, перекрывают тебе поле зрения. Птица больше не шлет
вестей. И тут ты кончаешь.
Я кончил.
Открыл глаза. На кровати рядом никого. Глубокая ночь. Темно - хоть глаз выколи, все
часы куда-то пропали. Встав с постели, я прошел на кухню и стал замывать трусы. Белый,
тяжелый, густой комок - будто незаконнорожденный ребенок, произведенный на свет мраком.
Я выпил подряд несколько стаканов воды, но сухость во рту осталась. Ужасно одиноко. Так,
что дальше ехать некуда: темная ночь, кругом лес... Здесь не бывает ни времен года, ни света.
Я вернулся к кровати, сел, сделал глубокий вдох. И темнота окутала меня.
Та самая штука внутри тебя уже дает о себе знать. Сейчас она притаилась черной
тенью, давая себе передышку. От скорлупы не осталось и следа - разбита на мелкие
кусочки и выброшена за ненадобностью. К твоим рукам что-то прилипло. Похоже,
человеческая кровь. Ты подносишь руки к глазам, но ничего не можешь разглядеть -
света не хватает. Слишком темно - и внутри, и снаружи.
Рядом с вывеской "Мемориальная библиотека Комура" висела доска с информацией.
- Выходной - понедельник; часы работы - с 11 до 17 часов; вход - бесплатный; по
вторникам для желающих проводятся экскурсии, начало в 14 часов, - прочитал для Накаты
Хосино. - А сегодня как раз понедельник. Не работает, - добавил он и посмотрел на часы. -
Хотя какая разница? Все равно поздно уже.
- Хосино-сан?
- Чего?
- Эта библиотека совсем другая. Не похожа на ту, куда мы раньше ходили.
- Точно. Там публичная библиотека, большая, а эта частная. Совсем другое дело.
- А что такое "частная библиотека"?
- Ну, например, какой-нибудь состоятельный человек книжки собирает. Потом возьмет и
устроит такое местечко, где все могут ими пользоваться. Бери и читай на здоровье. Серьезное
заведение. Классное. Одни ворота чего стоят!
- А "состоятельный человек" - это кто?
- У кого денег много. Вроде богача.
- А между богачом и состоятельным человеком какая разница?
Хосино задумался.
- Разница? Даже не знаю. Мне кажется, состоятельный образованнее простого богача.
Что-то в этом роде.
- Как это - "образованнее"?
- Ну, вот есть у человека деньги. Значит, он богач. Будут у нас деньги, у тебя или у
меня, - и мы богачи. Но состоятельным так не станешь. Для этого время требуется.
- Это трудно.
- Конечно, трудно. Но нам с тобой это не грозит. Мы и на простых богачей не вытянем.
Без шансов.
- Хосино-сан?
- Ну?
- В понедельник библиотека не работает, но если завтра мы приедем сюда к
одиннадцати, будет открыто, да? - спросил Наката.
- Конечно. Завтра же вторник.
- И Наката тоже сможет войти?
- На вывеске же написано: "Открыто для всех". Значит, и для тебя.
- И тем, кто читать не умеет, тоже можно?
- Можно, не дрейфь. Там на входе не спрашивают, грамотный или нет, - ответил
Хосино.
- Тогда Наката хотел бы сюда войти.
- Какие проблемы? Приедем завтра с утра и войдем, - сказал парень. - Я вот что хотел
спросить, отец. Это что? То самое место? Тут та важная штука, которую мы искали?
Наката снял свою тирольскую шляпу и провел ладонью по коротким волосам.
- Да. Должна быть.
- И больше можно не искать?
- Да. Больше искать не надо.
- Слава богу, - облегченно вздохнул Хосино. - А то я уж боялся, до осени провозимся.
Вернувшись в квартиру Полковника Сандерса, Хосино и Наката легли пораньше спать и
на следующее утро в одиннадцать отправились в библиотеку Комура. До нее было пешком
минут двадцать, и они решили прогуляться. Хосино успел съездить к вокзалу и сдал машину в
пункт проката.
Ворота библиотеки были уже открыты. День обещал быть жарким и душным. Улицу
недавно поливали - асфальт еще не высох. В глубине за воротами виднелся ухоженный сад.
- Отец? - обратился к Накате Хосино, когда они подошли к воротам.
- Да. Что такое?
- Вот мы войдем и что будем делать? Заранее хочу спросить, чтобы не мычать, если
какой-нибудь разговор начнется. Подготовиться же надо.
- Наката тоже не знает, что делать, - подумав, ответил старик. - Но раз уж здесь
библиотека, может, пока книжки почитаем? Наката выберет с фотографиями или с картинками.
Вы тоже что-нибудь возьмите.
- Понятно. Будем читать, раз в библиотеку попали. Логично.
- А что дальше делать, подумаем.
- Лады. Потом так потом. Здравая мысль, - оценил парень.
Компаньоны робко проследовали через красивый, тщательно прибранный сад и оказались
в вестибюле старой постройки. Там стояла конторка, за которой сидел стройный симпатичный
юноша. Белая хлопковая рубашка на пуговицах. Очки с маленькими стеклами. Длинная тонкая
прядь волос на лбу. "Тип из фильмов Франсуа Трюффо", - подумал Хосино. Юноша взглянул
на стоявшую перед ним парочку и приветливо улыбнулся.
- Здравствуйте, - жизнерадостно поприветствовал его Хосино.
- Здравствуйте, - последовал ответ. - Рад вас видеть.
- Э-э... Нам бы почитать чего-нибудь...
- Конечно-конечно, - кивнул Осима. - Пожалуйста. Наша библиотека для всех
открыта. Книги в свободном доступе. Выбирайте, что вам нужно. Имеется каталог на
карточках, есть и компьютерный поиск. Будут вопросы - обращайтесь. Я с радостью вам
помогу.
- Спасибо.
- Может, вы чем-нибудь конкретно интересуетесь? Книгу какую-то ищете?
Хосино покачал головой:
- Нет пока. То есть нас библиотека интересует. Даже больше, чем книги. Мы мимо
проходили, смотрим - дом интересный. Ну и решили заглянуть. Замечательное у вас здание.
Едва заметно улыбнувшись, Осима взял в руки длинный, остро отточенный карандаш.
- К нам многие так заходят.
- Это хорошо, - удовлетворенно заметил Хосино.
- В два часа у нас небольшая экскурсия. Присоединяйтесь, если есть время. Экскурсии
по вторникам, после обеда, для желающих. Проводит их директор библиотеки. Она вам обо
всем расскажет. О том, как возникла библиотека, и вообще... Сегодня как раз вторник.
- Очень интересно! Ну что, Наката-сан? Пойдем, посмотрим?
Пока Хосино и Осима обменивались через конторку любезностями, Наката мял в руках
тирольскую шляпу и рассеяно озирался. Услышав, что его зовут, он будто очнулся:
- Что? Что такое?
- Тут в два часа экскурсия будет. Хочешь библиотеку посмотреть?
- Да-да, Хосино-сан. Спасибо. Наката хочет на экскурсию.
Осима с интересом наблюдал за их разговором. Хотелось бы знать, кем они друг другу
доводятся? На родственников не похожи. Что ни говори, весьма странная парочка. И по
возрасту, и по внешности. Ничего общего. А старший еще и говорит как-то странно. Что-то в
нем такое есть. Хотя - ничего плохого.
- Вы издалека? - поинтересовался Осима.
- Ага. Из Нагой, - быстро отозвался Хосино, не дав Накате открыть рот. Если бы тот
ляпнул: "Из Накано", все пошло бы наперекосяк. По телевизору в новостях уже сообщали, что
в убийстве, которое произошло в Накано, замешан старичок, похожий на Накату. Хорошо еще
фотографию его не показали.
- Неблизко, - сказал Осима.
- Да. Мы через мосты ехали. Такие большие, красивые мосты, - вступил в разговор
Наката.
- Точно. Мосты очень большие. Я, правда, пока не разу по ним не ездил, - признался
Осима.
- Наката никогда в жизни таких мостов не видел.
- Чтобы их построить, столько времени и денег потратили, - продолжал Осима. - В
газетах пишут, у корпорации, которая всем этим хозяйством заведует - мостами, скоростной
дорогой, - каждый год дефицит сто миллиардов иен. А покрывают его из наших с вами
налогов, между прочим.
- А "сто миллиардов иен" - это сколько? Наката не понимает.
- Честно говоря, я тоже не представляю, - признался Осима. - Стоит количеству
превысить какую-то точку, как дальше уже не поймешь, что эти цифры значат. Огромные
деньги, короче.
- Большое спасибо, - встрял Хосино, опасаясь, как бы Наката не наговорил лишнего. -
Значит, в два надо подойти сюда?
- Совершенно верно. В два часа подходите. Директор вам все покажет.
- А мы пока там почитаем.
Вертя в пальцах карандаш, Осима посмотрел вслед посетителям и вернулся к своей
работе.
Покопавшись на полках, они уселись за стол. Хосино выбрал том "Бетховен и его время",
а Наката - несколько фотоальбомов о мебели. Он внимательно, как сторожевой пес,
осматривал помещение, трогал все вокруг, принюхивался и приглядывался. До двенадцати они
просидели в читальном зале одни, так что коситься на странного старичка было некому.
- Отец? - позвал шепотом Хосино.
- Что?
- Я тебя прошу: помалкивай, что ты из Накано сюда явился.
- А почему?
- Ну, это долго объяснять. Просто не говори и все. Так лучше будет. Если узнают, что ты
из Накано, другим людям беспокойство может получиться.
- Понятно, - энергично кивнул Наката. - Беспокойство-это нехорошо. Наката про
Накано будет молчать, как вы говорите.
- Вот и спасибо, - сказал парень. - Ну как? Нашел эту штуку?
- Нет, Хосино-сан. Пока ничего.
- Но место точно это?
Наката снова кивнул:
- Да. Вчера перед сном Наката долго с камнем разговаривал. Место то самое. Ошибки
нет.
- Вот и славно.
Хосино кивнул и вернулся к жизнеописанию Бетховена. Композитор был гордый человек,
абсолютно уверенный в своем таланте, и никогда не заискивал перед знатью. Считал, что
именно искусство, точное выражение людских эмоций и страстей - самое благородное и
заслуживающее уважения занятие, а власть и деньги находятся у него на службе. Вот Гайдн,
проживая в доме одного аристократа, ел вместе со слугами. В его времена музыкантов
причисляли к прислуге, и Гайдн, человек исключительно искренний и порядочный, церемонной
трапезе в обществе аристократов предпочитал компанию прислуги.
Бетховен, однако, сталкиваясь с таким оскорбительным отношением, приходил в ярость,
бросал в стену что под руку подвернется и требовал, чтобы его сажали за один стол со
знатными людьми. Человек он был горячий, вспыльчивый, и в гневе лучше было его не трогать.
В политике Бетховен тоже прослыл радикалом и взглядов своих не скрывал. А наступавшая
глухота делала его еще более резким и непримиримым. С годами музыка композитора все
больше прибавляла широты, одновременно наполняясь внутренней сосредоточенностью.
Только Бетховену было под силу совместить эти два противоположных начала. Но
титанический труд быстро разрушал его. У человеческой плоти и духа есть предел прочности,
они просто не в состоянии выдержать такую колоссальную нагрузку.
"Вот каково быть великим. Страшное дело! - думал пораженный Хосино, со вздохом
откладывая книгу. Он хорошо помнил кислую физиономию, запечатленную в бронзе, - у них в
школе в кабинете музыки стоял бюст Бетховена, - но понятия не имел, что у композитора
была такая тяжелая жизнь. - То-то у него лицо такое недовольное".
"Ну, из меня большой человек вряд ли получится", - размышлял парень. Затем перевел
взгляд на Накату. Рассматривая снимки образцов декоративной мебели, тот по привычке,
непроизвольно, шевелил руками - будто работал долотом или строгал маленьким рубанком.
"А из него, может, и получился бы, - думал Хосино. - Простому же человеку можно и
не надеяться. Факт!"
После полудня в зале появились еще посетители - две женщины средних лет. Хосино и
Наката вышли передохнуть. Парень запасся на обед булочками, а Наката, как обычно, достал из
сумки маленький термос с чаем. Хосино справился у сидевшего за конторкой Осимы, нельзя ли
им где-нибудь перекусить.
- Конечно, можно, - ответил тот. - Вон там веранда. Выходит прямо в сад.
Располагайтесь и кушайте. А потом можете кофе попить. Вот здесь есть. Не стесняйтесь.
- Большое вам спасибо, - поблагодарил Хосино. - У вас тут прямо как дома.
Осима улыбнулся и откинул волосы со лба:
- Да. В обычных библиотеках немножко иначе устроено. А у нас и правда почти
по-домашнему. Нам хочется, чтобы люди могли здесь спокойно читать и заниматься, чтобы им
было хорошо.
"Очень симпатичный парень, - подумал Хосино. - Умный, неиспорченный,
воспитанный. И очень приветливый. А вообще-то на "голубого" похож". - Впрочем, Хосино
против "голубых" ничего не имел. Мало ли что кому нравится. Некоторые, к примеру, с
камнями разговаривают. А бывает, и мужики спят с мужиками. Ничего особенного.
Поев, Хосино встал, с чувством потянулся и, подойдя к конторке, налил себе кофе. Наката
кофе не употреблял, поэтому остался сидеть на веранде, погладывая на птиц, обитавших в саду,
и попивая чай из термоса.
- Ну как дела? Нашли что-нибудь интересное? - спросил у Хосино Осима.
- Ага. Про Бетховена читал. Очень интересно. Чего только у него в жизни не было!
- Да уж, - кивнул Осима. - Жизнь у него была не сахар, мягко говоря.
- Тяжелая была жизнь, - продолжал парень. - Но мне кажется, он в общем-то сам
виноват. Ни с кем договариваться не хотел, думал только о себе. В голове одна музыка и
больше ничего. Ради нее он был на все готов. Это же ужас, если все так и было... Я бы ему
сказал: "Прости, Людвиг!" Чего ж удивляться, что племянник его свихнулся? Зато музыка у
него - сила! За душу берет. Супер!
- Вы правы, - согласился Осима.
- Но зачем ему это было нужно? Жил бы себе спокойно, как все люди.
Осима повертел в руке карандаш и сказал:
- Все это так. Но во времена Бетховена важно было самовыразиться, проявить свое эго.
Раньше, в эпоху абсолютизма, такое поведение осуждалось как отклонение от нормы и жестоко
подавлялось. Конец этим притеснениям наступил в девятнадцатом веке с переходом реальной
власти в обществе к классу буржуазии. Во многих областях жизни расцвел эгоцентризм.
Свобода и демонстрация своего "я" были синонимами. Перемены напрямую коснулись
искусства, особенно музыки. Те, кто следовал за Бетховеном, - Берлиоз, Вагнер, Лист,
Шуман... все они люди эксцентричные, переживали много. Эксцентричность считалась тогда
одним из жизненных идеалов. Все очень просто. Это время называют периодом романтиков.
Хотя вре
...Закладка в соц.сетях
