Жанр: Драма
Бремя страстей человеческих
...ь им тоже
надо как-то убить вечер; оба они слишком глупы, чтобы довольствоваться
обществом друг друга; Филипу доставляло злобную радость всякое напоминание
о том, какой у них пошлый ум, - ведь это их и роднит. Он рассеянно смотрел
на сцену и, стараясь развеселиться, глотал в антрактах виски; к алкоголю
он был непривычен и быстро захмелел, однако опьянение его было злым и
мрачным. Когда представление кончилось, он выпил еще. Домой идти не
хотелось - спать он все равно бы не смог: перед глазами будут стоять
отвратительные картины, подсказанные воображением. Он старался об этом не
думать. Он знал, что слишком много выпил. Его томило желание сделать
что-нибудь гадкое, отвратительное - хотелось вываляться в сточной канаве;
все его существо было охвачено каким-то животным порывом, ему нужно было
дойти до самого крайнего унижения.
Филип пошел по Пикадилли, волоча хромую ногу, мрачный, пьяный, сердце
его раздиралось от ярости и боли. К нему пристала размалеванная
проститутка; она взяла его под руку, но он, грубо выругавшись, в бешенстве
оттолкнул ее прочь. Пройдя несколько шагов, он остановился. На худой конец
сойдет и эта. Он пожалел, что так с нею обошелся. Он вернулся.
- Послушайте, - начал он.
- Иди к черту.
Филип засмеялся.
- Я хотел вас опросить, не окажете ли вы мне честь и не поужинаете ли
сегодня со мной?
Она недоверчиво на него взглянула и ничего не ответила. Она видела, что
он пьян.
- Ну что ж, пожалуй.
Его позабавило, что она сказала это, совсем как Милдред. Он повел ее в
один из ресторанов, куда они обычно ходили с Милдред. Филип заметил, что,
когда они шли, она поглядывала на его ногу.
- У меня хромая нога, - сказал он. - Надеюсь, вы не возражаете?
- Ну и чудак, - захохотала она.
Когда он добрался домой, у него ломило все кости, а в голове точно
молотки стучали, он с трудом сдерживался, чтобы не кричать. Он выпил еще
виски с содовой и, свалившись на кровать, проспал беспробудным сном до
полудня.
78
Наконец настал понедельник, и Филип решил, что его долгая пытка
кончена. Поглядев расписание, он выяснил, что последний поезд, с каким
Гриффитс мог к ночи добраться до дома, уходит из Оксфорда в час с
небольшим и, стало быть, Милдред выедет в Лондон на несколько минут позже.
Ему хотелось ее встретить, но потом он подумал, что Милдред предпочтет
побыть в этот день одна; может быть, вечером она пришлет ему записочку, а
если нет, он зайдет к ней домой завтра утром; дух его был укрощен. К
Гриффитсу он испытывал жгучую ненависть, а Милдред, несмотря на все, что
произошло, желал по-прежнему, с щемящей душу силой. Теперь он был рад, что
не застал в субботу Хейуорда; ополоумев от горя и бросившись к нему искать
утешения, он не смог бы удержаться и все бы ему рассказал, а Хейуорд
пришел бы в негодование от его слабости. Он стал бы его презирать, он бы,
наверно, возмутился готовностью Филипа сойтись с Милдред, после того как
она отдалась другому. Ну и пусть возмущается! Филип был готов пойти на
все, подвергнуться еще более позорным унижениям, лишь бы удовлетворить
наконец свою страсть.
В сумерки ноги помимо воли привели его к дому, где жила Милдред, и он
поглядел на ее окно. Оно не было освещено. Филип не решился спросить,
вернулась ли Милдред. Он верил ее обещанию. Но и утром письма от нее не
было, а, когда он прибежал к ней в полдень, служанка сказала, что Милдред
все еще не приезжала. Филип ничего не понимал. Ведь он знал, что Гриффитс
должен был уехать домой еще вчера - его ждали на свадьбу, где он был
шафером, а Милдред осталась без денег. Он перебрал в уме все, что могло
случиться. После обеда он сходил к Милдред снова и оставил записку с
просьбой поужинать с ним вечером. Тон его письма был такой спокойный,
будто за последние две недели ничего не произошло. Он назначил место и
время встречи и, все еще надеясь, вопреки здравому смыслу пошел на
свидание; прождав целый час, он понял, что Милдред не приедет. В среду
утром ему стало стыдно идти справляться самому, и он отправил посыльного с
письмом и поручением дождаться ответа; через час мальчик вернулся с
нераспечатанным письмом и сказал, что леди еще не вернулась в город. Филип
совсем потерял голову. Этот последний обман был больше того, что он мог
вынести. Он твердил себе без конца, что презирает Милдред, и, виня в этой
новой беде Гриффитса, смертельно его ненавидел; он бродил, мечтая
столкнуться с ним темной ночью, с наслаждением всадить ему в глотку нож
где-нибудь возле сонной артерии и бросить его подыхать на улице, как
собаку. От горя и бешенства Филип совсем потерял рассудок. Пить ему было
противно, но он пил, чтобы притупить страдания. Он лег спать пьяный и во
вторник и в среду.
В четверг он встал очень поздно и, зеленый, с мутными глазами, едва
добрел до гостиной, чтобы поглядеть, нет ли писем. Когда он узнал почерк
Гриффитса, сердце его словно чем-то пронзило.
"Дорогой дружище!
Мне трудно тебе писать, однако я должен это сделать. Надеюсь, ты не так
уж страшно на меня сердит. Я знаю, мне не следовало уезжать с Милли, но я
просто не мог с собой совладать. Она меня свела с ума, и я был готов на
все, лишь бы ее добиться. Когда она мне сказала, что ты предложил нам
денег, чтобы мы уехали, я не мог устоять. А теперь с этим покончено, мне
чудовищно стыдно того, что я сделал. И обидно, что я был таким идиотом. Я
бы так хотел, чтобы ты на меня не сердился и разрешил тебя повидать. Мне
было очень больно, когда ты сказал Милли, что не хочешь меня видеть.
Черкни мне, будь другом, хоть пару строк и скажи, что ты меня простил. Мне
будет не так совестно. Я Думал, что тебя это не очень огорчает, не то ты
не предложил бы нам денег. Но я знаю, что не должен был их брать. Я
приехал домой в понедельник, а Милли захотелось побыть одной в Оксфорде
еще дня два. Она вернется в Лондон в среду, так что, когда ты получишь это
письмо, вы уже встретитесь, и, я надеюсь, все будет в порядке. Прошу тебя,
напиши мне, что ты меня простил. Пожалуйста, напиши немедленно.
Всегда твой, Гарри".
Филип в ярости порвал письмо. Он не собирался на него отвечать. Он еще
больше презирал Гриффитса за это покаяние, а угрызения совести, которые
тот будто бы испытывал, только злили его: можно совершить подлость, если
уж ты на это пошел, но совсем гнусно потом о ней сожалеть. Письмо ему
казалось трусливым и лицемерным. Ему была противна сентиментальность, с
какой оно было написано.
- Этак легко было бы жить: сделал свинство, попросил прощения,
отряхнулся и пошел дальше как ни в чем не бывало, - пробормотал он сквозь
зубы.
Он от души пожелал, чтобы и ему когда-нибудь представился случай
сделать Гриффитсу гадость.
Но теперь он хотя бы знал, что Милдред в городе. Поспешно одевшись и не
теряя времени на бритье, он быстро проглотил чашку чая и сел на извозчика.
Ему казалось, что лошадь еле-еле плетется. Ему так надо было видеть
Милдред, что в душе он молил Бога, в которого не верил, чтобы она хорошо
его приняла. У него было одно желание - забыть. Он позвонил, сердце у него
колотилось. Он испытывал такую страстную потребность ее обнять, что уже не
помнил о своих страданиях.
- Миссис Миллер дома? - радостно спросил он.
- Она уехала, - ответила служанка. Он тупо на нее уставился. - Миссис
Миллер заезжала час назад и забрала все свои вещи.
На секунду Филип онемел.
- Вы ей передали мое письмо? Она сказала, куда едет?
И тут он понял, что Милдред снова его обманула. Она не собиралась к
нему возвращаться. Он взял себя в руки, боясь показаться смешным.
- Ну, конечно, она мне даст о себе знать. Видимо, отправила письмо по
неверному адресу.
Он повернулся и в полной безнадежности побрел домой. Как же он сразу не
догадался, что она именно так и поступит? Ведь она его никогда не любила,
она дурачила, его с первого дня; в ней не было ни сострадания, ни доброты,
ни жалости. Единственное, что ему оставалось, - это примириться с
неизбежным. Боль, которую он испытывал, была просто ужасна; лучше умереть,
чем терпеть такую боль. У него мелькнула мысль покончить со всем этим:
можно броситься в реку или лечь на рельсы. Но стоило ему выразить эту
мысль словами, как он сам же возмутился. Рассудок подсказывал ему, что
пройдет время и он переживет свое горе; он может заставить себя ее забыть;
смешно убивать себя из-за какой-то вульгарной девки. Ему дана только одна
жизнь, и безумие ею бросаться. Он чувствовал, что никогда не преодолеет
своей страсти, но при этом знал, что время излечивает все.
Он не останется в Лондоне. Тут все ему напоминает о его несчастье.
Филип дал телеграмму дяде, что едет в Блэкстебл, и, наспех уложив вещи,
отправился первым же поездом. Ему хотелось сбежать из убогого жилья,
бывшего свидетелем стольких страданий. Ему хотелось вдохнуть свежего
воздуха. Он сам себе был противен. И понимал, что близок к помешательству.
С тех пор как Филип вырос, ему всегда предоставляли в доме дяди самую
лучшую комнату для гостей. Она была угловая, и одно из ее окон заслоняло
большое старое дерево, зато из другого были видны сад и поле; за ними
расстилались просторные луга. Филип помнил обои в этой комнате с детства.
На стенах висели старомодные акварели, свидетели ранней викторианской
поры, написанные другом детства священника. В них было какое-то поблекшее
очарование. Туалетный стол был задрапирован туго накрахмаленной кисеей. В
комнате стоял высокий комод. Филип вздохнул от удовольствия: он раньше и
не подозревал, как ему все это дорого. Жизнь в доме шла по давно
заведенному порядку. Мебель тут никогда не переставлялась, священник ел
всегда одно и то же, говорил одно и то же, отправлялся каждый день на одну
и ту же прогулку; он чуть-чуть потолстел, стал чуть-чуть молчаливее и еще
ограниченнее. Он привык жить без жены и легко без нее обходился. Он
по-прежнему ссорился с Джозией Грейвсом. Филип нанес визит церковному
старосте. Тот еще больше похудел, чуть-чуть поседел, стал еще суровее; он
сохранил прежнюю властность и прежнее отвращение к свечам на алтаре.
Лавчонки были все такими же старомодными и живописными, и, стоя перед
одной из них, где продавалось все, что нужно моряку - высокие сапоги,
брезент, снасти, - Филип вспомнил, как влекло его в детстве море, магия
приключений и неведомого.
И все-таки он не мог справиться с собой. Каждый стук почтальона
заставлял биться его сердце: а вдруг принесли письмо от Милдред,
пересланное лондонской хозяйкой; но в душе Филип знал, что письма не
будет. Теперь, размышляя более спокойно, он понял, что попытка заставить
Милдред его полюбить была с самого начала безнадежной. Кто знает, какие
токи идут от мужчины к женщине и от женщины к мужчине и превращают одного
из них в раба; людям удобно называть это половым инстинктом, однако, если
это только инстинкт, почему он рождает такое бурное влечение к одному
существу, а не к другому? И влечение это непреодолимо: рассудок не может
его побороть, дружба, признательность, расчет теряют рядом с ним всякую
власть. Он не привлекал Милдред физически, и потому, что бы он ни делал,
это не производило на нее никакого впечатления. Мысль эта возмутила его:
значит, страсть превращала человека в животное? Он внезапно понял, что
людское сердце - темный омут. Оттого что Милдред была к нему равнодушна,
он считал ее бесполой; ее малокровный вид, тонкие губы, узкие бедра,
плоская грудь и вялость движений подтверждали его предположение; но вот
оказалось, что и она способна на внезапный порыв страсти, который заставил
ее пожертвовать всем, чтобы эту страсть удовлетворить. Ему всегда была
непонятна ее связь с Эмилем Миллером; казалось, она так не вяжется с
характером Милдред, и та до сих пор сама не могла объяснить, почему ее
влекло к этому немцу; но теперь, после встречи Милдред с Гриффитсом, Филип
понял, что и тогда произошло то же самое: Милдред просто потеряла голову -
ею владела похоть. Филип силился разгадать, чем же обладают те двое, что
ее так неудержимо к ним влечет. Оба они любили пошловато подурачиться, и
это тешило ее примитивное чувство юмора и природную вульгарность; однако
покоряла ее, по-видимому, откровенная чувственность, которая была
отличительной чертой как одного, так и другого. Милдред кичилась своей
"светской" деликатностью, которую пугает всякое соприкосновение с изнанкой
жизни; она считала естественные функции организма чем-то непристойным; для
самых простых понятий употребляла возвышенные выражения, вычурное слово
всегда предпочитала обыденному, но скотская похоть этих мужчин была словно
удар хлыста, обжигавший ее худенькие белые плечи, - почувствовав его, она
сладострастно содрогалась.
Филип твердо решил, что больше не вернется в ту квартиру, где столько
страдал. Он написал хозяйке и предупредил ее, что освобождает комнаты. Ему
захотелось, чтобы его окружали его собственные вещи. Он решил снять
немеблированную квартиру - так будет и приятнее, и дешевле, а экономить
было необходимо, ибо за последние полтора года он истратил почти семьсот
фунтов. Ему придется быть крайне бережливым. Временами его охватывал
страх, когда он думал о будущем: он был глупцом, просадив на Милдред
столько денег, но он знал, что начнись все сначала - и он поступит точно
так же. Его часто смешило, что друзья, судя по его лицу, скупо отражающему
чувства, и по его медлительности, считают его человеком сильной воли,
рассудочным и холодным, думают, что он чрезвычайно разумен, и хвалят за
трезвость суждений; но сам Филип знал, что его невозмутимость - только
инстинктивно найденная маска, которая служит ему, как защитная окраска
бабочке; его поражало собственное слабоволие. Ему казалось, что его, как
листок на ветру, уносят самые мимолетные чувства, а уж когда его
захватывает страсть, он теряет всякую способность сопротивляться. Он
совсем не умеет собой владеть. Людям кажется, что у него есть
самообладание, просто потому, что он равнодушен к множеству вещей, которые
трогают других.
Филип не без иронии вспоминал о философии, которую он для себя
придумал, - она не очень-то ему помогла в нынешних обстоятельствах, да и
вообще может ли интеллект всерьез помочь людям в критическую минуту жизни?
Филипу казалось, что человеком скорее движет какая-то неведомая сила,
чуждая ему и в то же время таящаяся в нем самом; она влечет его, как то
могучее дыхание ада, которое без устали несло Паоло и Франческу. Человек
принимает решение, но, когда наступает время действовать, он бессильно
склоняется под бременем своих инстинктов, страстей и еще Бог знает чего.
Он словно машина, которую приводят в действие две силы - среда и характер;
разум его - только созерцатель, регистрирующий факты, но бессильный
вмешаться; роль его напоминает тех богов Эпикура, которые наблюдают за
людскими делами со своих эмпирейских высот, но не властны изменить ни на
йоту того, что происходит.
Филип уехал в Лондон дня за два до начала занятий, чтобы успеть найти
себе квартиру. Он поискал в районе Вестминстер-Бридж-роуд, но убожество
этих улиц вызвало у него отвращение; наконец он снял квартиру в
Кеннингтоне - эта часть города показалась ему тихой и слегка старомодной.
Она напоминала немножко тот Лондон за Темзой, который знал Теккерей; на
Кеннингтон-роуд, по которой когда-то проезжало огромное ландо, везя
семейство Ньюкомов в Вест-энд, распускались на платанах листья. Дома на
улице, которая приглянулась Филипу, были двухэтажные, и чуть не в каждом
окне висели объявления о том, что здесь сдаются квартиры. Филип постучал в
дверь дома, где квартира сдавалась без мебели, и суровая, молчаливая
женщина показала ему четыре маленькие комнатушки; в одной из них были
кухонная плита и раковина. Хозяйка спросила с него девять шиллингов в
неделю. Филипу не нужно было так много комнат, но квартира стоила
недорого, а ему хотелось поскорее устроиться. Он поинтересовался, не
возьмется ли хозяйка убирать комнаты и готовить ему завтрак, но та
ответила, что у нее и без того хватает работы. Филипа это даже обрадовало:
она дала ему понять, что интересуется только квартирной платой, а во всем
остальном пусть живет, как хочет. Хозяйка посоветовала обратиться в
бакалейную лавку за углом - она же была и почтовой конторой: может быть,
там ему порекомендуют женщину, которая согласится его обслуживать.
У Филипа постепенно скопились кое-какие пожитки: кресло, купленное им в
Париже, стол, несколько рисунков и персидский коврик, подаренный Кроншоу.
Дядя предложил ему складную кровать, в которой теперь, когда он больше не
сдавал дом на лето, не было нужды; истратив еще десять фунтов, Филип купил
себе все необходимое. Он заплатил десять шиллингов за то, что его будущую
гостиную оклеили светло-золотистыми обоями; повесил один из парижских
этюдов Лоусона, фотокопии "Одалиски" Энгра и "Олимпии" Мане, которыми он
постоянно любовался в Париже во время бритья. В память о том, что он и сам
когда-то занимался живописью, Филип прибил на стенку портрет углем
молодого испанца Мигеля Ахурии; это было лучшее, что Филип нарисовал в
своей жизни: обнаженный натурщик стоял, сцепив руки и крепко упираясь
ногами в пол, вся его фигура дышала какой-то необычайной силой, а лицо
выражало поразительную решимость. Самое страшное на свете - это когда
люди, которым не дано таланта, упорно хотят заниматься искусством. Прошло
время, и теперь Филип ясно видел недостатки своей работы, но она вызывала
у него столько ассоциаций, что он ей все прощал. Он часто задумывался о
судьбе Мигеля. Быть может, измученный холодом, голодом, болезнью, испанец
умер где-нибудь в больнице или в приступе отчаяния покончил с жизнью в
мутной Сене; однако с непостоянством истого южанина он мог сам отказаться
от борьбы и теперь служить в какой-нибудь мадридской конторе, тратя свое
пламенное красноречие на политику или бой быков.
Филип пригласил Лоусона и Хейуорда посмотреть свое новое жилище; они
явились - один с бутылкой виски, другой со страсбургским паштетом, - и
Филип обрадовался, когда друзья похвалили его вкус. Он бы пригласил и
шотландца-маклера, но у него было всего три стула, и число приглашенных
пришлось ограничить. Лоусон знал, что Филип был очень близок с Норой
Необит, и рассказал, что встретил ее несколько дней назад.
- Она спрашивала о тебе.
Филип покраснел при упоминании о ней (он так до сих пор и не разучился
краснеть от смущения), и Лоусон поглядел на него не без лукавства. Лоусон,
который большую часть года проводил теперь в Лондоне, поддался влиянию
среды: остриг волосы, носил благопристойный костюм и котелок.
- Я понял, что между вами все кончено, - сказал он.
- Да, мы не виделись несколько месяцев.
- Она мило выглядит. На ней была очень нарядная шляпка с уймой белых
страусовых перьев. Видно, у нее неплохо идут дела.
Филип перевел разговор на другую тему, но продолжал думать о Норе и
спустя некоторое время вдруг спросил:
- Как по-твоему, Нора на меня сердится?
- Ни чуточки. Она очень тепло о тебе говорила.
- Надо будет к ней зайти.
- Что ж, она тебя не съест.
Филип часто вспоминал о Норе. Когда от него ушла Милдред, он сразу же с
горечью подумал, что Нора никогда бы так с ним не поступила. Его потянуло
к ней - он мог рассчитывать на ее сострадание, но ему было стыдно: ведь
Нора так хорошо к нему относилась, а он обошелся с ней гнусно.
"Эх, если бы у меня хватило ума остаться с Норой!" - подумал Филип,
когда Лоусон и Хейуорд ушли и он курил перед сном последнюю трубку.
Он вспоминал часы, которые они так приятно коротали в ее уютной комнате
на Винсент-сквер или в картинных галереях и театрах, - тихие вечера,
проведенные в интимной беседе. Он не мог забыть, какой она была
заботливой, как интересовалась всем, что интересовало его. Она любила его
нежно и преданно; ее любовь была куда больше простого физического
влечения, в ней проглядывало что-то материнское; Филип всегда понимал, что
ее отношением к нему надо дорожить, что это бесценный дар богов. Теперь он
решил отдаться на ее милость. Она, должно быть, тяжко перестрадала, но
сердце у нее великодушное и она его простит; Нора не способна мстить.
Может быть, лучше ей написать? Нет. Он явится к ней неожиданно, упадет к
ее ногам - правда, зная себя, он понимал, что не сможет вести себя так
театрально, но ему хотелось представить себе их встречу именно такой - и
скажет, что, если она согласится принять его снова, он будет предан ей всю
жизнь. Он излечился от своей ненавистной болезни, знает, какой достойный
она человек, она может теперь на него положиться. Он стал думать о
будущем. Вот они с ней на реке в воскресенье; они съездят в Гринвич (разве
можно забыть чудесную прогулку с Хейуордом и красоту Лондонского порта -
это было одно из самых дорогих его воспоминаний); в солнечные дни после
обеда они с Норой будут сидеть в парке и тихо разговаривать; он засмеялся
при одной мысли о ее веселой болтовне, которая лилась, как ручеек,
журчащий по камешкам, - забавная, легкомысленная и своенравная. Мучения,
которые он испытал, забудутся, как дурной сон.
Но, когда на следующий день, часов около пяти - в это время она почти
всегда бывала дома, - Филип постучал в дверь, мужество вдруг покинуло его.
Сможет ли она его простить? С его стороны было бестактно без спроса
вторгаться в ее жизнь. Дверь отворила служанка - ее не было в те дни,
когда он ходил сюда ежедневно, - и Филип осведомился, дома ли миссис
Несбит.
- Спросите ее, может ли она принять мистера Кэри, - сказал он. - Я
обожду.
Служанка побежала наверх и через минуту вернулась, стуча каблуками.
- Прошу вас, сэр. Второй этаж, направо.
- Знаю, - слегка улыбнувшись, сказал Филип.
Он поднялся наверх с бьющимся сердцем и постучал в дверь.
- Войдите, - произнес знакомый веселый голос.
Ему показалось, что его приглашают войти в новую жизнь, полную покоя и
счастья. Когда он отворил дверь. Нора пошла ему навстречу. Она пожала ему
руку так, словно рассталась с ним только вчера. Со стула поднялся какой-то
человек.
- Мистер Кэри. Мистер Кингсфорд.
Горько разочарованный тем, что не застал Нору одну, Филип сел и стал
разглядывать незнакомца. Он никогда не слышал от Норы этого имени. Однако
мистер Кингсфорд явно чувствовал себя здесь как дома. Это был гладко
выбритый человек лет сорока с длинными, аккуратно прилизанными светлыми
волосами, чуть-чуть красноватым лицом и бесцветными, утомленными глазами,
какие обычно бывают у блондинов не первой молодости. У него были крупный
нос, большой рот, выдающиеся скулы и грузное тело; роста он был выше
среднего и широк в плечах.
- А я как раз думала, куда вы пропали, - сказала Нора, как всегда
оживленно. - На днях я встретила мистера Лоусона - он вам рассказывал? - и
намекнула ему, что вам давно пора меня навестить.
Филип не замечал и тени замешательства в ее обращении и восхищался ее
непринужденностью; он был сам не свой от смущения. Нора предложила ему
чашку чая и чуть было не положила в нее сахар, если бы Филип ее вовремя не
остановил.
- Какая глупость! - воскликнула она. - Подумайте, совсем забыла!
Он не поверил. Разве Нора могла не помнить, что он пьет чай без сахару?
Это маленькое происшествие он воспринял как признак того, что ее
беззаботность была только показной.
Разговор, прерванный приходом Филипа, возобновился, и очень скоро он
почувствовал себя лишним. Кингсфорд не обращал на него внимания. Говорил
он умело, складно, не без остроумия, но чуть-чуть педантично; выяснилось,
что он журналист и может рассказать кое-что забавное обо всем на свете;
Филипа раздражало, что его как бы вытеснили из общей беседы. Он решил во
что бы то ни стало пересидеть этого гостя. Его интересовало, питает ли
Кингсфорд к Норе какие-нибудь чувства. В прежние времена они с Норой часто
подшучивали над людьми, пытавшимися за ней ухаживать; Филип старался
перевести разговор на тему, которая была знакома только ему и Норе, но
журналист всякий раз вмешивался в беседу и направлял ее так, что Филипу
приходилось молчать. Нора начинала его немножко злить, ведь она должна
была заметить, что его ставят в смешное положение, - может быть, она
решила его таким образом проучить? Эта мысль вернула ему хорошее
настроение. Наконец часы пробили шесть и Кингсфорд поднялся.
- Мне нужно идти, - заявил он.
Нора пожала ему руку и проводила до лестницы. Она притворила за собой
дверь и постояла с гостем несколько минут на площадке. Филип не понимал, о
чем они могут так долго говорить.
- Кто такой этот мистер Кингсфорд? - весело опросил ее Филип, когда она
вернулась.
- Редактор одного из журналов Хармсуорта [Гарольд С.Хармсуорт Ротермир
(1868-1940) - английский газетный король]. Последнее время он печатал
довольно много моих вещей.
- А мне уж казалось, что он никогда не уйдет.
- Я рада, что ты остался. Мне хотелось с тобой поговорить. - Она
свернулась калачиком в большом кресле, забравшись в него с ногами - она
была такая маленькая, что ей это было нетрудно, - и закурила сигарету.
Филип улыбнулся, увидев знакомую позу, казавшуюся ему всегда такой
заб
...Закладка в соц.сетях
