Жанр: Драма
Бремя страстей человеческих
...рил он.
Она молча уставилась себе под ноги. Он чувствовал, что лицо его
искажено от горя.
- Где бы нам поговорить? - спросил он.
- А я вовсе не желаю с тобой разговаривать, - угрюмо ответила она. -
Оставь меня в покое, слышишь?
Ему пришло в голову, что ей позарез нужны деньги и она не может
позволить себе отсюда уйти.
- Если тебе нужны деньги, - выпалил он, - у меня найдется при себе
фунта два.
- Не понимаю, о чем ты говоришь. Я просто прогуливалась по дороге
домой. Мы должны были встретиться с одной девушкой, с которой я работаю.
- Ради Бога, не лги, - сказал он.
Тут он увидел, что она плачет, и опять спросил:
- Где бы нам поговорить? Можно зайти к тебе?
- Нет, нельзя, - всхлипнула она. - Мне не разрешают приходить с
мужчинами. Если хочешь, встретимся завтра.
Он был уверен, что она его обманет. Нет, он ее не отпустит.
- Мы должны пойти куда-нибудь сейчас же.
- Я знаю одну комнату, но там берут шесть шиллингов.
- Все равно. Где она?
Милдред сказала адрес, он подозвал извозчика. Они доехали до неказистой
улицы за Британским музеем, и она остановила экипаж на углу.
- Там не любят, когда подъезжают к самой двери, - пояснила она.
Это были первые слова, которые были произнесены с тех пор, как они сели
на извозчика. Они сделали несколько шагов, Милдред подошла к двери и
громко постучала три раза. Филип заметил над дверью объявление о том, что
здесь сдаются квартиры. Дверь бесшумно открылась, их впустила высокая
пожилая женщина. Она пристально поглядела на Филипа и вполголоса
заговорила с Милдред. Милдред провела Филипа по коридору в одну из комнат,
выходивших во двор. Было совершенно темно; она попросила у него спичку и
зажгла газ; колпака на рожке не было, газ с шипением вспыхнул. Филип
увидел, что они находятся в убогой спаленке: выкрашенная под сосну мебель
была для нее чересчур громоздка, кружевные занавески посерели от грязи,
очаг был покрыт большим бумажным веером. Милдред опустилась на стул у
камина. Филип сел на кровать. Ему было стыдно. Теперь он разглядел, что
щеки у Милдред ярко накрашены, а брови насурмлены; она исхудала и
выглядела совсем больной, а румяна лишь подчеркивали землистую бледность
лица. Она вяло уставилась на бумажный веер. Филип не знал, что сказать; к
горлу у него подступил комок, он чувствовал, что вот-вот заплачет. Он
закрыл лицо руками.
- Боже, какой ужас, - простонал он.
- Тебе-то что. Наверно, ты даже доволен.
Филип не ответил, и она всхлипнула.
- Ты думаешь, я занимаюсь этим для своего удовольствия?
- Что ты! - воскликнул он. - Мне так тебя жаль, у меня просто нет
слов...
- Очень мне это поможет.
Филип снова замолчал, не зная, что сказать. Он больше всего боялся, что
она примет его слова за упрек или издевку.
- Где ребенок? - спросил он наконец.
- Со мной, в Лондоне. У меня не было денег, чтобы держать девочку в
Брайтоне, пришлось взять ее к себе. У меня есть комната возле Хайбэри.
Хозяйке я сказала, что служу в театре. Далеко каждый день добираться до
Вест-энда, но не так-то просто найти хозяев, которые сдадут комнату
одинокой женщине.
- Тебя не взяли обратно в кафе?
- Я нигде не могла найти работу. Ходила, искала, чуть не падала с ног.
Как-то раз мне повезло, но потом я заболела, а когда через неделю пришла,
мне сказали, что я им теперь без надобности. Да и разве можно их винить? В
таких местах девушки должны быть крепкие.
- Ты и сейчас неважно выглядишь, - сказал Филип.
- Мне нездоровится, я не должна была сегодня выходить, но что
поделаешь, нужны деньги. Я написала Эмилю, что осталась без гроша, а он
мне даже не ответил.
- Могла бы написать мне.
- После того, что случилось? Я не хотела, чтобы ты даже знал, в каком я
положении. Нисколько бы не удивилась, если бы ты сказал, что так мне и
надо.
- Ты все еще меня не знаешь как следует - даже теперь.
Он тут же вспомнил, сколько из-за нее пережил, и ему стало дурно от
одной мысли об этом. Но это были только воспоминания. Глядя на нее, он
понял, что больше ее не любит. Как ни жалел он ее, но, слава Богу, теперь
он был от нее свободен. Печально ее рассматривая, Филип спрашивал себя,
почему его прежде так дурманила эта страсть.
- Ты - настоящий джентльмен, в полном смысле слова, - сказала она. -
Другого такого я не встречала. - Она помедлила и покраснела. - Мне очень
неприятно тебя просить, но не дашь ли ты мне хоть немножко денег?
- К счастью, какие-то деньги у меня с собой есть. Жаль, что мало -
всего два фунта.
Он отдал ей деньги.
- Я тебе их верну, Филип, - сказала она.
- Пустяки, - улыбнулся он. - Не беспокойся.
Он не сказал ей того, что мог бы сказать. Они разговаривали так, словно
их встреча была совершенно естественной; ей оставалось только вернуться
назад, в ту ужасную жизнь, которую она вела, а он был бессилен этому
помешать. Она поднялась, чтобы взять деньги, и он встал тоже.
- Я тебя задерживаю? - спросила она. - Наверно, ты торопишься домой.
- Нет, я не спешу, - ответил он.
- Я рада, что могу хоть немножко посидеть.
Эти слова и то, что под ними подразумевалось, ударили его в самое
сердце; нестерпимо было видеть, с какой усталостью откинулась она на
стуле. Молчание тянулось так долго, что Филип от смущения закурил.
- Спасибо тебе, что ты ничем меня не попрекнул. Мало ли что ты мог бы
мне сказать.
Он увидел, что она снова плачет. Филип вспомнил, как она пришла к нему
в слезах, когда ее бросил Эмиль Миллер. Воспоминания о том, что ей
пришлось пережить, и о своем собственном унижении, казалось, усугубляли
жалость, которую он к ней испытывал.
- Если бы я только смогла из этого выкарабкаться! - простонала она. -
Мне все это так противно. Не гожусь я для этой жизни, я совсем не такая.
Чего бы я только ни дала, чтобы выбраться, - даже в прислуги пойду, если
меня возьмут. Лучше бы мне умереть!
От жалости к самой себе она громко расплакалась. Ее худое тело
дергалось от истерических рыданий.
- Разве ты поймешь, что это за жизнь? Никто этого не поймет, пока сам
не испытал.
Филип не мог смотреть, как она плачет.
Ужас ее положения был для него просто пыткой.
- Бедняжка, - шептал он. - Бедняжка.
Он был взволнован до глубины души. Внезапно ему пришла в голову мысль.
Она привела его самого в восторг.
- Послушай, - начал он, - если тебе хочется бросить эту жизнь, я вот
что придумал. Мне сейчас живется очень туго, и я должен экономить на всем;
но у меня что-то вроде маленькой квартирки в Кеннингтоне и там есть лишняя
комната. Если хочешь, можешь переселиться туда с ребенком и жить у меня. Я
плачу женщине три шиллинга шесть пенсов в неделю за уборку и кое-какую
стряпню. Ты могла бы взять это на себя, а твое питание обойдется немногим
дороже тех денег, которые я ей плачу. Прокормиться вдвоем или одному -
стоит почти одинаково, а ребенок меня не объест.
Она перестала плакать и смотрела на него во все глаза.
- Неужели ты примешь меня обратно после всего, что было?
Филип, слегка покраснев, вынужден был ей объяснить:
- Я не хочу, чтобы ты поняла меня превратно. Я просто даю тебе комнату,
которая мне ничего не стоит, и буду тебя кормить. Я ничего от тебя не жду
взамен, кроме того, что делает женщина, которая меня обслуживает. Помимо
этого, мне от тебя ничего не надо. Думаю, что со стряпней ты как-нибудь
справишься.
Она вскочила и хотела к нему броситься.
- Какой ты добрый, Филип!
- Нет, пожалуйста, не подходи ко мне, - поспешно сказал он, вытянув
руку, словно для того, чтобы ее отстранить.
Он не очень хорошо понимал почему, но даже от мысли о том, что она
может к нему прикоснуться, его коробило.
- Я могу быть для тебя только другом, - добавил он.
- Ты такой добрый, - повторяла она. - Такой добрый...
- Значит, ты переедешь?
- Ну конечно, я на все готова, лишь бы из этого выкарабкаться. Ты не
пожалеешь о том, что сделал, Филип, никогда. И я могу сейчас же переехать?
- Лучше завтра.
Неожиданно она снова разразилась слезами.
- Чего же ты опять плачешь? - улыбнулся он.
- Я так тебе благодарна. Как я сумею тебе отплатить?
- Ерунда. А сейчас поезжай-ка домой.
Он записал свой адрес и сказал, что, если она приедет в половине
шестого, он ее встретит. Час был поздний, и ему пришлось идти домой
пешком, но дорога не показалась ему далекой: он был на седьмом небе от
счастья - ноги несли его сами.
91
На следующий день он встал пораньше, чтобы приготовить комнату для
Милдред. Женщине, приходившей убирать квартиру, он сказал, что ее услуги
ему больше не понадобятся. Милдред приехала около шести часов вечера, и
Филип, карауливший ее у окна, спустился вниз, чтобы отворить дверь и
помочь внести вещи; весь ее багаж состоял из трех узелков, завернутых в
оберточную бумагу, - ей пришлось продать все, кроме самого необходимого.
На ней было то же черное шелковое платье, что и накануне; щеки ее, правда,
не были нарумянены, но вокруг глаз все еще лежала тушь; видно, утром она
умылась на скорую руку; эти темные круги придавали ей совсем больной вид.
Выйдя из кареты с ребенком на руках, Милдред выглядела необычайно жалкой.
Лицо у нее было немного смущенное, и оба не нашли друг для друга ничего,
кроме самых банальных фраз.
- Значит, ты благополучно добралась?
- Я никогда еще не жила в этой части Лондона.
Филип показал ей комнату, ту самую, в которой умер Кроншоу. Хотя Филип
и сознавал, что это глупо, ему не хотелось там спать; после смерти Кроншоу
он так и остался в тесной каморке, куда он переселился, чтобы устроить
друга поудобнее, и спал на складной кровати.
Ребенок невозмутимо посапывал во сне.
- Тебе ее, верно, не узнать, - сказала Милдред.
- Я не видел девочку с тех пор, как мы отвезли ее в Брайтон.
- Куда мне ее положить? Она такая тяжелая, прямо руки отнимаются!
- К сожалению, у меня нет для нее колыбели, - сказал Филип с нервным
смешком.
- Ну, спать она будет со мной. Она всегда спит со мной.
Милдред положила девочку на кресло и оглядела комнату. Она узнала
большинство вещей, которые были у него на старой квартире. Новым был
только рисунок Лоусона, сделанный им прошлым летом, - голова Филипа; он
висел над камином. Милдред поглядела на него критически.
- Чем-то он мне нравится, а чем-то - нет. Мне кажется, что ты красивее,
чем на портрете.
- Мои дела идут в гору, - рассмеялся Филип. - Ты никогда раньше не
говорила, что я красивый.
- Я не из тех, кому важно, какая у мужчины внешность. Красавцы мне
никогда не нравились. Очень уж они много о себе воображают.
Глаза ее инстинктивно поискали зеркало, но в комнате его не было; она
подняла руку и пригладила челку.
- А что скажут соседи, когда узнают, что я здесь живу? - спросила она
вдруг.
- Кроме меня, в доме живут одни хозяева. Хозяина целыми днями нет, а с
хозяйкой я встречаюсь только по субботам, когда плачу за квартиру. Их
никогда не видно. С тех пор как я здесь поселился, мы и двух слов не
сказали друг другу.
Милдред пошла в спальню, чтобы распаковать свои вещи. Филип попытался
читать, но ему мешало радостное возбуждение; он откинулся на стуле, дымя
папиросой, и с улыбкой в глазах смотрел на спящего ребенка. Он был
счастлив. Филип был совершенно уверен, что больше не любит Милдред. Его
даже удивляло, что былое чувство улетучилось безвозвратно: теперь он
испытывал к Милдред даже легкое физическое отвращение; он знал, что, если
дотронется до нее, у него побегут мурашки по коже. Это было ему непонятно.
Раздался стук в дверь, и Милдред снова вошла в комнату.
- Послушай, зачем ты стучишь? - спросил он. - Ты уже осмотрела наши
хоромы?
- Я еще никогда не видала такой маленькой кухни.
- Не бойся, она достаточно велика, чтобы готовить наши роскошные яства,
- весело ответил он.
- В доме ничего нет. Пожалуй, надо пойти и купить чего-нибудь.
- Хорошо, но разреши тебе напомнить, что мы должны изо всех сил
экономить.
- Что взять на ужин?
- Что сумеешь приготовить, - рассмеялся Филип.
Он дал ей денег, и она ушла. Через полчаса она вернулась и положила
покупки на стол. Поднявшись по лестнице, она совсем запыхалась.
- Послушай-ка, у тебя малокровие, - сказал Филип. - Придется тебе
попринимать пилюли Бло.
- Я не сразу нашла лавку. Купила печенку. Правда, вкусно? А много ее не
съешь, так что она выгоднее мяса.
На кухне была газовая плита. Милдред поставила печенку жариться и
вернулась в гостиную, чтобы накрыть на стол.
- Отчего ты ставишь только один прибор? - спросил Филип. - Разве тебе
не хочется есть?
Милдред вспыхнула.
- Я думала, что ты не захочешь есть со мной вместе...
- С чего ты это взяла?
- Я же только прислуга, правда?
- Не будь дурой. Что за глупости!
Он улыбался, но ее смирение как-то странно его кольнуло. Бедняжка!
Филип вспомнил, какой она была, когда они познакомились. Он помолчал в
нерешительности.
- Ты, пожалуйста, не думай, что я оказываю тебе милость, - сказал он. -
У нас с тобой деловое соглашение: я предоставляю тебе жилье и стол в обмен
на твой труд. Ты мне ничем не обязана. И для тебя в этом нет ничего
зазорного.
Она ничего не ответила, но по щекам ее покатились крупные слезы. Филип
знал по своему больничному опыту, что женщины ее круга считают работу
прислуги унизительной; помимо своей воли он почувствовал легкое
раздражение, однако тут же себя выругал: ведь она устала и была больна. Он
помог ей поставить еще один прибор. Ребенок проснулся, и Милдред сварила
ему кашку. Когда печенка поджарилась, они сели за стол. Из экономии Филип
пил теперь только воду, но у него сохранилось полбутылки виски, и он
решил, что Милдред полезно выпить глоточек. Он старался, как мог, чтобы
ужин прошел весело, но Милдред сидела усталая и подавленная. Когда они
поели, она пошла укладывать ребенка.
- Да и тебе следовало бы лечь пораньше, - сказал Филип. - У тебя совсем
измученный вид.
- Пожалуй, я так и сделаю, вот только вымою посуду.
Филип зажег трубку и сел за книгу. Приятно было слышать, что за стенкой
кто-то шевелите". Иногда одиночество его угнетало. Милдред появилась,
чтобы убрать со стола, и он услышал звон посуды, которую она мыла. Филип
улыбнулся при мысли о том, как это на нее похоже - хлопотать по хозяйству
в черном шелковом платье. Но у него было много работы, и, взяв книгу, он
пошел к столу. Он читал "Медицину" Ослера, которой студенты недавно стали
отдавать предпочтение перед трудом Тейлора, много лет бывшим самым
распространенным из учебников. Вскоре вошла Милдред, опуская закатанные
рукава; Филип кинул на нее беглый взгляд, но не двинулся с места;
необычность обстановки заставляла его чуть-чуть нервничать. Может быть,
Милдред думает, что он начнет к ней приставать, испугался он, не зная, как
разуверить ее поделикатнее.
- Да, кстати, - сказал он, - у меня в девять утра лекция, так что мне
нужно позавтракать не позже четверти девятого. Ты успеешь?
- Конечно. Когда я служила на Парламент-стрит, я каждое утро поспевала
на поезд, отходивший из Хернхилла в восемь двенадцать.
- Надеюсь, тебе здесь будет удобно. Завтра, когда как следует
выспишься, ты почувствуешь себя другим человеком.
- А ты, наверно, поздно занимаешься?
- Обычно до одиннадцати или до половины двенадцатого.
- Тогда спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
Между ними стоял стол. Он не протянул ей руки, и она тихонько прикрыла
дверь. Какое-то время он слышал ее шаги в спальне, потом скрипнула
кровать, и она легла.
На следующий день был вторник. Как всегда, Филип на скорую руку
позавтракал и помчался на лекцию, которая начиналась в девять. Он успел
обменяться с Милдред только несколькими словами. Когда он вернулся домой
вечером, она сидела у окна и штопала его носки.
- А ты, оказывается, работяга, - улыбнулся он. - Что поделывала целый
день?
- Убрала как следует квартиру, а потом погуляла с ребенком.
На ней было старенькое черное платье - то самое, которое служило ей
формой, когда она работала в кафе; в этом поношенном платье она все же
выглядела лучше, чем накануне в шелковом. Ребенок сидел на полу. Девочка
посмотрела на Филипа большими загадочными глазами и засмеялась, когда он
уселся рядом и стал щекотать пальцы ее босых ножек. Вечернее солнце
заглядывало в окна и мягко освещало комнату.
- Ну и приятно же прийти домой и застать кого-нибудь в квартире, -
сказал Филип. - Женщина с ребенком очень украшают комнату.
Филип забежал в больничную аптеку и взял пузырек с пилюлями Бло. Он дал
их Милдред и велел принимать после еды. К этому лекарству она уже привыкла
- ей прописывали его время от времени с шестнадцатилетнего возраста.
- Я уверен, что Лоусону очень понравилась бы твоя бледность, - сказал
Филип. - Он бы сказал, что этот зеленоватый оттенок кожи так и просится на
полотно, но я теперь стал человеком прозаическим и не успокоюсь до тех
пор, пока ты у меня не станешь кровь с молоком, словно кормилица.
- Мне уже лучше.
После скромного ужина Филип наполнил табаком свой кисет и взялся за
шляпу. По вторникам он обычно посещал кабачок на Бик-стрит, и теперь был
рад, что этот день настал сразу после переезда Милдред: ему хотелось
внести ясность в их отношения.
- Ты уходишь? - спросила она.
- Да, по вторникам я устраиваю себе выходной вечер. Увидимся завтра.
Спокойной ночи.
Филип шел в кабачок, как всегда, с удовольствием. Обычно он находил там
Макалистера - биржевого маклера и философа, вечно готового спорить о чем
угодно; постоянно заходил туда и Хейуорд, когда бывал в Лондоне; оба они
терпеть не могли друг друга, но встречаться каждую неделю вошло у них в
привычку. Макалистер считал Хейуорда ничтожеством и любил поиздеваться над
его тонкими переживаниями; он иронически справлялся о литературных трудах
Хейуорда и выслушивал с презрительной улыбкой его посулы создать в
туманном будущем какой-нибудь шедевр. Между ними разгорались ожесточенные
споры; но пунш был отменный, и оба питали к нему одинаковое пристрастие; к
концу вечера они улаживали свои разногласия и были вполне довольны друг
другом. В этот вечер Филип застал в кабачке не только их обоих, но и
Лоусона. Последний теперь заходил сюда реже: он уже приобрел в Лондоне
кое-какие знакомства, и его часто приглашали на званые обеды. Все они в
этот вечер были в отличном настроении: Макалистер подсказал им выгодное
дельце на бирже, и Хейуорд с Лоусоном выручили по пятьдесят фунтов каждый.
Для Лоусона это было целое событие: он любил сорить деньгами, а
зарабатывал мало; карьера вознесла портретиста уже так высоко, что его
стали замечать критики и многие аристократические дамы позволили ему
писать с себя портреты - правда, бесплатно (это было рекламой для обеих
сторон, а знатным дамам придавало ореол покровительниц искусства), но ему
еще редко попадался зажиточный обыватель, готовый заплатить кругленькую
сумму за портрет своей жены. Лоусон был вне себя от удовольствия.
- Это самый приятный способ зарабатывать деньги, какой я знаю, - кричал
он. - Мне не пришлось выложить даже шести пенсов из собственного кармана!
- Вы много потеряли, молодой человек, оттого что не пришли сюда в
прошлый вторник, - сказал Макалистер Филипу.
- Господи, почему же вы мне не написали? - спросил Филип. - Если бы вы
только знали, как мне пригодилась бы сейчас лишняя сотня фунтов!
- Писать тут некогда. Важно быть на месте в нужную минуту. В прошлый
вторник я узнал про одно верное дельце и спросил ребят, не хотят ли они
рискнуть. В среду утром я купил им по тысяче акций - к вечеру они
подскочили, и я сразу же их продал. Обоим я устроил по пятидесяти фунтов,
а сам заработал несколько сотен.
Филипа мучила зависть. Недавно он продал последнюю из закладных, в
которые было вложено его маленькое состояние, и сейчас у него осталось
только шестьсот фунтов. Стоило ему подумать о будущем, и его охватывала
паника. Ему нужно было просуществовать еще два года до получения диплома,
и потом он собирался поработать ординатором в больнице, словом, еще три
года он не мог надеяться на какой-либо заработок. Даже при самой строгой
экономии к концу этих трех лет у него останется не больше ста фунтов. Это
- очень небольшое подспорье на случай болезни или безработицы. Удачная
биржевая спекуляция была бы для него спасением.
- Ну ничего, - утешил его Макалистер. - Наверно, еще что-нибудь
подвернется. Южноафриканские акции очень скоро снова должны подскочить, и
тогда я посмотрю, что можно будет для вас сделать.
Южноафриканские бумаги были специальностью Макалистера, и он часто
рассказывал приятелям об огромных состояниях, нажитых год или два назад,
когда на бирже был большой бум.
- Ладно, не забудьте меня в следующий раз, - сказал Филип.
Они проболтали почти до полуночи; Филип, который жил дальше других,
ушел первым. Ему нужно было поймать последний трамвай - иначе придется
идти пешком и он попадет домой очень поздно. Даже на трамвае он добрался к
себе лишь около половины первого. Поднявшись наверх, он, к своему
удивлению, нашел Милдред сидящей в кресле.
- Как, ты еще не ложилась? - воскликнул он.
- Мне не хотелось спать.
- Все равно надо было лечь в постель. Ты бы отдохнула.
Она не двинулась с места. Филип заметил, что после ужина она снова
переоделась в свое черное шелковое платье.
- Я подумала, что мне лучше тебя дождаться, а вдруг тебе что-нибудь
понадобится.
Она взглянула на него, и на ее тонких бескровных губах мелькнула тень
улыбки. Филип не был уверен, правильно ли он ее понял. Он почувствовал
неловкость, но ответил весело и непринужденно:
- С твоей стороны это очень мило, но ты, пожалуйста, не дури! Марш
скорей в постель, не то завтра утром глаз не продерешь.
- Мне еще не хочется ложиться.
- Глупости, - холодно отрезал он.
Она немного надулась, поднялась и ушла в свою комнату. Он улыбнулся,
когда она громко щелкнула ключом.
Несколько дней прошли спокойно. Милдред осваивалась с новой
обстановкой. Когда Филип убегал после завтрака, у нее оставалось свободным
все утро для домашних дел. Ели они самые незатейливые блюда, но ей
нравилось обходить все лавки, делая свои скромные покупки; готовить себе
одной она не хотела и днем ела хлеб с маслом, запивая его какао; потом она
выносила колясочку и отправлялась гулять с ребенком, а вернувшись домой,
сидела сложа руки до самого вечера. Она чувствовала такую усталость, что
ей не хотелось лишних хлопот. Филип поручил Милдред заплатить за квартиру,
и она завела дружбу с его замкнутой хозяйкой; через неделю она могла
рассказать Филипу о его соседях больше, чем он узнал о них за год.
- Хозяйка - очень симпатичная женщина, - заявила как-то раз Милдред. -
Настоящая леди. Я ей сказала, что мы женаты.
- Ты думаешь, без этого нельзя?
- Надо же мне было ей что-то сказать. Ведь это выглядит странно, что я
здесь живу, раз мы не женаты. Уж и не знаю, что она может обо мне
подумать!
- Сомневаюсь, чтобы она тебе поверила.
- Пари держу, что поверила. Я ей сказала, что мы женаты уже два года -
понимаешь, из-за ребенка, - но твои родные и слышать об этом не хотят,
пока ты еще студент; вот нам и приходится все держать в секрете. Но теперь
они согласились, и мы все поедем к ним на лето.
- Ты известная мастерица придумывать всякие сказки, - сказал Филип.
Его немножко злило, что Милдред по-прежнему любит приврать. За
последние два года она ровно ничему не научилась. Но он только пожал
плечами. "В конце концов от кого было ей научиться?" - подумал он.
Вечер был прекрасный - теплый и безоблачный; казалось, все население
южного Лондона высыпало на улицы. В воздухе было что-то будоражащее;
лондонцы сразу же чувствуют перемену погоды - их неудержимо влечет вон из
дома. Убрав со стола, Милдред подошла к окну. Снизу доносился уличный шум
- голоса прохожих, стук колес, дальние звуки шарманки.
- Тебе, наверно, нужно работать? - грустно спросила Милдред.
- Не мешало бы, но надо мной не каплет. А что?
- Мне бы так хотелось пройтись. Мы не можем покататься на империале?
- Если хочешь.
- Пойду надену шляпу, - радостно сказала она.
В такой вечер было почти немыслимо усидеть дома. Ребенок спал, и его
спокойно можно было оставить одного; Милдред говорила, что всегда
оставляла его по вечерам, когда выходила из дому, - он никогда не
просыпался. Милдред, надев шляпу, вернулась; она была очень оживлена. По
случаю прогулки она чуть-чуть подрумянила щеки. Филип решил, что она
порозовела от удовольствия; он был тронут ее ребяческой радостью и упрекал
себя за то, что был с ней слишком суров. Выйдя на воздух, она засмеялась.
Первый же трамвай, который им попался, шел к Вестминстерскому мосту, и они
сели. Филип курил трубку; сверху они разглядывали людные улицы. Магазины
были открыты и ярко освещены, в них толпились покупатели. Они проезжали
мимо мюзик-холла, и Милдред воскликнула:
- Ах, Филип, пойдем в мюзик-холл! Я там не была целую вечность.
- Ты ведь знаешь, партер нам теперь не по карману.
- Все равно, мне хорошо будет и на галерке.
Они сошли с трамвая и вернулись назад, к подъезду мюзик-холла. Им
достались превосходные места по шесть пенсов - правда, далеко, но все же
не на галерке, а вечер был так хорош, что народу пришло немного и им было
отлично видно. У Милдред блестели глаза. Она от души веселилась. Ее
непосредственность трогала Филипа. Милдред
...Закладка в соц.сетях
