Жанр: Драма
Кафка на пляже
...есется шум "гольфа"
Саэки-сан? Но так и не дождался. Ветер принес ночные тучи и погнал их дальше. За окном, как
сверкающие во мраке клинки, мелькали ветви кизила. Окно и дверь этой комнаты открывались
прямо в мою душу. Я встретил утро, так и не сомкнув глаз, не отрывая взгляда от пустого стула.
Глава 30
Перебравшись через невысокую изгородь, Полковник Сандерс и Хосино углубились в
лесок, разросшийся вокруг храма. Полковник вынул из кармана пиджака фонарь и осветил
вьющуюся под ногами тропинку. Рощица была небольшой, зато деревья оказались как на
подбор - толстые, высокие. Их густые кроны плотной пеленой застилали небо. От земли
поднимался резкий запах травы.
Полковник медленно вышагивал впереди (и куда вся прыть подевалась?), ощупывая
лучом фонарика дорогу и осторожно отмеривая шаг за шагом. Хосино следовал за ним.
- Проверка на смелость? Да, папаша? - окликнул Хосино маячившую впереди белую
спину. - Гляди, сейчас какой-нибудь упырь выскочит!
- Кончай болтать! Тихо! - не оборачиваясь, отозвался Полковник.
- Ладно, ладно.
"Интересно, чем сейчас Наката занимается? - вдруг мелькнуло в голове Хосино. -
Забрался, небось, под одеяло и дрыхнет как сурок. Вот человек! Уж если заснет, ничто его не
разбудит, хоть из пушек пали. Настоящий соня. И что ему только снится? Интересно бы
узнать".
- Долго еще?
- Совсем чуть-чуть, - ответил Полковник.
- Эй! Папаша!
- Чего тебе?
- А ты правда Полковник Сандерс?
Полковник кашлянул:
- Да нет. Просто я одеваюсь, как Полковник Сандерс.
- Я так и думал, - сказал парень. - Ну а на самом-то деле ты кто?
- У меня нет имени.
- Как же ты живешь? Без имени-то?
- Нормально. У меня с самого начала его не было. И формы тоже.
- Это что же? Вроде газа, что ли?
- Можно и так сказать. Формы нет - следовательно, могу воплощаться во что угодно.
- Ого!
- Вот я и принял такой облик, чтобы было понятнее. Полковник Сандерс - икона
капиталистического общества. Хорошо бы, конечно, Микки-Мауса, но Дисней из-за авторских
прав удавится. Судиться еще мне с ними не хватало.
- Не-е... Чтобы меня Микки-Маус с девчонкой сводил... Я пас.
- Вот-вот.
- Знаешь, что я заметил, папаша? Полковник Сандерс очень к твоему характеру
подходит.
- У меня нет никакого характера. И чувств нет. "Я не Бог и не Будда. Нет у меня
способности к переживаниям, и сердце у меня - не такое, как у людей".
- Это еще что?
- "Луна в тумане" Уэда Акинари. Что? Не читал?
- Не читал. Врать не буду.
- Сейчас я здесь, временно в образе человека. Я не Бог и не Будда. А поскольку у меня,
по сути, нет чувств и эмоций, то и сердце не такое, как у людей. Вот так.
- Ого! - изумился Хосино. - Я все никакие врублюсь... Получается, ты, папаша, не
человек, и не Бог, и не Будда. Так что ли?
- "Я не Бог и не Будда, и переживать я не умею. Зло и добро для меня безразличны, и
мне безразлично, совершают люди добрые или злые поступки".
- Не понял.
- Я не Бог и не Будда, поэтому мне не нужно судить о людском добре и зле. И
подчиняться критериям добра и зла тоже.
- То есть тебе добро и зло вроде как по барабану?
- Ну, это уж ты хватил, Хосино-тян. Не по барабану. Просто я к этому не имею
отношения и не знаю, что - зло, а что - добро. Меня только одно волнует: как успешно
выполнять свою функцию. Я большой прагматик. Так сказать, нейтральный объект.
- Как это: выполнять функцию ?
- Ты что, в школе не учился?
- Почему? Учился. В техническом училище. Я на мотоцикле гонять любил.
- Это значит: следить за тем, чтобы все было как положено. Моя обязанность -
контролировать взаимозависимость между мирами. Строго поддерживать порядок вещей.
Чтобы причина предшествовала следствию. Чтобы не смешивался смысл чего-то одного и
чего-то другого. Чтобы сначала было прошлое, а потом - настоящее. Чтобы после настоящего
следовало будущее. Бывают, конечно, кое-какие отклонения. Ничего страшного. Мир ведь
несовершенен, Хосино-тян. В конце концов, если все в порядке, я слова лишнего не скажу. Я и
сам ведь, бывает, халтурю. В каком смысле - халтурю?.. Допустим, есть какая-то информация,
которую нужно все время воспринимать и обрабатывать, а я пропускаю. Впрочем, это долгий
разговор, тебе все равно не понять. Пойми, я так говорю не потому, что хочу к тебе придраться
или что-то там. Просто, кому ж это понравится, если концы с концами не сходятся. Тут уж
кто-то отвечать должен.
- Что-то я не пойму, что ты за человек. С такой великой функцией - и по переулкам
здесь зазывалой шляешься.
- Я не человек . Сколько раз тебе говорить?
- Какая разница?
- Да, я шляюсь по переулкам, чтобы сюда тебя привести. Помогаю тебе. И решил за
символический гонорар сделать тебе приятное. Церемонию такую устроить.
- Помогаешь?
- Слушай, я уже говорил, что не имею формы. Говоря строго, я - метафизический
абстрактный объект. Могу принимать любую форму, любой облик, не являясь при этом
субъектом. А для того, чтобы исполнить что-то реальное, требуется субъект.
- Значит, я сейчас субъект.
- Точно, - согласился Полковник Сандерс.
Они не спеша шагали по тропинке через лесок, пока не вышли к небольшой молельне,
сооруженной под кровлей толстенного дуба, ветхой, старой, заброшенной, без всяких
украшений. Казалось, люди забыли о ней, оставили на произвол судьбы и погоды. Полковник
Сандерс посветил фонарем.
- Камень там. Открывай дверь.
- Да ты что? - покачал головой Хосино. - Разве можно вот так в храм залезать? Чтобы
проклятие накликать? Нос и уши отвалятся.
- Ничего. Все нормально. Давай, открывай. Никто тебя не проклянет. И нос твой никуда
не денется. И уши. Откуда у тебя такие замшелые представления?
- Папаша, а может, ты сам откроешь? Не хочу я лезть в это дело...
- Ну и тупица... Я же говорил: я не субъект, а всего лишь абстрактное явление. Сам я
ничего не могу. Зачем тогда я тебя сюда притащил? Зачем такое удовольствие обеспечил? Это
ж надо - целых три раза, и за такую плату!
- Да, правда. Такой кайф словил... Но все-таки как-то не по себе. Мне дед, сколько себя
помню, всегда говорил: храм - это храм... И чтоб ни-ни...
- Ишь, деда вспомнил. Такой ответственный момент, а ты мне свою деревенскую мораль
под нос тычешь. Времени на это нет.
Ворча что-то себе под нос, Хосино с опаской отворил дверь. Полковник Сандерс посветил
внутрь фонариком. Там действительно лежал старый круглый камень, похожий, как и
рассказывал Наката, на рисовую лепешку. Размером с пластинку, белый, плоский.
- Неужели тот самый? - спросил парень.
- Ага! - подтвердил Полковник Сандерс. - Вытаскивай его сюда.
- Погоди, папаша. Это ж воровство получается.
- Да какая тебе разница? Подумаешь, камень какой-то. Никто и не заметит. Кому до него
дело?
- Но это ведь Божий камень. Бог обидится, если мы его утащим.
Полковник Сандерс сложил руки на груди и пристально посмотрел на Хосино.
- А что такое Бог?
Парень задумался.
- На кого он похож? Чем занимается? - наседал Полковник.
- Точно не знаю. Но Бог есть Бог. Он везде. Смотрит, что мы делаем, и судит, что
хорошо, что плохо.
- Вроде футбольного судьи, что ли?
- Ну, что-то в этом роде, наверное.
- В трусах, со свистком и с секундомером?
- Давай все-таки полегче, папаша, - сказал Хосино.
- Японский Бог и иностранный - они кто? Родственники или враги?
- Да откуда мне знать?
- В общем так, Хосино-тян. Бог живет только в сознании людей. А в Японии - и к
добру, и не к добру - он очень изменчивый. Вот тебе доказательство: император до войны был
Богом, а как приказал ему генерал Дуглас Макартур, тот, который оккупационными войсками
командовал: "Побыл Богом и хватит", - так он сразу: "Есть. Теперь я как все, обыкновенный".
И конец. С 1946 года он уже не Бог. Вот как с японским Богом разобрались. Стоило американцу
в форме, черных очках и с дешевой трубкой в зубах что-то приказать, и все изменилось.
Сверхпостмодернизм какой-то. Скажут: "Быть!" - будет. Скажут: "Не быть!" - не будет.
Поэтому меня это все не колышет.
- Угу.
- Так что давай, тащи. Всю ответственность беру на себя. Я хоть не Бог и не Будда, но
кое-какие связи у меня имеются. Похлопочу, чтобы тебя никто не проклинал.
- Ты, правда, это... насчет ответственности?
- Я же сказал, - отрезал Полковник Сандерс. Хосино вытянул руки и осторожно, будто
имел дело с миной, приподнял камень.
- Тяжелый, однако.
- Это же камень, а не тофу.
- Не-е. Даже для камня тяжеловат. И чего теперь с ним делать?
- Забирай. Под подушку положишь. А потом делай с ним, что хочешь.
- Что же, мне его до рёкана тащить?
- Поезжай на такси, если тяжело, - предложил Полковник Сандерс.
- А можно его так далеко уносить?
- Хосино-тян! Все материальные объекты находятся в движении. Земной шар, время,
понятия и представления, любовь, жизнь, вера, справедливость, зло... Все течет, все
изменяется. Нет ничего, что сохранялось бы вечно в одном и том же месте и в одной и той же
форме.
- Ага...
- Поэтому камень сейчас только временно здесь лежит. И от того, что ты маленько
поможешь его перемещению, ничего не изменится.
- И чего в этом камне особенного, а, папаша? Самый обыкновенный, облезлый какой-то.
- Если говорить точно, камень сам по себе ничего не значит. Обстановка чего-то
потребовала и случайно этот камень подвернулся. Русский писатель Антон Чехов здорово
сказал: "Если на стене висит ружье, оно обязательно выстрелит". Понял?
- Нет.
- Да куда тебе, - заявил Полковник Сандерс. - Я и не думал, что поймешь, но решил
спросить. Ради приличия.
- Вот спасибо.
- Чехов вот что хотел сказать: Неизбежность - понятие независимое. У него другое
происхождение, нежели у логики, морали или смысла. В нем обобщены ролевые функции. То,
что необязательно для выполнения роли, не должно иметь места, а что обязательно - должно.
Это драматургия. Логика, мораль, смысл рождаются не сами по себе, а во взаимосвязи. Чехов в
драматургии разбирался.
- А я совсем не разбираюсь. Мозги сломаешь.
- Твой камень - это и есть чеховское ружье. И оно должно выстрелить. Вот чем он
важен. Особенный камень. Но святости в нем никакой. Так что насчет проклятия можешь не
волноваться, Хосино-тян.
- Этот камень - ружье? - нахмурился Хосино.
- В метафорическом смысле. Естественно, никакая пуля из него не вылетит. Будь
спокоен. - Полковник Сандерс залез в карман пиджака и, вытащив большой платок, вручил
его Хосино со словами: - На, заверни камень. Чего людей пугать?
- Выходит, мы все-таки его украли?
- Снова здорово... Ну, ты совсем плохой. Не украли, а только позаимствовали на время
для серьезного дела.
- Хорошо, хорошо. Понял. Просто по необходимости переносим материальный объект в
другое место. По законам драматургии.
- Вот именно, - закивал Полковник Сандерс. - Усек-таки.
Завернув камень в темно-синий платок, Хосино зашагал по тропинке обратно. Полковник
Сандерс освещал ему дорогу. Камень был намного тяжелее, чем казался на первый взгляд,
поэтому пришлось несколько раз останавливаться и переводить дух. Выйдя из леска, они,
избегая чужих глаз, быстро пересекли освещенную площадку перед входом в храм и оказались
на широкой улице. Полковник Сандерс поднял руку, остановил такси и посадил не
выпускавшего из рук камень парня в машину.
- Значит, под подушку положить? - решил уточнить
Хосино.
- Да. Вполне достаточно. Голову особенно ломать не надо. Важно, что камень есть, -
ответил Полковник.
- Спасибо тебе, папаша, что показал, где камень.
Полковник Сандерс улыбнулся.
- Не стоит благодарности. Я сделал то, что мне полагалось. Выполнил свою функцию до
конца. И все. А девчонка все-таки хороша, скажи, Хосино-тян?
- Ага! Просто супер.
- Самое главное.
- А она настоящая? Может, лиса? Или какая-нибудь тварюга абстрактная?
- Никакая она не лиса и не тварюга. Настоящая секс-машина. Натуральный внедорожник
страсти. Сколько я ее искал... Так что будь спокоен.
- Слава богу, - успокоился парень.
Хосино вернулся в рёкан уже во втором часу ночи и положил завернутый в платок камень
к изголовью Накаты. "Пусть лучше у него полежит, а то что там с проклятием - еще
неизвестно", - подумал он. Наката, как и следовало ожидать, спал как убитый. Развернув
платок, чтобы камень был на виду, Хосино переоделся, нырнул рядом с Накатой под одеяло и
моментально уснул. Ему приснился короткий сон: Бог в трусах, с голыми волосатыми ногами,
носился по футбольному полю и свистел.
Наката проснулся, когда еще не было пяти, и увидел рядом камень.
Во втором часу я приготовил кофе и понес его на второй этаж. Дверь в кабинет Саэки-сан,
как всегда, была открыта. Женщина стояла, опершись одной рукой о подоконник, и задумчиво
смотрела в окно. Другая рука непроизвольно теребила пуговицу на блузке. Стол был пуст - ни
ручки, ни бумаги. Я поставил на него чашку. Небо затягивали редкие облака; птичьи голоса
стихли.
Увидев меня, Саэки-сан, будто стряхивая оцепенение, отошла от окна, села за стол и
сделала глоток кофе. Потом, как и накануне, предложила мне присесть. Я устроился на том же
стуле. Нас разделял стол; она пила кофе, а я смотрел на нее. Помнит она хоть что-то из того, что
произошло минувшей ночью? Я не мог ответить на этот вопрос. Глядя на нее, можно было
подумать что угодно: она знает все или она не знает ничего. Я представил ее обнаженное тело.
Вспомнил, что чувствовал, прикасаясь к нему. Но ее ли это было тело? Этой Саэки-сан? Точно
я этого не знал. Хотя тогда у меня не было ни малейших сомнений.
На Саэки-сан была блестящая бледно-зеленая блузка и узкая бежевая юбка. Шею
украшала тонкая серебряная цепочка. Очень шикарная. Саэки-сан сцепила на столе пальцы -
красивые и тонкие, будто изготовленные искусным мастером.
- Ну как тебе эти места? Нравятся? - поинтересовалась она.
- Вы Такамацу имеете в виду?
- Да.
- Не знаю. Я пока почти ничего здесь не видел. Разве что эту библиотеку, тренажерный
зал, вокзал, гостиницу... Вот и все, пожалуй.
- Не скучаешь?
Я покачал головой:
- Даже не знаю... Честно говоря, некогда скучать, а город... он, в общем-то, как все... А
вы считаете, здесь скучно?
Она чуть пожала плечами:
- Считала. По крайней мере, в молодости. Уехать отсюда хотела. Думала: уеду в другое
место, там интереснее будет, встречу интересных людей.
- Интересных людей? Саэки-сан покачала головой:
- Молодая была. Молодежь всегда так думает. А ты?
- Я - нет. Я ничего особо интересного не ждал. Просто захотелось уехать. Не мог
больше там оставаться.
- Там?
- Там - это Ногата, район Накано. Место, где я вырос.
В глазах Саэки-сан мелькнула тень. А может, мне только показалось.
- То есть тебя не очень волновало, куда ехать? - спросила она.
- Не очень. Думал: не уеду - мне конец. Потому и уехал.
Она как-то очень пытливо взглянула на свои руки, сложенные на столе, и тихо сказала:
- Я тоже так думала, когда в двадцать лет уехала отсюда. Казалось, жить больше не
смогу, если не уеду. Была твердо уверена, что больше здесь не появлюсь. Что могу вернуться -
такого и в мыслях не было. Но так получилось, что пришлось. Вернуться к тому, с чего начала.
Саэки-сан обернулась и посмотрела в окно. Те же облака на небе. Без изменений. И ни
ветерка. Полная статика за окном, как в пейзажной декорации на съемочной площадке.
- В жизни всякое бывает, - заметила Саэки-сан.
- То есть вы хотите сказать, что я туда еще вернусь?
- Кто знает? Это твое дело - и вообще до этого еще далеко. Но для человека очень
важно, где он родился и где умрет. Место рождения мы, разумеется, не выбираем, а вот где
умереть - тут все-таки выбор какой-то есть.
Она говорила тихо, все так же глядя в окно. Словно разговаривала с кем-то невидимым.
Наконец обернулась ко мне, как будто вспомнила:
- Почему я тебе об этом рассказываю?
- Потому что я - человек посторонний, с этим местом никак не связан. Потом -
разница в возрасте... - предположил я.
- Да, наверное, - согласилась она.
Наступила пауза, секунд двадцать-тридцать; мы думали каждый о своем. Саэки-сан взяла
чашку с кофе и сделала глоток.
Я набрался смелости и нарушил молчание:
- Саэки-сан, я тоже должен рассказать вам кое о чем.
Она посмотрела на меня и улыбнулась:
- Обмен секретами, да?
- Да у меня не секрет. Просто догадка. Теория.
- Теория? - переспросила Саэки-сан. - Ты теорию хочешь мне рассказать?
- Да.
- Интересно.
- В продолжение того, что вы только что говорили... Что же, вы сюда умирать
вернулись?
На ее губах появилась мягкая улыбка, напомнившая мне серебристый месяц в
предрассветный час.
- Может быть, и так. Хотя если посмотреть на жизнь, как она проходит - день за
днем, - то большой разницы нет. Что жить, что умереть... Примерно одно и то же.
- Вы умереть хотите, Саэки-сан?
- Как тебе сказать... Я и сама толком не знаю.
- А вот моему отцу хотелось умереть.
- Твой отец умер?
- Недавно, - сказал я. - Совсем недавно .
- Почему же ему хотелось умереть?
Я сделал глубокий вдох.
- Я никак не мог понять, почему. Но теперь понял. Приехал сюда и понял.
- И в чем же причина?
- Я думаю, отец вас любил, но вернуть обратно оказался не в состоянии. Так и не смог
вами завладеть по-настоящему , как ни старался. И он это понимал, и поэтому хотел умереть. И
не просто так, а от руки своего и вашего сына, то есть от моей. Хотел, чтобы я его убил. И еще у
него было такое желание, чтобы я переспал с вами и с сестрой. Вот чего он мне напророчил,
проклял меня. Теперь это сидит в моем теле, как программа...
Саэки-сан поставила чашку на блюдце. Посуда звякнула, но как-то очень безразлично. Ее
глаза смотрели прямо на меня. Смотрели на меня, а видели перед собой пустоту.
- Разве я была знакома с твоим отцом?
Я покачал головой:
- Я же уже говорил - это теория.
Саэки-сан сложила руки на столе, все еще продолжая улыбаться - правда, едва заметно.
- По твоей теории выходит, что я - твоя мать.
- Верно, - подтвердил я. - Вы жили с отцом, родился я, а потом вы меня оставили и
ушли. Летом, мне тогда как раз четыре года исполнилось.
- Такая, выходит, у тебя теория?
Я кивнул.
- Так вот почему ты вчера спрашивал, есть ли у меня дети.
Я кивнул опять.
- А я сказала, что не могу дать ответа. Ни "да", ни "нет".
- Да.
- Значит, ты еще придерживаешься своей теории?
Еще кивок.
- Придерживаюсь.
- Поэтому... а как умер твой отец?
- Его убили.
- Не ты, надеюсь?
- Не я. Я ни при чем. И вообще, у меня алиби.
- А говоришь об этом как-то неуверенно.
Я покачал головой.
- Да, может быть.
Саэки-сан снова взяла чашку и, не замечая вкуса, отпила маленький глоток.
- Почему же отец тебя проклял?
- По всей вероятности, он хотел навязать мне свои желания, - предположил я.
- Иначе говоря, чтобы ты хотел меня?
- Да.
Саэки-сан заглянула в чашку с кофе, которую держала в руке, и подняла голову на меня.
- И ты... хочешь?
Я резко кивнул. Она закрыла глаза, и я долго не сводил глаз с ее сомкнутых век. Мой
взгляд проникал сквозь них, и мы с ней видели одну и ту же темноту, в которой всплывали и
исчезали причудливые узоры. Наконец она медленно открыла глаза.
- То есть выходит прямо по твоей теории?
- Теория здесь ни при чем. Я вас хочу, а это уже за рамками теории.
- Ты хочешь со мной любовью заниматься, что ли?
Я кивнул.
Саэки-сан прищурилась, будто что-то слепило ей глаза.
- А у тебя уже такое было с кем-то?
Я кивнул еще раз и подумал: "Прошлой ночью. С вами ". Но разве я мог сказать об этом
вслух? Она же ничего не помнит.
Женщина вздохнула.
- Но ты же понимаешь... Тебе пятнадцать лет, а мне уже за пятьдесят.
- Все не так просто. Дело не в возрасте. Я знаю вас пятнадцатилетней девчонкой. И
влюбился в пятнадцатилетнюю . Без памяти. И уже через нее полюбил вас. Эта девчонка и
сейчас с вами. Спит внутри вас. Но когда засыпаете вы, она просыпается. Мне все это видно.
Саэки-сан снова закрыла глаза. Веки ее еле заметно подрагивали.
- Я вас люблю, и это очень важно. Вы тоже должны это понять.
Она сделала глубокий вдох - как человек, вынырнувший из глубины на поверхность.
Искала слова. И не находила.
- Извини. Уйди, пожалуйста. Мне надо побыть одной. И дверь закрой.
Кивнув, я встал со стула и направился к двери. Но что-то остановило меня. Я замер,
обернулся, подошел к Саэки-сан и поднес руку к ее волосам, коснулся маленького уха. Я не мог
не сделать этого. Саэки-сан изумленно подняла на меня глаза и, поколебавшись, накрыла своей
рукой мою.
- Так или иначе, а ты со своей теорией очень далеко метишь. Понимаешь?
Я кивнул.
- Понимаю. Впрочем, достаточно одной метафоры, чтобы расстояние до цели стало
намного короче.
- Но мы с тобой ведь не метафоры.
- Конечно, - сказал я. - Однако за счет метафор разрыв между нами можно здорово
сократить.
Не сводя с меня взгляда, Саэки-сан опять еле заметно улыбнулась.
- Это самое своеобразное суждение из всех, что мне приходилось слышать до сих пор.
- В мире все немного своеобразно. Но мне кажется, я приближаюсь к истине.
- Каким образом, интересно? Реально к истине в переносном смысле? Или в переносном
смысле к реальной истине? Или это процесс взаимодополняющий?
- Как бы то ни было, а терпеть здесь тоску эту я больше не могу, - сказал я.
- Я тоже.
- Тогда получается, вы здесь собираетесь умирать?
Она покачала головой:
- Я бы не сказала, что собираюсь. Просто жду здесь смерти. Вот и все. Вроде как сижу
на лавочке и жду, когда поезд придет.
- А когда он придет, вы знаете?
Она убрала свою руку, коснулась пальцами век.
- Знаешь, я уже порядком пожила на этом свете. Поизносилась. Не покончила с жизнью,
когда надо было. Почему-то не смогла, хотя понимала, что дальше жить бессмысленно. И в
итоге стала заниматься здесь всякой ерундой, чтобы просто убить время. Мучила себя и других.
Это расплата за все. Или проклятие. Когда-то я открыла для себя сверхидеал, после чего
оставалось лишь смотреть на себя свысока. Это мое проклятие, от которого нет спасения, пока я
жива. Поэтому смерть мне не страшна. И отвечая на твой вопрос, могу сказать: да, я примерно
знаю, когда придет поезд.
Я снова взял ее за руку. Чаши весов колебались. Достаточно совсем легкого усилия, чтобы
склонить их на одну сторону. Надо думать. Надо что-то решать. Сделать первый шаг.
- Саэки-сан, а вы могли бы переспать со мной?
- А если я по твоей теории все-таки твоя мать?
- Мне кажется, все, что находится в движении, имеет в этот момент двойной смысл.
Саэки-сан сказала, подумав:
- Но в моем случае это, наверное, не так. Я поэтапное движение не признаю. Для меня
или всё - сто процентов, или ничего - ноль.
- И вы знаете, что выбрать?
Она кивнула.
- Можно вопрос, Саэки-сан?
- Какой?
- Где вы отыскали те два аккорда?
- Два аккорда?
- Из "Кафки на пляже".
Она посмотрела на меня.
- Они тебе нравятся?
Я кивнул.
- В одной старой комнате, очень далеко. Дверь тогда была открыта, - тихо проговорила
Саэки-сан. - Очень-очень далеко.
Она закрыла глаза и вернулась к своим воспоминаниям.
- Когда выйдешь, прикрой за собой дверь.
Я повиновался.
После закрытия библиотеки Осима посадил меня в машину и отвез поужинать в рыбный
ресторан неподалеку. Из широких окон ресторана открывался вид на вечернее море. Кто-то
живет там, живность всякая, подумал я.
- Тебе хорошо бы изредка выбираться из библиотеки, чтобы хоть поесть как следует, -
сказал Осима. - Вряд ли полиция будет тебя здесь искать. Не нервничай. Давай расслабимся
немного.
Мы съели по большой тарелке салата и заказали на двоих паэлью.
- Мечтаю как-нибудь в Испанию съездить, - поделился со мной Осима.
- А почему в Испанию?
- Повоевать.
- Так война же давно кончилась.
- Знаю. Лорка погиб, а Хемингуэй жив остался, - продолжал Осима. - Но мне же
никто не может запретить отправиться в Испанию на войну.
- В переносном смысле? - вставил я.
- А как же еще? - скривился Осима. - Разве может человек неопределенного пола,
гемофилик, который и за пределы Сикоку почти не выбирается, по-настоящему поехать в
Испанию?
Мы объедались паэльей, запивая ее "Перрье".
- Про дело моего отца что-нибудь слышно? - спросил я.
- Особого продвижения незаметно. По крайней мере, в газетах об этом почти ничего.
Если не считать казенных статей с соболезнованиями в разделах "Искусство". Следствие,
видимо, зашло в тупик. К сожалению, с раскрываемостью преступлений у нашей полиции все
хуже. Падает вместе с курсом акций. До того докатились, что пропавшего сына найти не могут.
- Пятнадцатилетнего мальчишку.
- Сбежавшего из дома, с хулиганскими наклонностями и заскоками, - добавил Осима.
- А как с теми случаями, когда что-то с неба валилось?
Осима покачал головой:
- Здесь тоже вроде затык. Пока больше ничего не падало. Разве что позавчера гром
грянул. Так грохотало... По высшему разряду.
- Значит, все успокоилось?
- Похоже на то. Хотя, может быть, мы просто в оке тайфуна.
Я кивнул и, взяв с блюда ракушку, вынул вилкой моллюска и съел. Пустую ракушку
положил на специальную тарелку.
- Ну как твоя любовь? Не прошла еще? - поинтересовался Осима.
Я покачал головой.
- А как у вас, Осима-сан?
- Ты что имеешь в виду? Любовь?
Я кивнул.
- Что за бестактный вопрос! То есть тебя интересуют любовные похождения
извращенца-гомосексуалиста, скрашивающие его личную жизнь и бросающие вызов обществу?
Я кивнул. Осима тоже.
- У меня есть партнер, - сказал он и с серьезным видом отправил в рот моллюска. -
Такой страстью, как в операх Пуччини, мы не горим. Как сказать... Соблюдаем дистанцию.
Встречаемся нечасто. Но, как мне кажется, очень хорошо понимаем друг друга.
- Понимаете?
- Гайдн, когда музыку сочинял, всегда надевал роскошный парик. Даже пудрой его
посыпал.
Я с удивлением посмотрел на Осиму:
- Гайдн?
- Без этого у него ничего хорошего не получалось.
- Почему же?
- Не знаю. Это проблема Гайдна. И его парика. Другим людям этого не понять. И не
объяснить.
Я кивнул.
- Осима-сан, а когда вы один, вы думаете об этом человеке? Вам бывает тяжело?
- Само собой, бывает. Временами. Особенно в то время года, когда на небе луна кажется
голубой. Особенно, когда птицы улетают на юг. Особенно
...Закладка в соц.сетях
