Жанр: Драма
Кафка на пляже
...отерянных для этого мира.
Через какое-то время я задремал, но спал неспокойно. Тело требовало нормального сна, а
сознание засыпать никак не хотело. Я напоминал себе раскачивающийся маятник. Пока ночь
раздумывала, уступать утру свои порядки или нет, в саду ожили птицы. Их голоса
окончательно разбудили меня.
Натянув джинсы и рубашку с длинными рукавами поверх майки, я вышел из библиотеки.
В начале шестого на улице еще не было ни души. Миновав квартал старых домов и пройдя
сосновую рощу, защищавшую дома от ветра с моря, я перелез через волнолом и очутился на
берегу моря. Ветерок едва ощутимо холодил кожу. Небо сплошь затянули пепельно-серые
облака, но дождь пока не собирался. Стояло тихое, безмятежное утро. Тучи звукоизолирующей
ватой поглощали все рождавшиеся на земле звуки.
Я зашагал по пешеходной дорожке, проложенной вдоль берега, представляя, что,
наверное, где-то здесь, на песчаном пляже сидел в шезлонге мальчик с картины. Однако точно
определить это место не удалось. Ведь на картине были только песчаный берег, горизонт, небо
и облака. И еще остров. Но островов в море передо мной было много, а как выглядел тот, что на
картине, я точно не запомнил. Усевшись лицом к воде, я вывел пальцем на песке рамку
картины, поместил в нее сидящего в шезлонге мальчика. В скованном штилем небе металась в
замешательстве белая чайка. На берег размеренно набегали невысокие волны, оставляли на
песке замысловатые мягкие линии и клочки пены и откатывались назад.
И тут я почувствовал ревность к этому мальчишке на картине.
- А ведь у тебя к нему ревность, - шепчет мне на ухо Ворона.
И к кому ревнуешь? К несчастному парню, не дожившему даже до двадцати, когда
его убили. Просто так, без всякого смысла, с кем-то перепутав. Да еще и тридцать лет
назад. И как ревнуешь! Аж дыхание перехватывает. С тобой это в первый раз. Теперь ты
знаешь, что такое ревность. Она сжигает тебя, как пожар.
С самого рождения ты никогда никому не завидовал, не думал, как бы тебе стать
другим. Но сейчас ты весь извелся от зависти и хотел бы оказаться на месте этого парня,
если бы только это было возможно. Даже несмотря на то, что потом, в двадцать лет, тебя
бы запытали и насмерть забили железными трубами. Я думаю, ты все равно захотел бы
превратиться в него, чтобы до двадцати лет любить Саэки-сан, любить во крови и плоти,
отдаваясь целиком, - и чтобы она тебя любила так же. Чтобы обнимать ее, сколько
хочешь, сливаться с ней раз за разом. Чтобы проводить пальцем по каждому сантиметру
ее тела и чтобы она делала то же самое с тобой. Чтобы даже после своей смерти
отпечататься в ее сердце, как рассказ, как отражение. Чтобы в своих воспоминаниях она
каждую ночь любила тебя.
Ну ситуация, скажу я тебе! Влюбился в девушку, которой уже нет - она ушла, -
ревнуешь к парню, который уже умер. Но несмотря ни на что, эти твои ощущения куда
реальнее и мучительнее всего, что ты переживал до сих пор. И нет никакого выхода. Нет
даже возможности поискать выход. Ты заблудился в лабиринте времени. И самая главная
проблема в том, что у тебя нет ни малейшего желания выбраться из него. Так?
На следующее утро Осима появился в библиотеке пораньше. До его прихода я
пропылесосил пол на первом и втором этажах, вытер влажной тряпкой столы и стулья, открыл
и протер окна, вымыл туалет, выбросил мусор из корзин, поменял воду в вазах с цветами. Зажег
свет, включил компьютер с электронным каталогом. Осталось только открыть ворота. Осима
проверил мою работу и удовлетворенно кивнул.
- Ты шустрый парень, и память у тебя что надо.
Вскипятив воду, я приготовил ему кофе. А себе, как и в прошлый раз, заварил "Эрл Грей".
За окном начался дождь. Настоящий ливень. Откуда-то издалека доносились раскаты грома. До
полудня было еще далеко, но все вокруг потемнело, как вечером.
- Осима-сан, я хотел вас попросить...
- О чем?
- Нельзя ли где-нибудь достать ноты к "Кафке на пляже"?
Осима немного подумал и сказал:
- Надо в Интернете пошарить. Поискать нотные издательства. Если в каталоге есть,
наверное, можно заплатить что-то и скачать. Поищем.
- Спасибо.
Осима присел на край стойки, опустил в чашку крошечный кусочек сахара, осторожно
помешал ложкой.
- Ну что? Понравилась песня?
- Очень.
- Мне тоже нравится. Красивая вещь, редкая. Незатейливая, но со смыслом. Сразу
видишь, какой человек ее сочинил.
- Хотя стихи такие... очень символические, - вставил я.
- Стихи и символизм разделить нельзя. Так с давних пор повелось. Это как пираты и
ром.
- Вы думаете, Саэки-сан понимала, что эти слова значат, какой в них смысл?
Осима поднял голову, прислушиваясь к отдаленным раскатам грома и прикидывая, где
грохочет. Взглянул на меня и покачал головой:
- Дело не только в этом. Символизм и смысл - вещи разные. Она все эти пространные
условности - смысл, логику - опустила и как-то смогла подобрать нужные, правильные
слова. Поймала их во сне, как осторожно ловят за крылышки порхающую бабочку. Люди с
художественным талантом без лишнего многословия обходятся.
- То есть могло быть так, что Саэки-сан отыскала эти слова в каком-то другом
пространстве, во сне например?
- Когда стихи классные, так, в общем-то, и получается. Если в словах нет предвидения,
если они не прокладывают тоннель от автора к читателю, значит, стихи свою функцию не
выполнили.
- Но ведь полно стихов, в которых это вроде бы есть, а на самом деле нет. Подделок, -
сказал я.
- Это правда. Подстроиться нетрудно - была бы сноровка. А если еще словечки
вставлять позаковыристее, символистские, - вот тебе, пожалуйста, и стихи.
- Но в "Кафке на пляже" есть что-то очень искреннее.
- Я тоже так считаю. В словах песни нет ничего наносного. Правда, стихи уже слились с
мелодией в неразрывное целое, и я не могу точно судить, насколько у них, самих по себе,
велика сила словесного убеждения в чистом виде, - проговорил Осима и слегка покачал
головой. - Но как бы то ни было, у Саэки-сан oт природы богатый талант, и музыку она
чувствует. И еще у нее оказалась практическая сметка - ведь сумела воспользоваться
выпавшим шансом. Ее способности должны были раскрыться еще больше, если бы не тот
трагический случай, после которого она выпала из жизни. Как жаль, что все так вышло.
- И куда же делся ее талант? - спросил я. Осима посмотрел на меня:
- Ты хочешь сказать: куда делся талант Саэки-сан, после того как погиб ее парень?
Я кивнул:
- Ну, если талант - это своего рода природная энергия, она же должна искать какой-то
выход?
- Не знаю, - ответил Осима. - Представить не могу, куда может деться талант. Бывает,
просто исчезает и все. Или уходит, как грунтовые воды, глубоко под землю и перетекает там
куда-то.
- А может, Саэки-сан решила с музыки на что-то другое переключиться?
- Другое? - с интересом спросил Осима, сдвинув брови. - На что же, например?
Я не нашел, что ответить.
- Не знаю. Мне просто так показалось. К примеру... на что-нибудь невещественное, не
имеющее формы.
- Как понимать - не имеющее формы?
- Ну, на что-то такое, чего другие не видят. Такое, к чему она стремилась только для
себя. Так сказать, внутренняя работа...
Осима поднял руку, чтобы откинуть назад свалившуюся на лоб челку. Как расческой,
провел тонкими пальцами по волосам.
- Интересно. Может, и вправду, покинув этот город, уехав куда-то - мы не знаем,
куда, - Саэки-сан, как ты говоришь, направила свой талант, свои способности на нечто, не
имеющее формы. Может, и так. Но она исчезла на целых двадцать пять лет, и мы не узнаем,
что и где она делала, если у нее самой об этом не спросим.
Я набрался духу:
- А можно совсем дурацкий вопрос?
- Совсем дурацкий?
Я покраснел.
- Нелепый.
- Давай, спрашивай. Хоть нелепый, хоть дурацкий. Без разницы.
- Осима-сан... Чтоб я такое кому-то сказал... Сам себе не верю. - Осима чуть наклонил
голову. - Как вы думаете, может быть так, что Саэки-сан - моя мать?
Осима молчал. Опершись на стойку, он какое-то время подыскивал слова для ответа. А я
слушал, как тикают часы.
- Давай-ка вкратце обобщим, что ты хочешь сказать, - начал он. - Вот что получается.
В двадцать лет Саэки-сан в отчаянии уехала из Такамацу, тихо где-то поселилась. Случайно
познакомилась с твоим отцом - Коити Тамурой, вышла за него замуж, благополучно
произвела тебя на свет, потом, через четыре года, по каким-то причинам тебя бросила и ушла из
дому. Затем - загадочный пробел, и через какое-то время она вернулась в родные места, на
Сикоку. Так?
- Да.
- Я не взял бы на себя смелость сказать, что этого быть не может. То есть оснований
отрицать сейчас твою гипотезу нет. Что за жизнь у нее была все это время - для нас загадка.
Говорят, она жила в Токио. Лет ей примерно столько же, сколько твоему отцу. Но в Такамацу
она вернулась одна. Впрочем, дочка ее вполне может жить где-нибудь в другом месте, сама по
себе. Э-э-э... сколько сейчас твоей сестре?
- Двадцать один.
- Как мне, - сказал Осима. - Но я все-таки не твоя сестра. У меня свои родители есть,
и брат. У нас кровная связь, и я им многим обязан. - Он скрестил руки на груди и посмотрел
на меня. - Но я вот о чем тебя хотел спросить. Ты вообще свое происхождение по документам
проверял? Ведь сразу определить можно, как зовут твою мать, сколько ей лет.
- Конечно, проверял.
- И что? Как ее зовут?
- Никак. Там нет ее имени, - сказал я.
- Нет имени? - удивился Осима. - Такого быть не может.
- Нет. Честное слово. Не знаю, как это получилось. Но по этим бумажкам получается,
что матери у меня нет. И сестры тоже. Вписаны только отец и я. Так что по закону я
незаконнорожденный. Внебрачное дитя, короче говоря.
- Но ведь мать и сестра точно у тебя были!
Я кивнул:
- До четырех лет. И мать, и сестра. И мы все жили вместе, вчетвером. Я четко помню.
Это не выдумка, не игра воображения. А как мне четыре исполнилось, двоих не стало. Ушли.
Я достал из бумажника старую фотографию, на которой мы с сестрой играли на берегу
моря. Осима поглядел на нее, улыбнулся и вернул мне.
- "Кафка на пляже", - сказал он.
Кивнув, я положил карточку обратно в бумажник. Ветер за окном разыгрался, по стеклу
барабанил дождь. Свет от светильников под потолком рисовал на полу наши с Осимой тени,
которые, казалось, плели в перевернутом мире какой-то зловещий тайный заговор.
- А ты помнишь свою мать? Какая она из себя? - спросил Осима. - Ты же до четырех
лет жил с ней, неужели совсем ее лица не помнишь?
Я покачал головой:
- Ничего вспомнить не могу. В памяти все как-то размазано, лицо темное, как тень.
Почему? Не знаю.
Осима подумал немного и сказал:
- А подробнее не можешь объяснить, почему тебе пришло в голову, что Саэки-сан может
быть твоей матерью?
- Может быть, хватит, Осима-сан? - предложил я. - Это все, наверное, мои фантазии.
- Да ладно тебе. Попробуй выговориться. Выкладывай все, что у тебя в голове. А потом
уж будем вдвоем решать, фантазии это или нет.
Тень Осимы на полу двигалась в такт его движениям. Только ее рывки выглядели чуть
более нарочитыми, чем у человека, которому она принадлежала.
- У нас с Саэки-сан поразительно много совпадений, - сказал я. - Все сходится один к
одному, как недостающие фрагменты мозаики. Я это понял, когда слушал "Кафку на пляже".
Начать с того, что я оказался здесь, в этой библиотеке. Это судьба. От Накано до Такамацу -
по прямой, почти не сворачивая. Ведь это странно, если задуматься.
- Просто сюжет греческой трагедии, честное слово, - заметил Осима.
- И еще я в нее влюбился.
- В Саэки-сан?
- Да. Мне так кажется.
- Кажется? - Осима нахмурил брови. - Кажется, что влюбился? Или кажется, что в
Саэки-сан?
Я снова покраснел:
- Не знаю, как объяснить. Все так запутанно. Мне самому пока многое непонятно.
- Но тебе кажется, что ты влюбился в Саэки-сан?
- Да, - сказал я. - Очень сильно.
- Кажется , но очень сильно, да?
Я кивнул.
- И в то же время она, может, тебе матерью приходится.
Я кивнул еще раз.
- Не много ли на тебя одного? Ты же еще мальчишка совсем. Пятнадцать лет. Усы еще
не растут. - Осима отхлебнул кофе и осторожно поставил чашку обратно на блюдце. - Я не
говорю, что так нельзя, но всему есть предел.
Я молчал.
Приложив палец к виску, Осима задумался. Переплетя пальцы, сложил руки на груди.
- Постараюсь поскорее достать ноты "Кафки на пляже". Ладно, остальное я сам сделаю,
а ты иди к себе. Так будет лучше.
В обеденный перерыв я подменял Осиму за стойкой. Дождь не переставал, и посетителей
в библиотеке было меньше обычного. Вернувшись с обеда, Осима протянул мне большой
конверт с распечатанными с компьютера нотами.
- Как же все-таки удобно, - сказал он.
- Спасибо, - поблагодарил я.
- Не мог бы ты на второй этаж кофе отнести? У тебя вкусно получается.
Я сварил еще кофе - без сахара и без сливок, поставил на поднос и пошел на второй этаж
к Саэки-сан. Дверь наверху, как всегда, была открыта настежь. Саэки-сан сидела за столом и
что-то писала. Когда я поставил кофе на стол, она подняла голову и улыбнулась. Закрыв
авторучку колпачком, положила ее перед собой на лист бумаги.
- Ну как тебе здесь? Привыкаешь?
- Постепенно привыкаю, - ответил я.
- Ты сейчас свободен?
- Да.
- Тогда садись вот сюда. - Саэки-сан показала на деревянный стул возле стола. -
Давай поговорим.
Снова загрохотало - пока где-то вдалеке, но гроза, похоже, приближалась. Я послушно
присел.
- Да, кстати. Тебе сколько лет? Шестнадцать?
- На самом деле - пятнадцать. Только что исполнилось, - ответил я.
- И ты ушел из дома?
- Да.
- А почему, можешь сказать? В чем причина?
Я покачал головой. Ну что на это скажешь?
Саэки-сан в ожидании ответа взяла чашку и отхлебнула кофе.
- Мне показалось, что я там испорчусь, и тогда уже ничего не исправишь, - сказал я.
- Испортишься? - прищурившись, спросила Саэки-сан.
- Да.
Помолчав, она произнесла:
- Как-то странно слышать от человека в твоем возрасте такие слова. Можно сказать, ты
меня заинтриговал... Что же все-таки ты хочешь сказать? Что значит - испортишься ?
Я не знал, как ответить. Вот когда нужен Ворона... Но его нигде не было. Приходилось
подбирать слова самому. Время шло, но Саэки-сан терпеливо ждала. Сверкнула молния, и через
несколько секунд где-то вдалеке загрохотало.
- Я бы стал другим. Каким нельзя быть.
Саэки-сан с интересом взглянула на меня.
- Хотя проходит время, и в конечном итоге все люди портятся, меняются. Рано или
поздно это происходит.
- Сколько бы человек ни менялся к худшему, всегда должно быть место, куда можно
вернуться.
- Место, куда стоит возвращаться.
Саэки-сан посмотрела мне прямо в глаза.
Я покраснел, однако набрался смелости и глаз не отвел. В тот день Саэки-сан надела
темно-синее платье с короткими рукавами. Похоже, у нее было несколько синих платьев
разных оттенков. Из украшений - лишь тонкая серебряная цепочка на шее и часики на черном
кожаном ремешке. Мне захотелось отыскать в ней нынешней пятнадцатилетнюю девчонку, и я
сразу же ее увидел. Погруженная в тихий сон, она, как призрак, затаилась в глубине души этой
женщины. Но я разглядел ее и снова услышал в груди глухие удары сердца. Кто-то вколачивал
в него молотком длинный гвоздь.
- Весьма осмысленные речи для человека, которому только что исполнилось пятнадцать.
Я не знал, что на это сказать, и промолчал.
- Когда мне было пятнадцать, я тоже все время хотела перенестись куда-нибудь в другой
мир, - рассмеялась Саэки-сан. - Чтобы меня никто не достал. Куда-нибудь, где время не
движется.
- Но в этом мире такого места нет.
- Ты прав. Вот я так и живу. Там, где рушится порядок вещей, увядает душа и время
бежит без малейшей передышки. - Она умолкла, как бы подсказывая, что время не остановить,
а после паузы продолжила: - Но в пятнадцать лет думаешь, что такое место обязательно
должно где-то быть. Надеешься, что сможешь где-нибудь отыскать вход в этот другой мир.
- Саэки-сан, а вы были одиноки? В пятнадцать лет?
- В каком-то смысле - да. Я не осталась совсем одна, но все равно чувствовала себя
ужасно одинокой. Потому что поняла, что больше не могу быть счастлива. Поняла с
абсолютной ясностью. Поэтому мне и хотелось тогда отыскать такое место, где время
остановилось.
- Я хочу скорее повзрослеть. Хотя бы немного.
Чуть отстранившись, она читала, что написано у меня на лице.
- Ты сильнее меня, у тебя независимый характер. Я в твои годы лишь мечтала о том, как
бы убежать от действительности. Только и всего. А ты борешься, повернувшись к ней лицом.
Это большая разница.
Совсем я не сильный, и характер у меня не независимый. Просто реальность толкает меня
вперед, и сопротивляться этому натиску я не могу. Но я ничего не сказал.
- Гляжу я на тебя и вспоминаю одного парня, которому когда-то давно тоже было
пятнадцать.
- Я на него похож?
- Ты выше его и покрепче. Хотя, наверное, есть что-то общее. Он не находил общего
языка со сверстниками, всегда сидел один в своей комнате, читал и слушал музыку. А когда
говорили о чем-нибудь серьезном, у него между бровями появлялась складка. Совсем как у
тебя. И ты тоже много читаешь.
Я кивнул.
Саэки-сан посмотрела на часы.
- Спасибо за кофе.
Я поднялся - надо, было идти. Саэки-сан взяла черную авторучку, аккуратно сняла
колпачок и снова стала что-то писать. За окном сверкнула очередная молния, на миг озарившая
комнату причудливым светом, а за нею - на этот раз долго не раздумывая - пророкотал гром.
- Тамура-кун! - окликнула меня Саэки-сан.
Я встал в дверях и обернулся.
- Вдруг вспомнила - в свое время, давно, я написала книжку. О грозе. Искала по всей
стране людей, которые пережили удар молнии, беседовала с ними. Собирала эти истории
несколько лет. Накопилось порядочно, одна интереснее другой. Книжка вышла в одном
маленьком издательстве, но ее почти не покупали. В ней не было выводов, никакой морали. А
такие книги никто читать не хочет. Хотя мне как раз казалось, что так и должно быть - без
выводов.
У меры в голове застучали маленькие молоточки. Стучали они очень настойчиво. Я
пытался вспомнить что-то очень важное, но никак не мог понять, что именно. Саэки-сан
вернулась к своим бумагам, а я, так ничего и не вспомнив, вернулся в свою комнату.
Гроза бушевала почти целый час. Грохот стоял страшный, и я боялся, как бы стекла в
библиотеке не разлетелись вдребезги. Сверкали молнии, и с каждой вспышкой стеклянный
витраж на лестничной площадке отпечатывал на белой стене старинную призрачную картину.
Но к двум часам дождь прекратился и постепенно все успокоилось - золотые нити солнца
прошили тучи. В его ласковых лучах слышался только звук падающих капель. Они падали и,
казалось, им не будет конца. Наступил вечер, пора было закрывать библиотеку. Саэки-сан
попрощалась со мной и Осиной и отправилась домой - на улице затрещал ее "гольф". Я
представил, как она садится на водительское сиденье, поворачивает ключ в замке зажигания.
Потом сказал Осиме, что с оставшимися делами справлюсь сам и он тоже может ехать.
Насвистывая какую-то арию, он зашел в туалет, умылся, вымыл руки, сел в свой "родстер", и
скоро звук его мотора растаял вдали. Я остался один. В библиотеке было тихо, как никогда.
Я зашел к себе и просмотрел ноты, которые распечатал для меня Осима. Аккорды, как я и
думал, были по большей части простенькие, но два оказались из разряда неберущихся. Я пошел
в читальный зал, сел за пианино и попробовал сыграть. Оказалось безумно трудно - пальцы
никак не справлялись с задачей. Я брал аккорды снова и снова, приучая к ним руки, и что-то из
себя все-таки выжал. Получилась какая-то несуразная какофония. Может, в нотах ошибка,
подумал я. Или пианино расстроено. Но внимательно прослушав аккорды по очереди несколько
раз, я убедился, что именно на них и держится мелодия. Благодаря им она приобрела какую-то
особую глубину, отличавшую ее от заурядной попсы. Как же Саэки-сан сочинила такую
необыкновенную музыку?
Я вернулся в свою комнату, вскипятил в электрическом чайнике воду и, выпив чаю, стал
слушать старые пластинки, которые мы с Осимой достали из кладовки. "Blonde on Blonde"
Боба Дилана, "White Album" "Битлз", "The Dock of the Bay" Отиса Реддинга, "Getz/Gilberto"
Стэна Гетца. Хиты второй половины 60-х. Парень, который жил в этой комнате, - и Саэки-сан
наверняка была рядом с ним, - как и я, ставил на вертушку пластинки и слушал. Лившиеся из
динамиков звуки, казалось, переносили эту комнату и меня вместе с ней в другое время. В иной
мир, где я еще не родился. Слушая эту музыку, я старался поточнее воспроизвести в голове, о
чем мы говорили днем с Саэки-сан в ее кабинете на втором этаже.
- Но в пятнадцать лет думаешь, что такое место обязательно должно где-то быть.
Надеешься, что сможешь где-нибудь отыскать вход в этот другой мир.
Голос Саэки-сан звучал у самого уха. Что-то опять стучалось ко мне в голову. С
необыкновенной настойчивостью.
- Вход?
Я снял с вертушки "Getz/Gilberto" и поставил "Кафку на пляже". Саэки-сан пела:
Девушка в морской глубине -
Голубые одежды струятся и пляшут -
Ищет камень от входа, стремится ко мне
И не сводит глаз с Кафки на пляже.
"Девушка, которая появляется в этой комнате, нашла камень от входа , - подумал я. Она
жила в другом мире, где ей оставалось пятнадцать, и по ночам являлась сюда в бледно-голубом
платье и не сводила глаз с Кафки на пляже.
И тут я неожиданно вспомнил. Отец рассказывал, что в него тоже как-то попала молния.
Рассказывал не мне, просто я случайно наткнулся в каком-то журнале на его интервью. Он
тогда еще учился в университете искусств и подрабатывал в гольф-клубе - подносил клюшки.
Случилось это после обеда. Во время игры он шел за своим игроком по полю, как вдруг небо
потемнело и началась страшная гроза. Молния ударила в дерево, под которым он решил
укрыться от дождя. Огромное дерево раскололось надвое, игрок, стоявший вместе с отцом,
погиб, а отца в последний момент словно осенило - он умудрился отскочить в сторону и
остался жив. Отделался легкими ожогами, волосы обгорели, и еще, в шоке отскочив от дерева,
он упал, сильно ударился головой о камень и потерял сознание. Такая история. У отца еще
небольшой шрам на голове остался. Вот что я пытался вспомнить, когда стоял на пороге
кабинета Саэки-сан и прислушивался к раскатам грома. Именно после того случая,
оправившись от травм, отец всерьез занялся скульптурой.
А могло случиться так, что Саэки-сан встречалась с ним когда собирала материал для
книжки о пострадавших от молнии? Вполне. После удара молнии не так много людей
выживают.
Затаив дыхание, я стал дожидаться ночи. Тучи порвались на куски, разъехались по небу, и
деревья в саду стояли омытые лунным светом. Слишком много совпадений. Разные вещи,
события, обстоятельства стали быстро концентрироваться в одной точке.
Глава 26
Дело шло к вечеру, пора было заняться поиском ночлега. В Такамацу на вокзале Хосино
сходил в турбюро и забронировал номер в рёкане. Тот оказался довольно никудышным, хотя до
вокзала было рукой подать. Однако ни Хосино, ни Накату это особо не волновало. Главное -
одеяло да место, где спать. Порядки в рёкане были такие же, как в Токусиме: гостям предлагали
только завтрак и никакого ужина. Накату это вполне устраивало; кто знает, вдруг его опять
сморит и он еду проспит.
Войдя в номер, Наката вновь уложил Хосино на живот, забрался на него верхом и
положил руки на поясницу. Прошелся по ней большими пальцами, потом перешел к
позвоночнику, внимательно прощупывая каждую косточку, каждый мускул. В этот раз
нажимать сильно не стал. Просто водил руками по позвонкам, проверяя, все ли в порядке с
мышцами.
- Ну как? Есть проблемы? - с тревогой спросил парень. Он боялся, как бы Наката снова
не надавил так, что от боли глаза на лоб полезут.
- Нет. Все нормально. Плохого ничего нет. Все косточки на местах, - сказал Наката.
- Ну и ладно. А то, если по правде, так больно было, что я чуть не одурел. Второй раз не
хотелось бы.
- Прощения просим. Но вы сами сказали, что к боли привыкли. Вот Наката и решил
посильнее.
- Да уж постарался. Сказать-то я сказал, но во всем нужна мера. Понимать же надо. Да я
не жалуюсь. Спасибо, что спину вылечил. Но боль была... Хоть вой. Ты себе представить не
можешь. Прямо всего на куски разрывало. Зато потом воскрес, восстал из мертвых, можно
сказать.
- Наката был мертвый почти три недели.
Парень хмыкнул, лежа на животе, хлебнул чаю и зачавкал купленной в магазине хурмой.
- Как это тебя угораздило? Три недели?
- Да.
- И где же ты был все это время?
- Наката не помнит. Кажется, где-то очень далеко был, что-то там делал. Но вспомнить
ничего не получается - в голове туман. А потом Наката вернулся, у него с головой плохо
стало, совсем забыл, как читать и писать.
- Не иначе как там разучился.
- Может быть.
Они помолчали. Хосино готов был поверить любым словам этого старичка, какими бы
невероятными и странными они ни казались. Но в то же время где-то в глубине души появилась
тревога: стоит ли углубляться в дебри и допытываться, что значит "три недели был мертвый".
Как бы не залезть туда, откуда потом не выберешься. Поэтому Хосино решил сменить тему и
вернуться к насущным задачам, быть поближе к реальности.
- Ну, Наката-сан, приехали мы в Такамацу. И что же дальше?
- Наката не знает.
- Мы же приехали "камень от входа" искать. Разве нет?
- Ой, совершенно верно. А Наката и забыл. Надо найти камень. Только Наката совсем не
знает, где его искать. Все как в тумане, и никакого просвета. Голова дурная, даже такие вещи
забывает. Ну что тут поделаешь...
- Тяжелый случай.
- Да уж. Очень тяжелый.
- Но просто так сидеть тут никакого интереса нет. Толку не будет.
- Вы правильно говорите.
- Я вот что думаю. Наверное, первым делом надо людей поспрашивать. Нет ли здесь
где-нибудь такого камня.
- Если вы так говорите, Хосино-сан, Наката согласен. Давайте разных людей спросим.
Наката не гордый, он привык все спрашивать, у него же своя голова плохо соображает.
- У моего дедули присказка была: спросить - не стыдно, стыд на всю жизнь - не
спросить.
- Полнос
...Закладка в соц.сетях
