Жанр: Драма
Дэнс Дэнс, Дэнс
...тонкая, невидимая
пленка, покрывавшая лицо до сих пор, - растворилось бесследно. В ней не осталось
ни страха, ни раздражения. Все ее жесты
- убирала ли она волосы со лба, выбрасывала ли закатанную в фантик жвачку,
пожимала ли плечиками без смысла и повода
- все эти ее намеренно-нечаянные движения вдруг утратили прежнюю угловатость и
выглядели совершенно естественно. Я
даже посочувствовал ей: бедняжка, какой, должно быть, тяжелой жизнью жила она до
сих пор! Да не просто тяжелой -
заведомо неправильной.
Теперь же, когда она загорала, раскинув руки и ноги, на пляже - волосы
кокетливо подобраны, темные очки,
бикини, - определить возраст Юки на глаз я бы не смог. Ее тело было совсем
детским, но в нем уже проступало нечто новое
- особая грация существа, постоянно стремящегося к совершенству, - отчего она
выглядела гораздо взрослей своих лет. Эти
тонкие руки и стройные ноги нельзя было назвать обалденными - но они уже
наливались особой метафизической силой.
Той, что способна растянуть окружающее пространство в четыре разные стороны,
стоит этой девчонке лишь невзначай
потянуться всем телом. Ибо прямо сейчас это тело переживало самую динамичную
фазу своего роста - бурное,
стремительное взросление.
Мы натерли друг другу спины маслом для загара. Сначала она мне. Я впервые
в жизни услышал, что у меня,
оказывается, большая спина. Сама Юки ужасно боялась щекотки и, когда я натирал
ее, вся извертелась. Волосы она
подобрала, обнажив бледные уши и худенькую шею. Я невольно улыбнулся. Издалека
ее тело на песке казалось настолько
взрослым, что даже у меня дух захватывало; и лишь позвонки на шее - такие
детские, будто появились здесь по ошибке, -
выказывали ее настоящий возраст. "Совсем ребенок", - подумал я лишний раз. Как
это ни странно звучит, шея женщины
отмечает прожитые ею годы, как годовые кольца фиксируют возраст дерева. Хотя
спроси меня, что и как тут меняется - я,
наверное, толком объяснить не смогу. Тем не менее, это так: у девчоноктинейджеров
- шеи девчонок-тинейджеров, а у
зрелых женщин - шеи зрелых женщин.
- Первое время нужно загорать понемногу, - объясняла мне Юки
назидательным тоном. - Сначала в тени, потом
немного на солнце, и после опять в тени. Иначе обгоришь обязательно. Весь
пойдешь волдырями, а от них следы останутся.
И будешь ходить, как облезлая кошка.
- В тени... На солнце... Опять в тени... - прилежно заучивал я, втирая ей
масло в спину.
Вот почему весь наш первый день на Гавайях мы провалялись в тени
развесистой пальмы под болтовню ди-джея
на средних частотах. Я то лез в воду купаться, то потягивал в баре под тентами
круто охлажденную "пинья-коладу". Юки
купаться не торопилась. "Сначала - полный релакс!" - объявила она. И весь
остаток дня лишь посасывала ананасовый сок, да
раз в полчаса лениво кусала один и тот же хот-дог с горчицей и маринованными
огурчиками. Вот уже огромный солнечный
шар сполз в море, залив горизонт цветом кетчупа; вот уже прогулочные суда,
возвращаясь из предзакатных круизов, зажгли
на мачтах огни - а она все лежала ничком на своей циновке, даже не думая
уходить. Будто хотела впитать в себя всё
сегодняшнее солнце до последнего лучика.
- Ну что, пойдем? - позвал я ее наконец. - Солнышко село - брюхо
опустело. Давай прогуляемся и съедим гденибудь
по хор-рошей говяжьей котлете. Чтобы мясо сочнейшее, да с кетчупом от
души, да с луком слегка обжаренным... В
общем, всё самое настоящее.
Она кивнула, но не поднялась, а только присела на корточки, не отводя
глаз от моря. Словно жалея об остатках дня,
которым не успела насладиться сегодня. Я скатал циновки и взвалил на плечо
магнитолу.
- Не волнуйся, - сказал я ей. - У нас еще есть завтра. Не думай ни о чем.
А кончится завтра - наступит послезавтра.
Она посмотрела на меня и весело улыбнулась. Я протянул ей руку, она
ухватилась покрепче и встала на ноги.
29.
На следующее утро Юки объявила, что мы едем встречаться с мамой. Ничего,
кроме домашнего телефона матери,
она не знала, поэтому я набрал номер, наскоро представился и спросил, куда
ехать. Ее мать снимала коттедж недалеко от
Макахи. Полчаса на машине от Гонолулу, пояснила она. Думаю, часам к двум мы до
вас доберемся, сказал я. Затем
отправился в ближайший прокат и взял "мицубиси-лансер". Ничего не скажешь, ехали
мы роскошно. Врубили радио на
полную, открыли все окна - и неслись по хайвэйю, выжимая сто двадцать в час.
Солнце заливало все вокруг, теплый ветер
окатывал нас запахами цветов и моря.
"Неужели мать живет там одна?" - вдруг подумал я. И спросил у Юки.
- Вот еще! - ответила Юки, чуть скривив губы. - Такие, как она, долго за
границей в одиночку не могут. Спорю на
что угодно - у нее там бойфренд. Причем наверняка - молодой и красивый. Как у
папы. Помнишь, какой у папы педикбойфренд?
Гладкий, чистенький - весь аж лоснится. За день, небось, три раза
моется и два переодевается...
- Педик?!
- А ты не знал?
- Нет...
- Ну ты даешь. Да у него все на лбу написано! - сказала Юки. - Папа такой
же или нет - я не знаю, но этот - точно
педик. Железно. На двести процентов.
По радио заиграли "Рокси Мьюзик", и она прибавила громкости.
- А мама у нас всю жизнь поэтов любила. Чтоб стихи писал, или хотя бы
пытался писать, но чтобы обязательно
молодой. Чтоб она снимала свои фотографии, а он бы у нее за спиной стихи
декламировал. Сдвиг у нее на этом. Такой вот
прибабах. Какие угодно стихи - лишь бы читал кто-нибудь. И тогда она
привязывается к нему насмерть... Так что лучше бы
папа стихи писал. Но такие, как папа, стихи не пишут...
Ну и семейка, снова подумал я. Точно, Космические Робинзоны. Писатель
быстрого реагирования, гениальная
фотохудожница, девчонка-медиум, ученик-педераст и любовник-поэт... Черт бы меня
побрал. А мне какая роль уготована в
этом психеделическом гиперсемействе? Стареющий комик-паж при дочеришизофреничке?
Я вспомнил, как приветливо
улыбался мне Пятница, словно приглашал - дескать, добро пожаловать в нашу теплую
компанию... Эй, ребята, мы так не
договаривались. Да я здесь вообще случайно! У меня отпуск, понятно? Кончится
отпуск - я вернусь разгребать сугробы
дальше, и мне станет некогда играть в ваши игры. Все это - временно. Коротенький
миф, волей случая вплетенный в сюжет
реальной истории. Этот миф очень скоро закончится: вы займетесь своими делами, а
я - своими. Все-таки я люблю мир
попроще. Мир, в котором легко понять, кто есть кто.
Помня инструкции Амэ, перед Макахой я свернул с хайвэя вправо, и мы
проехали еще немного в сторону гор. По
обочинам замелькали хижины угрожающе хлипкого вида: так и чувствовалось - первый
же сильный тайфун посрывает эти
крыши ко всем чертям. Вскоре, впрочем, они изчезли, и перед нами появились
ворота в зону частных коттеджей.
Привратник-индиец, дежуривший в будке, осведомился, куда мы едем. Я сказал ему
номер коттеджа Амэ. Он отвернулся к
телефону, позвонил куда-то - и, обернувшись, кивнул, пропуская нас с Юки:
- Все в порядке, проезжайте.
Мы въехали на участок - и вокруг, докуда хватало глаз, потянулись
ухоженные лужайки. Сразу несколько
садовников, разъезжая на каких-то тележках для гольфа, молча подстригали газоны
и кроны деревьев. Мелкие птицы с
желтыми клювами прыгали в траве, напоминая колонию экзотических насекомых. Я
притормозил рядом с одним
садовником, показал ему адрес матери Юки и спросил, где это находится. "Там!" -
бросил он и ткнул пальцем в сторону. Я
проследил за направлением его пальца и увидел вдалеке очередную лужайку с
бассейном и небольшой аллеей. Асфальтовая
дорожка огибала бассейн и скрывалась в гуще деревьев. Я поблагодарил садовника,
мы спустились с одного холма,
поднялись на другой - и прибыли к модерновому коттеджу тропической постройки, в
котором жила мать Юки. У входа
раскинулась небольшая веранда, а перед окнами позвякивали на ветру металлические
колокольчики. Дом утопал в листве
деревьев, с которых свисали диковинные плоды.
Мы с Юки вышли из машины, поднялись по ступенькам, и я позвонил в дверь.
Полусонный звон колокольчиков
на еле живом ветерке удивительно гармонично вплетался в концерт Вивальди,
доносившийся из распахнутых окон. Прошло
секунд пятнадцать, прежде чем дверь беззвучно открылась - и перед нами появился
мужчина. Загорелый невысокий
американец, у которого не доставало левой руки от самого плеча. Крепко
сложенный, с бородкой и усами, которые
придавали ему весьма задумчивый вид. Одет в выцветшую "гавайку" с короткими
рукавами и спортивные шорты, на ногах
- соломенные шлепанцы. Приблизительно мой ровесник. Лицом не красавец, но
симпатичный. Для поэта - пожалуй,
слишком похож на мачо. Впрочем, на свете наверняка хватает и поэтов-мачо. Ничего
в этом странного нет. Мир - штука
большая. Кого только в нем не встретишь.
Мужчина поглядел на меня, потом на Юки, потом опять на меня, затем чуть
склонил голову вбок - и широко
улыбнулся:
- Hello, - произнес он негромко. И, перейдя на японский, добавил: -
Коннитива.
И пожал нам руки - сперва Юки, потом мне. Не очень сильно.
- Проходите, пожалуйста, - сказал он на отличном японском.
Он провел нас в просторную гостиную, усадил на огромный диван, достал из
холодильника две банки гавайского
пива "Примо" и банку колы, водрузил на поднос со стаканами и принес нам. Мы
принялись за пиво, а Юки к своей коле
даже не притронулась. Он подошел к проигрывателю, убавил громкость Вивальди и
снова сел. Не знаю, почему, но комната
вдруг напомнила мне обстановку в рассказах Сомерсета Моэма. Огромные окна,
вентилятор под потолком, на стенах -
побрякушки со всей Полинезии...
- Она сейчас пленку проявляет, закончит минут через десять, - сказал
мужчина. - Вы уж подождите немного. Меня
зовут Дик. Дик Норт. Мы тут вместе живем, она и я.
- Очень рад, - ответил я. Юки молчала, уставившись на далекий пейзаж за
окном. Туда, где меж деревьев ярко
синело море. У самого горизонта в небе зависло одинокое облако, похожее на череп
гигантского питекантропа. Оно никуда
не двигалось - и, похоже, двигаться не собиралось. Видно, слишком уж твердолобый
оказался питекантроп. Время вылизало
его череп добела и до угрюмой отчетливости отшлифовало надбровные дуги. И теперь
на фоне этого черепа порхали тудасюда
стайки желтоклювых. Концерт Вивальди закончился, Дик Норт вернул на место
иглу, одной рукой снял пластинку,
сунул в конверт и поставил на полку.
- Отличный у вас японский, - сказал я, поскольку разговаривать все равно
было не о чем.
Дик Норт кивнул, слегка поднял одну бровь, закрыл на секунду глаза и
опять улыбнулся.
- Я очень долго жил в Японии, - сказал он наконец. На вопросы он отвечал
не сразу. - Десять лет. Впервые приехал
во время войны... Вьетнамской войны. Мне там очень понравилось, и когда война
закончилась, я поступил в японский
университет. Очень хороший университет. И теперь пишу стихи...
Бинго, подумал я. Не очень молодой, не ахти какой красавец - но пишет
стихи; тут Юки попала в точку.
- ...А также перевожу на английский хайку и танка, - добавил он. - Очень
непростая работа, уверяю вас.
- Представляю, - кивнул я.
Он опять широко улыбнулся и спросил, не хочу ли я еще пива. Можно,
ответил я. Он принес еще две банки. С
поразительной легкостью откупорив единственной рукой свою, он наполнил стакан и
сделал большой глоток. Затем
поставил стакан на стол и, покачав головой, уперся строгим взглядом в плакат
Уорхола на стене перед нами.
- Странная штука, - произнес он задумчиво. - На свете не бывает одноруких
поэтов. Почему?.. Однорукие
художники есть. Однорукие пианисты - и те иногда встречаются. Когда-то, помню,
даже бейсболист однорукий был.
Почему же история не знает одноруких поэтов? Ведь чтобы стихи писать, совсем не
важно - одна у тебя рука или три...
В общем, конечно, так, согласился я мысленно. Где-где, а в стихосложении
количество рук - вопрос совершенно не
принципиальный.
- Вот вы можете вспомнить хоть одного однорукого поэта? - спросил у меня
Дик Норт.
Я покачал головой. Хотя, если честно, в стихах я не смыслю почти ничего,
и даже двуруких поэтов вспомнил бы не
больше десятка.
- Одноруких сёрферов я знаю несколько, - продолжал он. - С парусом ногой
управляются. Я и сам немного умею...
Юки вдруг встала и принялась рассеянно шататься по комнате. Остановившись
у полки с пластинками, она
почитала названия, но, видно, не нашла ничего интересного - и тут же скорчила
рожицу из серии "ужасно дурацкая чушь".
После того, как музыка смолкла, комнату затопила сонная тишина. За окном то и
дело взревывала газонокосилка. Кто-то
громко кого-то звал. Позвякивали на ветру колокольчики. Пели птицы. Но тишина
поглощала всё. Какие бы звуки ни
рождались - она сглатывала их подчистую. Словно тысячи невидимых молчунов,
вооружившись бесшумными пылесосами,
собирали по всей округе звуки, как грязь или пыль. Где б ни возник хоть малейший
шум - они тут же набрасывались на
него и всасывали всё до последнего отголоска.
- Тихо тут у вас... - заметил я.
Дик Норт кивнул, потом многозначительно посмотрел на свою единственную
ладонь - и снова кивнул.
- Да. Очень тихо. И это - самое важное. Для таких людей, как мы с Амэ,
тишина для работы просто необходима. Мы
оба не переносим, когда вокруг... hustle-bustle? Ну, всякий шум-гам. Когда
слишком оживленно, все само из рук валится.
Как вам здесь? Согласитесь, Гонолулу - очень шумный город...
Я вовсе не находил, что Гонолулу очень уж шумный город, но затягивать
разговор не хотелось, и я сделал вид, что
согласен. Юки, судя по физиономии, разглядывала очередную "дурацкую чушь" за
окном.
- Кауаи - вот там действительно хорошо. Тихо, людей почти нет. На самом
деле, я бы хотел жить на Кауаи. Но
только не здесь, на Оаху. Туристический центр, что с него взять: слишком много
машин, преступность высокая... Здесь я -
только из-за работы Амэ. По два-три раза в неделю приходится в Гонолулу
выбираться. За материалами. Ей для съемки
постоянно материалы нужны. Ну и, конечно, отсюда, с Оаху, связь легче
поддерживать, встречаться с людьми. Она сейчас
много разного народу снимает - тех, кто обычной жизнью живет. Рыбаков,
садоводов, крестьян, поваров, дорожных
рабочих, торговцев рыбой, кого угодно... Она замечательный фотохудожник. Ее
работы - талант в чистом виде.
Хотя мне никогда не доводилось пристально разглядывать работы Амэ, на
всякий случай я опять согласился. Юки
подозрительно засопела.
Он спросил, какой работой я занимаюсь.
Заказной писатель, ответил я.
Моя работа, похоже, его заинтересовала. Видно, решил, что мы - братья по
духу, связанные общей профессией. И
поинтересовался, что именно я пишу.
Что угодно, сказал я. Что закажут - то и пишу. Примерно как разгребать
сугробы в пургу.
- Разгребать сугробы... - повторил он и, состроив серьезную мину, надолго
задумался. Будто не очень хорошо понял
то, что услышал. Я уже колебался, не рассказать ли ему подробнее о том, как
разгребают сугробы, но тут в комнату вошла
Амэ, и наш разговор закончился.
Одета Амэ была очень просто: полотняная рубаха с короткими рукавами,
потертые белые шорты. На лице никакой
косметики, волосы - в таком беспорядке, будто она только что проснулась. И тем
не менее, она смотрелась дьявольски
привлекательно. Аристократическая надменность, которую я подметил еще в
ресторане отеля на Хоккайдо, по-прежнему
проступала в каждом ее движении. Едва она вошла в комнату, все мгновенно
почувствовали, насколько ее жизнь
отличается от прозябания остальных. Ей не нужно было ничего объяснять или
показывать: разница была понятна с первого
взгляда.
Ни слова не говоря, она подошла к Юки, запустила пальцы ей в волосы,
долго трепала их, пока совсем не
разлохматила, а потом прижалась носом к ее виску. Юки не выказала большого
интереса, хотя особо и не сопротивлялась.
Лишь когда все закончилось, тряхнула головой пару раз, восстанавливая прическу.
И уперлась бесстрастным взглядом в
цветочную вазу на стеллаже. И все же бесстрастность ее была совсем иной, нежели
унылое безразличие, с которым она
озиралась в доме отца. Сейчас, несмотря ни на что, в ней сквозило нечто
искреннее и живое. Определенно, мать и дочь вели
между собой некий бессловесный диалог, не понятный никому, кроме них самих.
Амэ и Юки. Дождь и снег. И в самом деле, странно, подумал я снова. Ну, в
самом деле, что это за имена? Прав
Хираку Макимура, прогноз погоды какой-то. Родись у них еще один ребенок -
интересно, как бы его назвали?
Амэ и Юки не сказали друг другу ни слова. Ни "здравствуй", ни "как
поживаешь". Просто - мать взъерошила
волосы дочери, ткнулась ей носом в висок и всё. Затем подошла ко мне, уселась
рядом на диван, достала из кармана пачку
"сэлема", вытянула сигарету и прикурила от картонной спички. Поэт принес откудато
пепельницу и элегантно, почти
неслышно поставил на стол. Будто вставил красивую метафору в нужную строчку
стихотворения. Амэ бросила туда спичку,
выдула струйку дыма и шмыгнула носом.
- Простите. Никак от работы оторваться не могла, - сказала она. -
Характер у меня такой: не могу останавливаться
на середине. Потом захочешь продолжить - ничего не получается...
Поэт принес Амэ стакан, одной рукой ловко откупорил банку и налил ей
пива. Несколько секунд она наблюдала,
как оседает пена, после чего залпом выпила полстакана.
- Ну, и сколько вы собираетесь пробыть на Гавайях? - спросила она меня.
- Трудно сказать, - ответил я. - Я пока ничего не планировал. Но,
наверное, с неделю. Я ведь сейчас в отпуске.
Скоро в Японию возвращаться - и опять за работу...
- Побыли бы подольше. Здесь ведь так хорошо!
- Да, конечно... Здесь хорошо, - пробормотал я в ответ. Черт знает что.
Похоже, она меня совершенно не слушала.
- Вы уже ели? - спросила она.
- В дороге сэндвич перехватил, - ответил я.
- А у нас что сегодня с обедом? - спросила она поэта.
- Насколько я помню, ровно час назад мы ели спагетти, - медленно и очень
мягко ответил тот. - Час назад было
двенадцать пятнадцать. Нормальные люди называют это обедом... Как правило.
- В самом деле? - рассеянно спросила Амэ.
- В самом деле, - кивнул поэт. И, повернувшись ко мне, улыбнулся. - Она
за работой совсем от реальности
отключается. Когда ела в последний раз, где что делала - всё забывает начисто.
Память в чистый лист бумаги превращается.
Нечеловеческая самоотдача...
Про себя я подумал, что это, пожалуй, уже не самоотдача, а пример
прогрессирующей шизофрении - но,
разумеется, вслух ничего не сказал. Просто сидел на диване, молчал и вежливо
улыбался.
Довольно долго Амэ отсутствующим взглядом буравила стакан с пивом, потом
словно о чем-то вспомнила, взяла
стакан и отхлебнула глоток.
- Знаешь, может, мы и обедали, только опять есть хочется. Я ведь сегодня
даже не завтракала! - сказала она.
- Послушай. Я понимаю, что все время ворчу, но... Если вспомнить реальные
факты, сегодня в семь тридцать утра
ты съела огромный тост, грейпфрут и йогурт, - терпеливо объяснил ей Дик Норт. -
А потом сказала: "Объедение!" И еще
сказала: "Вкусный завтрак - отдельный праздник в жизни".
- Ах, да... Что-то было такое, - сказала Амэ, почесывая кончик носа. И
задумалась, все так же рассеянно глядя в
пространство перед собой. Прямо как в фильме Хичкока, подумал я. Чем дальше, тем
меньше понимаешь, что правда, что
нет. И все сложнее отличить нормального человека от сумасшедшего.
- Ну, в общем, у меня все равно в желудке пусто, - сказала Амэ. - Ты же
не будешь возражать, если я еще раз поем?
- Конечно, не буду, - рассмеялся поэт. - Это ведь твой желудок, не мой.
Хочешь есть - ешь себе сколько влезет.
Даже очень хорошо, когда есть аппетит. У тебя же всегда так. Когда работа
получается, сразу есть хочешь. Давай, я сделаю
тебе сэндвич.
- Спасибо. Ну, тогда и пива еще принеси, хорошо?
- Certainly"Здесь: Непременно (англ.)", - ответил он и скрылся в кухне.
- Вы уже ели? - опять спросила она меня.
- В дороге сэндвич перехватил, - повторил я.
- А Юки?
- Не хочу, - просто сказала Юки.
- Мы с Диком в Токио познакомились, - произнесла Амэ, закидывая ногу на
ногу и глядя на меня в упор. Хотя мне
все равно показалось, будто она рассказывает это для Юки. - Он-то и предложил
мне поехать с ним в Катманду. Сказал, что
там ко мне обязательно придет вдохновение. В Катманду и правда было
замечательно. А руку Дик на войне потерял, во
Вьетнаме. Подорвался на мине. Такая мина специальная, "Баунсинг
Бетти"""Попрыгунья Бетти" (англ.)". Наступишь на
нее, а она прыг - и прямо в воздухе взрывается. Бабам-м! Кто-то рядом наступил,
а он руку потерял. Он - поэт. Слышали,
какой у него отличный японский? Мы сперва в Катманду пожили, а потом на Гавайи
перебрались. После Катманду так
хотелось куда-нибудь, где жарко! Вот Дик и нашел здесь дом. Это коттедж его
друга. А в ванной для гостей у нас
фотолаборатория. Замечательное место!
Будто высказав все, что считала нужным, Амэ глубоко вздохнула, потянулась
всем телом и погрузилась в
молчание. Послеобеденная тишина сгустилась; яркий солнечный свет за окном, точно
плотная пыль, расплывался повсюду
как ему заблагорассудится. Череп питекантропа все белел над горизонтом, не
сдвинувшись ни на дюйм. И выглядел все так
же твердолобо. Сигарета, к которой Амэ больше не прикоснулась, истлела до самого
фильтра.
Интересно, как Дик Норт делает сэндвичи одной рукой, попытался
представить я. Как, например, режет хлеб? В
правой руке - нож. Это ясно, без вариантов. Но чем он тогда придерживает хлеб?
Ногой? Непонятно. Может, если двигать
ножом в правильном ритме, хлеб разрежется и без упора? Но почему он все-таки не
пользуется протезом?
Чуть погодя поэт принес блюдо с сэндвичами, сервированное, как в
первоклассном ресторане. Сэндвичи с огурцами
и ветчиной были нарезаны "по-британски" - небольшими дольками, в каждый воткнута
оливка. Всё выглядело очень
аппетитно. "Как же он это резал?" - ломал голову я. Дик Норт откупорил еще пива
и разлил по стаканам.
- Спасибо, Дик, - сказала Амэ и повернулась ко мне: - Он прекрасно
готовит.
- Если бы устроили конкурс на лучшего однорукого повара, я бы там всех
победил! - подмигнул мне поэт.
- Да вы попробуйте, - предложила Амэ. И я попробовал. Действительно,
отличные сэндвичи. Словно очень
качественные стихи. Свежайший материал, безупречная подача, отточенная фонетика.
- Просто объеденье, - похвалил я искренне, все же не сообразив, как он
режет хлеб. Подмывало спросить - но
спрашивать такое, конечно же, не годилось.
Дик Норт определенно был человеком действия. Покуда Амэ уничтожала
сэндвичи, он снова сходил на кухню и
успел приготовить всем кофе. Отменный кофе, что и говорить.
- Слушайте, а вы... - спросила Амэ, - Вы, когда с Юки вдвоем... вам
нормально?
Я не понял вопроса:
- Что значит - "нормально"?
- Ну, я о музыке, разумеется. Весь это рок, вы же понимаете. Неужели вас
это не сводит с ума?
- Да нет... Не сводит, - ответил я.
- У меня, когда это слушаю, голова просто на части раскалывается! И
полминуты не выдерживаю, хоть уши
затыкай. То есть, когда сама Юки рядом - никаких проблем. Но ее музыка - это
просто какой-то кошмар! - сказала она и с
силой потерла виски. - Я ведь слушаю только очень определенную музыку. Барокко.
Какой-нибудь мягкий джаз. Или
этническое что-нибудь. Чтобы душа успокаивалась. Вот это я люблю. И стихи люблю
такие же. Гармония и покой...
Она снова взяла пачку "сэлема", закурила и положила сигарету на край
пепельницы. Эта тоже сгорит дотла,
подумал я. Так оно и вышло. Просто странно, как она до сих пор не спалила весь
дом... Похоже, я начинал понимать слова
Хираку Макимуры о том, что существование с Амэ "сожрало" его жизнь и
способности. Эта женщина - не из тех, кто дарит
себя. Вовсе наоборот. Она строит свою жизнь, забирая понемногу у других.
Окружающие просто не могут не отдавать ей
хоть что-нибудь. Ибо у нее талант от Бога, а это - мощнейший насос для
поглощения всего чужого. И поступать так с
людьми она считает своим естественным правом. Гармония и покой... Чтобы дарить
ей это, люди отрывают от себя только
что не собственные руки-ноги.
"Но я-то здесь при чем?!" - хотелось закричать мне. Я здесь - лишь
потому, что у меня неожиданный отпуск. И всё!
Закончится отпуск, я вернусь разгребать сугробы дальше, и эта нелепая ситуация
разрешится сама собой. Но главное - мне
совершенно нечего вам отдать. Даже будь у меня чем поделиться - сейчас это
здорово пригодилось бы мне самому. А сюда,
в вашу теплую компанию, меня забросил каприз судьбы... Очень хотелось встать и
заявить это во всеуслышание. Но не
было смысла. Никто и слушать бы меня не стал. Для этой гиперсемейки я -
очередной "дальний родственник", и права
голоса мне пока не дали.
Облако над горизонтом, не изменив очертаний, сдвинулось немного вверх.
Казалось, проплыви под ним небольшое
судно - так и зацепило бы мачтой. Гигантский череп огромного питекантропа.
Вывалившийся из щели между эпохами в это
небо над Гонолулу. "Похоже, мы с тобой братья!" - мысленно сказал я ему.
Разделавшись с сэндвичами, Амэ встала, подошла к дочери и, вновь запустив
ладонь ей в волосы, потрепала их еще
немного. Юки бесстрастно разглядывала кофейную чашку на столе.
- Роскошные волосы, - сказала Амэ. - Всю жизнь хотела себе такие. Густые,
блестящие, длинные... А у меня чуть
что - сразу дыбом торчат. Хоть не прикасайся к ним вообще! Правда, Принцесса? -
И она снова ткнулась носом дочери в
висок.
Дик Норт убрал со стола пустые пивные банки и тарелку. И поставил музыку
- что-то камерное из Моцарта.
- Еще пива? - предложил он мне.
- Хватит, пожалуй, - ответил я.
- Ну, что... Сейчас я хотела бы поговорить с Юки, - произнесла Амэ
ледяным тоном. - Семейные разговоры. Мать с
дочерью, с глазу на глаз. Поэтому - Дик, ты не мог бы показать ему наши пляжи?
Часа хватит, я думаю...
- Конечно, почему нет! - ответил поэт, вставая с дивана. Поднялся и я.
Поэт легонько поцеловал Амэ в щеку, надел
белую парусиновую шляпу и зеленые очки от солнца. - Мы погуляем, вернемся через
часок. А вы тут разговаривайте в свое
удовольствие. - И он тронул меня за локоть: - Ну ч
...Закладка в соц.сетях
