Жанр: Драма
Бремя страстей человеческих
...й. В
послеобеденные приемные часы он выкладывал практикантам начистоту все, что
о них думает, и веселился при этом куда больше, чем студенты, которым
приходилось с улыбкой его выслушивать. Как-то раз на прием попал хромой от
рождения мальчик. Родителям хотелось знать, можно ли ему помочь. Мистер
Джекобс повернулся к Филипу:
- Займитесь-ка этим пациентом, Кэри. В этом деле вы должны кое-что
понимать.
Филип покраснел - врач явно хотел пошутить, и запуганные практиканты
подобострастно захихикали. Но Филипа и в самом деле глубоко занимала эта
болезнь, и он изучал ее с тех пор, как поступил в институт. Он перечитал в
библиотеке все книги, где описывались разные виды врожденного искривления
стопы. Филип заставил мальчика снять ботинок и носок. Это был
четырнадцатилетний парнишка с вздернутым носом, голубыми глазами и
веснушчатой физиономией. Отец спросил, нельзя ли чем-нибудь помочь парню:
шутка ли, какая это помеха, когда надо зарабатывать на хлеб. Филип с
любопытством смотрел на мальчика. Тот был отнюдь не робкий, а, напротив,
разговорчивый, веселый и даже несколько дерзкий малый, за что ему и
попадало от отца. К своей хромой ноге он относился с большим интересом.
- Понимаете, все дело в том, как эта штука выглядит со стороны, -
сказал он Филипу. - Мне-то лично от нее никаких неприятностей нету.
- Помолчи, Эрни, - сказал отец. - Опять разошелся!
Филип осмотрел хромую ногу и медленно провел по ней рукой. Он не мог
понять, почему же мальчик не испытывает того унижения, которое вечно
преследует его самого. Почему он, Филип, не может относиться к своему
уродству с таким философским спокойствием? Тут к ним подошел мистер
Джекобс. Мальчик сидел на краю кушетки, по бокам стояли хирург и Филип, а
вокруг них полукругом толпились студенты. Со свойственным ему блеском
Джекобс прочел небольшую наглядную лекцию о врожденных дефектах стопы; он
говорил о их разновидностях и формах, зависящих от различных анатомических
условий.
- Наверно, у вас talipes equinus? [лошадиная стопа (лат.) - научное
название одного из видов искривления стопы] - внезапно спросил он Филипа.
- Да.
Филип поймал взгляды студентов и мысленно выругал себя за то, что, как
всегда, залился краской. Он почувствовал, как у него вспотели ладони.
Хирург говорил с плавностью, выработанной долгой практикой, и со
свойственным ему знанием предмета. Он был человеком, всецело увлеченным
своей профессией. Но Филип его не слушал. Он желал только одного: чтобы
все это поскорее кончилось. Вдруг он сообразил, что Джекобс обращается к
нему:
- Вы не будете возражать, если мы попросим вас на минуточку разуться?
Филипа передернуло. Первым его поползновением было послать врача к
черту, но у него не хватило на это мужества. Он побоялся, что его грубо
высмеют. Он заставил себя произнести с деланным равнодушием:
- Нисколько.
Филип стал расшнуровывать ботинок. Пальцы его дрожали, и ему казалось,
что он не сможет развязать узел. Он вспомнил, как ребята в школе вынудили
его показать ногу и какой мучительный след это оставило в его душе.
- Видите, как он чисто моет ножки, - сказал Джекобс своим грубым,
скрипучим голосом.
По рядам студентов пробежал смешок. Филип заметил, что мальчик жадно
уставился на его ногу. Джекобс ощупал ногу Филипа и сказал:
- Да, так я себе и представлял. Вас оперировали. Наверно, еще ребенком?
Он продолжал свою лекцию. Студенты нагибались, разглядывая ногу. Когда
Джекобс выпустил ее из рук, двое или трое тщательно ее осмотрели.
- Скажите, когда я вам больше не буду нужен, - сказал им Филип с
иронической улыбкой.
Он готов был их убить. Он подумал о том, как приятно было бы вонзить
долото им в шею (он и сам не знал, почему ему пришел в голову именно этот
инструмент). Все люди - звери! Он пожалел, что не верит в ад и не может
насладиться мыслью о тех страшных пытках, которые их там ждут. А мистер
Джекобс перешел к методам лечения. Теперь его речь была обращена не только
к студентам, но и к отцу мальчика. Филип надел носок и зашнуровал ботинок.
Наконец хирург кончил. Но ему пришла в голову новая мысль, и он опять
повернулся к Филипу:
- Знаете, я думаю, вам все-таки стоило бы сделать еще одну операцию.
Конечно, нормальную ногу я вам обещать не могу, но кое-чем сумею помочь.
Подумайте об этом, а когда захотите отдохнуть, ложитесь-ка на время в
больницу.
Филип часто спрашивал себя, можно ли что-нибудь сделать с его ногой, но
ему так противно было касаться этого предмета, что он не решался
посоветоваться с кем-нибудь из больничных хирургов. Из книг он узнал, что
ему могли помочь в раннем детстве, но в ту пору не умели лечить так
искусно, как теперь, а взрослому человеку трудно надеяться на серьезное
улучшение. И все же, если операция позволит ему носить ботинок попроще и
хромать поменьше, ее стоило сделать. Он вспомнил, как страстно молил о
чуде, которое, по словам дяди, ничего не стоило совершить всемогущему.
Печально улыбаясь, он подумал: "Ну и наивная же душа я был в те дни".
К концу февраля здоровье Кроншоу явно ухудшилось. Он больше не вставал.
Лежа в кровати, он не позволял отворять окно, чтобы проветрить комнату, и
отказывался показаться врачу. Он мало ел, но требовал виски и папирос;
Филип знал, что ему вредно и то и другое, но доводы Кроншоу были
неотразимы.
- Конечно, это меня убивает, - говорил он. - Но мне безразлично. Вы
меня предупредили, вы сделали все, что полагалось; я с вашим
предупреждением не посчитался. Дайте мне выпить и убирайтесь к черту.
Два-три раза в неделю забегал Леонард Апджон; внешность его чем-то
донельзя напоминала увядший лист. Это был хилый человек лет тридцати пяти
с длинными бесцветными волосами и бледным лицом; весь его вид
свидетельствовал о сидячем образе жизни. Шляпу он носил, как баптист.
Филип невзлюбил его за покровительственный тон, а витиеватые речи
литератора нагоняли на него скуку. Леонард Апджон любил послушать самого
себя. Ему было все равно, интересно ли при этом собеседнику, что является
главным отличием всякого хорошего оратора; он никогда не признавался себе
в том, что повторяет избитые истины. Закругленными фразами он пояснял
Филипу, что тому следует думать о Родене, Альберте Самэне и Цезаре Франке.
Женщина, убиравшая квартиру Филипа, появлялась только на один час по
утрам, а сам Филип вынужден был проводить весь день в больнице; поэтому
Кроншоу часто приходилось оставаться одному. Апджон заметил Филипу, что,
по его мнению, кто-то должен находиться при больном, но и не подумал
предложить свою помощь.
- Страшно подумать, что великий поэт брошен на произвол судьбы. Какой
ужас, если он умрет один как перст.
- Так, должно быть, и произойдет, - сказал Филип.
- Как вы можете быть таким бессердечным!
- Почему бы вам не приходить сюда каждый день работать? Тогда вы могли
бы ему помочь, если понадобится, - сухо сказал Филип.
- Мне? Милый мой, я могу работать только в привычной обстановке, да к
тому же мне приходится бывать в стольких местах...
Апджона немножко сердило и то, что Филип перевез Кроншоу к себе.
- Жаль, что вы не оставили его в Сохо, - сказал он, плавно поводя
своими длинными тонкими руками. - В его грязной мансарде было что-то
романтическое. Я бы еще понял, если бы вы перевезли его в Уоппинг или
Шордич, но ваш благопристойный Кеннингтон!.. Ну и место, чтобы умирать
поэту!
Нередко Кроншоу бывал так сварлив, что Филип с трудом сдерживался,
напоминая себе, что раздражительность - один из симптомов его болезни.
Апджон забегал иногда, пока Филипа еще не было, и Кроншоу горько на него
жаловался. Апджон сочувственно выслушивал его сетования.
- Дело в том, - улыбался он, - что Кэри лишен чувства прекрасного. У
него мещанская психология.
С Филипом он всегда разговаривал иронически, и тому нелегко было
удержаться от резкостей. Как-то вечером он не стерпел. У него выдался
трудный день в больнице, и он страшно устал. Леонард Апджон пришел к нему
на кухню, где он готовил себе чай, и заявил, что Кроншоу жалуется на то,
что Филип изводит его, уговаривая показаться врачу.
- Разве вы не понимаете, какая вам выпала редкостная, почетная участь?
Вам следовало бы сделать все возможное, чтобы оправдать оказанное вам
высокое доверие.
- Эта почетная участь мне не по карману, - сказал Филип.
Как только речь заходила о деньгах, Леонард Апджон принимал слегка
пренебрежительный вид. Эта тема коробила его чувствительную натуру.
- В поведении Кроншоу есть своя красота, - продолжал он, - а вы раните
его своей назойливостью. Вам следовало бы бережнее относиться к тонким
чувствам, которые вам самому недоступны.
Лицо Филипа потемнело.
- Давайте зайдем к Кроншоу, - холодно сказал он.
Лежа на спине с трубкой в зубах, поэт читал книгу. В комнате нечем было
дышать; несмотря на все усилия Филипа, в ней царил беспорядок; вокруг
Кроншоу всегда было неопрятно, где бы он ни жил. Когда Филип и Апджон
вошли, поэт снял очки. Филип едва владел собой от бешенства.
- Апджон мне заявил, - начал он, - будто вы жалуетесь на то, что я
прошу вас показаться врачу. Я прошу вас показаться врачу потому, что вы
можете умереть со дня на день, а, если никто вас заранее не осмотрит, мне
не выдадут свидетельства о смерти. Назначат следствие и обвинят меня, что
я оставил вас без врачебной помощи.
- Об этом я не подумал. Я считал, что вы хотите вызвать врача ради
меня, а не ради себя. Я покажусь врачу, когда вы этого захотите.
Филип ничего не ответил и только чуть-чуть повел плечами. Глядя на
него, Кроншоу усмехнулся.
- Не сердитесь, дорогой. Я отлично знаю: вы готовы сделать для меня
все, что в ваших силах. Давайте позовем вашего доктора, а вдруг он мне и в
самом деле поможет; во всяком случае, у вас будет легче на душе. - Он
перевел взгляд на Апджона. - Ты круглый дурак, Леонард. Ну чего ты
привязался к мальчику? Хватит с него, что он терпит мои причуды. Ты-то сам
для меня ничего не сделаешь, разве что напишешь гладенькую статейку после
моей смерти. Уж я-то тебя знаю.
На следующий день Филип пошел к доктору Тайрелу. Ему казалось, что тот
должен заинтересоваться его больным, и, в самом деле, как только Тайрел
кончил прием, он отправился с Филипом в Кеннингтон. Он подтвердил диагноз
Филипа. Больной был безнадежен.
- Если хотите, я положу его в больницу, - сказал он. - Ему дадут
отдельную палату.
- Он ни за что на это не пойдет.
- Знаете, он может умереть с минуты на минуту, а то и снова схватит
воспаление легких.
Филип кивнул головой. Доктор Тайрел дал кое-какие советы и обещал зайти
снова, как только он понадобится. Он оставил свой домашний адрес. Когда
Филип заглянул к Кроншоу, тот спокойно читал книгу и даже не дал себе
труда спросить, что сказал врач.
- Ну, теперь вы довольны, мой мальчик? - спросил он.
- Вас ведь все равно нельзя уговорить слушаться Тайрела?
- Нельзя, - улыбнулся Кроншоу.
85
Недели через две Филип, вернувшись как-то вечером домой из больницы,
постучался к Кроншоу. Не получив ответа, он отворил дверь. Кроншоу,
скорчившись, лежал на боку; Филип подошел к кровати. Он хотел посмотреть,
заснул ли больной, или у него просто очередной приступ дурного настроения,
но с удивлением заметил, что у Кроншоу открыт рот. Филип дотронулся до его
плеча и вскрикнул от испуга. Он просунул руку ему под рубашку и приложил
ее к сердцу; Филип был в полной растерянности и не знал, что делать.
Вспомнив, как поступают в таких случаях, он поднес зеркало к губам
больного. Ему стало страшно оставаться одному с Кроншоу. Он все еще был в
пальто и шляпе; сбежав по лестнице, он подозвал извозчика и поехал на
Гарлей-стрит. Доктор Тайрел был дома.
- Пожалуйста, поедемте со мной. Мне кажется, Кроншоу умер.
- Если он умер, я уже ничем не смогу помочь.
- Я был бы вам страшно благодарен, если бы вы все-таки поехали со мной.
Извозчик нас ждет. Это отнимет у вас всего полчаса.
Тайрел надел шляпу. По дороге он задал несколько вопросов.
- Сегодня утром, когда я уходил, ему как будто было не хуже, чем
всегда, - рассказывал Филип. - Представьте себе мой ужас, когда я зашел к
нему в комнату. Понимаете, он умер совсем один... Как вы думаете, он
сознавал, что умирает?
Филип вспомнил слова Кроншоу. Поддался ли он в последний миг страху
смерти? Филип представил себя на его месте; вот он чувствует, что конец
надвигается, его охватывает ужас, а рядом нет ни души - никого, кто сказал
бы ему ободряющее слово.
- Вы очень расстроены, - заметил доктор Тайрел.
Он глядел на него своими проницательными голубыми глазами. В них
светилось сочувствие. Осмотрев Кроншоу, он сказал:
- Он уже несколько часов как умер. Наверно, скончался во сне. С ними
это бывает.
Мертвое тело как-то сразу высохло и выглядело непристойно. Оно потеряло
все человеческое. Доктор Тайрел глядел на него бесстрастно. Привычным
движением он вынул часы.
- Что ж, мне пора. Свидетельство о смерти я пришлю. Вы, конечно,
известите родственников?
- Кажется, их у него нет, - сказал Филип.
- Как насчет похорон?
- Об этом я позабочусь.
Доктор Тайрел бросил на него внимательный взгляд. Он подумал, не
следует ли предложить несколько фунтов на похороны. Но он не знал, как у
Филипа с деньгами; может быть, ему нетрудно оплатить расходы и он сочтет
предложение о помощи обидным.
- Что ж, сообщите мне, если я смогу вам чем-нибудь помочь, - сказал он.
Они вышли вместе и на пороге расстались; Филип отправился на телеграф,
чтобы сообщить о смерти Кроншоу Леонарду Апджону. Потом он завернул в
похоронное бюро, мимо которого проходил каждый день по дороге в больницу.
Его внимание часто привлекали три слова, выбитые серебряными буквами на
черной ткани, украшавшей витрину, где были выставлены образцы гробов:
"Экономия, Быстрота, Благопристойность". Эти слова всегда его смешили.
Хозяином похоронного бюро оказался маленький толстый еврей с курчавыми
волосами, длинными и лоснящимися; он был весь в черном; большое кольцо с
бриллиантом украшало его короткий, мясистый палец. В его манере была
странная смесь природной развязности и профессионального уныния.
Убедившись в полной беспомощности Филипа, он пообещал немедленно прислать
женщину, чтобы обрядить умершего. Гробовщик предложил устроить пышные
похороны; Филипу было стыдно, что тот явно подозревает его в скупости.
Торговаться из-за похорон было противно, и в конце концов Филип согласился
на расходы, которые были ему вовсе не по карману.
- Я понимаю, сэр, - сказал гробовщик, - вы не хотите пускать людям пыль
в глаза, - я и сам, знаете ли, не люблю пустого щегольства, - но вы
желаете, чтобы все было сделано, как принято в лучшем обществе.
Предоставьте это мне, я устрою вам похороны по сходной цене, но постараюсь
не ударить лицом в грязь. Что я могу вам еще обещать?
Филип пошел домой ужинать; когда он ел, явилась женщина, чтобы обмыть
тело. Вскоре принесли телеграмму от Леонарда Апджона:
"БЕЗМЕРНО ПОТРЯСЕН ОПЕЧАЛЕН. СОЖАЛЕЮ НЕВОЗМОЖНОСТИ ЯВИТЬСЯ СЕГОДНЯ
ВЕЧЕРОМ. ПРИГЛАШЕН УЖИН. БУДУ ВАМИ ЧУТЬ СВЕТ. ГЛУБОКО СОЧУВСТВУЮ. АПДЖОН".
Немного погодя женщина, обряжавшая труп, постучалась в дверь гостиной.
- Готово, сэр. Прошу вас, зайдите на минуточку и поглядите, все ли в
порядке.
Филип последовал за ней. Кроншоу лежал на спине с закрытыми глазами и
благочестиво скрещенными на груди руками.
- Полагалось бы положить хоть несколько цветочков, сэр.
- Завтра принесу.
Она с удовлетворением оглядела труп. Работа ее была закончена; она
опустила закатанные рукава, сняла передник и надела чепец. Филип спросил,
сколько ей следует.
- Видите ли, сэр, кто платит мне два с половиной шиллинга, а кто и
пять.
Филипу было неловко дать ей меньше пяти шиллингов. Она поблагодарила
его с подобающей сдержанностью - ведь он понес тяжелую утрату - и
удалилась. Филип вернулся в гостиную, убрал остатки ужина и сел за
"Хирургию" Уолшема. Читать было трудно. Нервы были напряжены до предела.
Когда на лестнице слышался шум, он вздрагивал и сердце его бешено билось.
Его пугало то, что лежит в соседней комнате: прежде человек, а сейчас -
ничто. Тишина казалась одушевленной, словно в ней происходило какое-то
таинственное движение. В этих комнатах поселилась смерть, нечто неведомое,
жуткое; Филип внезапно почувствовал ужас перед тем, что когда-то было его
другом. Он пытался заставить себя читать, но скоро отчаялся и отодвинул
книгу. Его угнетала бесплодность только что оборвавшегося существования.
Какая разница, жив или мертв Кроншоу? Что изменилось, если бы его никогда
и не было? Филип представил себе Кроншоу молодым: его трудно было
вообразить стройным, подвижным юношей с густыми волосами, веселым и полным
надежд. Жизненное правило Филипа - следовать своим склонностям с должной
оглядкой на полицейского за углом - не очень-то пошло Кроншоу впрок:
именно потому, что он придерживался этого правила, весь пройденный им путь
был такой плачевной неудачей. Выходило, что не следует слишком доверять
своим естественным склонностям. Филип попал в тупик; он спрашивал себя: в
чем же тогда закон жизни, если его излюбленное правило бесполезно, и чем
руководствуются люди в своих поступках? Они действуют так, как
подсказывают им чувства, но чувства могут быть хорошими или дурными, и
только от случая зависит, приведут ли они человека к удаче или к
поражению. Жизнь казалась непостижимой путаницей, полной противоречий.
Люди спешили с места на место, подгоняемые неведомой силой; сущность
происходящего ускользала от них; казалось, они спешат только для того,
чтобы спешить.
На следующее утро появился Леонард Апджон с маленьким лавровым венком.
У него родилась идея возложить венок на чело мертвого поэта; несмотря на
враждебное молчание Филипа, он попытался натянуть венок на лысую голову
покойника; но венок выглядел на ней нелепо. Он был похож на обрезанные от
шляпы поля, которые напялил на себя третьесортный клоун из какого-нибудь
мюзик-холла.
- Лучше я его положу ему на сердце, - сказал Апджон.
- Вы его положили ему на живот, - заметил Филип.
Апджон кисло улыбнулся.
- Только поэт знает, где сердце поэта, - ответил он.
Они вернулись в гостиную, и Филип рассказал, какие приготовления он
сделал к похоронам.
- Надеюсь, вы не поскупились, - сказал Апджон. - Мне хотелось бы, чтобы
за катафалком двигалась длинная вереница пустых карет, а на головах у
лошадей колыхались высокие плюмажи. Закажите побольше факельщиков с
длинными лентами на шляпах. Вам нравится моя выдумка насчет вереницы
пустых карет?
- Поскольку расходы по похоронам лягут, по-видимому на меня, а я сейчас
не при деньгах, похороны будут самые скромные.
- Но, милый мой, почему же в таком случае вы не устроили ему похорон,
как нищему, на общественный счет? В этом по крайней мере было бы что-то
поэтическое. У вас безошибочная тяга к мещанской золотой середине.
Филип слегка покраснел, но промолчал. А на следующий день они с
Апджоном следовали за катафалком в единственной заказанной Филипом карете.
Лоусон, который не смог прийти, прислал венок; Филип тоже купил два венка,
чтобы гроб не выглядел таким голым.
На обратном пути кучер нещадно подгонял лошадей. Филип смертельно устал
и вдруг заснул. Его разбудил голос Апджона:
- Как удачно, что стихи еще не изданы. Я думаю, их лучше чуточку
задержать, а я напишу предисловие. Я уже начал его обдумывать по дороге на
кладбище. Надо надеяться, что получится неплохо. Так или иначе, я начну со
статьи в "Сатердей".
Филип ничего не ответил, и в карете воцарилось молчание. Наконец Апджон
сказал:
- Впрочем, не стоит разбрасываться. Пожалуй, напишу статью для одного
из ежемесячных журналов, а потом напечатаю ее в виде предисловия к книжке.
Филип стал следить за ежемесячниками и несколько недель спустя прочел
статью Апджона. Она произвела небольшую сенсацию, и выдержки из нее
появились в ряде газет. Статья была очень хорошая; приведенные в ней
биографические данные не отличались точностью, ибо никто ничего не знал о
молодости Кроншоу, зато написана она была изящно, пышно и с чувством. Как
всегда замысловато, Леонард Апджон нарисовал прелестные картинки из жизни
Кроншоу в Латинском квартале: вот он беседует с друзьями, сочиняет стихи -
под его пером Кроншоу становился живописной фигурой, английским Верленом.
Цветистые фразы Леонарда Апджона зазвучали трепетно и величаво,
преисполнились торжественным пафосом, когда он рассказывал о жалком конце
поэта, о его убогой комнатушке в Сохо; с милой скромностью, которая
позволяла лишь догадываться о великодушии автора, изображались его
старания увезти поэта в некий увитый жимолостью домик, окруженный
фруктовым садом. И подумать только, что черствые и бестактные, хоть и
добронамеренные люди вместо этого переселили поэта в мещанскую обстановку
Кеннингтона! Леонард Апджон поведал о Кеннингтоне со сдержанным юмором,
которого требовала строгая приверженность к лексике сэра Томаса Броуна. С
изящной иронией описывал он последние недели поэта - терпение, с каким он
переносил сердечные, но такие неуклюжие заботы юного студента, который
самочинно назначил себя его сиделкой, и плачевное положение богоподобного
бродяги, попавшего в обывательское окружение. "Красота из пепла", -
цитировал он пророка Исайю. Какой иронией судьбы была смерть отверженного
поэта в вульгарной обители мещанства; это напоминало Апджону Христа среди
фарисеев - такая аналогия дала ему повод для затейливого отступления.
Потом он поведал, как некий друг - хороший вкус разрешал ему сделать
только тонкий намек на то, кто был этот друг с такой пленительной
фантазией, - возложил лавровый венок на сердце умершего поэта; прекрасные
безжизненные руки, словно в сладостной истоме, покоились на листьях
Аполлона, благоухающих всеми благовониями поэзии, нежной зеленью своей
затмевающих нефрит, который привозят смуглые моряки из многоликого,
загадочного Китая. И - в качестве восхитительного контраста - статья
заканчивалась описанием мещанских, будничных, прозаических похорон того,
кого следовало хоронить либо как принца, либо как нищего. Это был
последний удар, роковая победа филистерства над искусством, красотой и
всем, что только есть возвышенного на свете. Никогда еще Леонард Апджон не
писал лучше. Его статья была чудом тонкости, изящества и сострадания. Он
включил в нее лучшие стихи Кроншоу; когда вышел весь томик, он уже никого
не удивил; зато автор статьи основательно упрочил свое положение. С этих
пор он стал критиком, с которым следовало считаться. Прежде он казался
несколько холодным; но его статья о Кроншоу дышала такой человечностью и
теплом, что читатели были совершенно покорены.
Весной Филип, кончив практику в амбулатории, перешел в больницу, где
стал выполнять обязанности куратора. Эта практика продолжалась полгода.
Куратор каждое утро обходил вместе с дежурным врачом палаты - сперва
мужские, потом женские, вел больничные карты, наблюдал за исследованиями,
а днем помогал сестрам. Дважды в неделю главный врач совершал обход в
сопровождении небольшой группы студентов, осматривал больных и давал
указания. Новая работа не была такой увлекательной и разнообразной и не
позволяла так близко соприкасаться с жизнью, как работа в амбулатории, но
Филип здесь многому научился. К нему хорошо относились больные, и ему
льстило, что его всякий раз встречали с радостью. Он не то что чувствовал
жалость к их страданиям, но проявлял заботу и симпатию к людям, не
напускал на себя важности, и потому его любили больше, чем других
практикантов. Он был вежлив с больными, умел их ободрить, держался с ними
по-приятельски. Как и все, кто имеет отношение к больнице, он знал, что с
пациентами легче иметь дело, чем с пациентками. Женщины часто бывали
ворчливы и раздражительны. Они жаловались на перегруженных работой сестер,
которые, по их мнению, не оказывали им должного внимания; как правило, они
были беспокойны, неблагодарны и грубы.
Филипу посчастливилось, и он нашел себе друга. Однажды утром лечащий
врач поручил ему нового больного; присев к его кровати, Филип принялся
дополнять историю болезни. Заглянув в нее, он заметил, что профессией
больного была журналистика; звали его Торп Ательни (фамилия для здешних
пациентов необычная), лет ему было сорок восемь. Больной страдал острой
желтухой, но симптомы были неясные, и его положили в больницу на
клиническое обследование. Он отвечал на вопросы Филипа приятным голосом,
речь его выдавала образованного человека. Поскольку он лежал в кровати,
трудно было определить его рост, но маленькая голова и маленькие руки
позволяли догадываться, что он невысок. Филип всегда обращал внимание на
руки людей, и руки Ательни его удивили: они были миниатюрные, с длинными,
заостренными пальцами и красивыми розовыми ногтями; очень мягкие, они, не
будь желтухи, поражали бы своей белизной. Больной держал их поверх одеяла
- пальцы одной из них он слегка расправил - и, отвечая на вопросы Филипа,
рассматривал их не без удовольствия. Филип, пряча улыбку, взглянул на его
лицо. Желтизна
...Закладка в соц.сетях
