Жанр: Драма
Бремя страстей человеческих
...ь двенадцатого,
снабдил Филипа ключом от входной двери, но, боясь опоздать, тот пришел
заблаговременно. Его уже успели осведомить о системе штрафов: за приход
после одиннадцати часов вечера штрафовали на шиллинг, за приход после
четверти двенадцатого - на два с половиной и, кроме того, брали на
заметку; если это повторялось три раза, служащего увольняли.
Когда Филип пришел домой, все обитатели комнаты, за исключением
солдата, были на месте, а двое уже лежали в постели. Филипа встретили
криками:
- Посмотрите на нашего Кларенса! Вот озорник!
Он увидел, что Белл сделал чучело, напялив его сюртук на подушку.
Мальчик был в восторге от своей проказы.
- Кларенс пойдет в сюртуке на нашу вечеринку. Глядишь, еще отобьет у
нас красотку нашей фирмы.
Филип уже слышал об этих вечеринках - за них удерживали деньги из
жалованья, что вызывало недовольство служащих. Вычет составлял два
шиллинга в месяц; правда, сюда входила плата за медицинскую помощь и
пользование библиотечкой затасканных романов, но, поскольку, кроме этого,
еще четыре шиллинга ежемесячно удерживалось за стирку, Филип подсчитал,
что четвертая часть его жалованья не попадет к нему в руки.
Почти все его сожители ели большие куски жирной ветчины, вложенные в
разрезанные надвое булочки. Такие бутерброды - обычный ужин обитателей
общежития - продавались за два пенни в маленькой лавчонке по соседству.
Вернулся отставной солдат; безмолвно и торопливо раздевшись, он бросился в
постель. В десять минут двенадцатого газовые рожки мигнули, а через пять
минут потухли. Солдат заснул, но остальные собрались в пижамах и ночных
рубашках у большого окна и стали швырять недоеденные бутерброды в
проходивших по улице женщин, отпуская по их адресу забористые шуточки. В
шестиэтажном доме напротив помещалась еврейская портняжная мастерская, где
работали до одиннадцати; там горел яркий свет, а штор на окнах не было.
Дочка хозяина этого потогонного заведения - семейство состояло из отца,
матери, двух мальчиков и двадцатилетней девушки - после конца работы
обходила все здание, выключая повсюду свет; иногда с ней заигрывал
кто-нибудь из портных. Сожители Филипа получали немалое удовольствие,
наблюдая за уловками того или иного портняжки, пытавшегося задержаться
позднее других, чтобы полюбезничать с хозяйской дочкой; они даже бились об
заклад, кого сегодня ожидает успех. В двенадцать часов выпроводили публику
из кабачка в конце улицы, и вскоре все стоявшие у окна разбрелись по своим
кроватям; Белл, который спал возле самой двери, добирался до своего места,
перепрыгивая с кровати на кровать, но, даже улегшись в постель, не
прекращал болтовни. Наконец все смолкло - раздавался лишь равномерный храп
солдата, и Филип заснул.
В семь часов утра его разбудил громкий звонок, а без четверти восемь
все уже были одеты и торопливо сбегали по лестнице в носках, чтобы взять
свои начищенные ботинки. Зашнуровывали их уже на ходу по дороге в магазин
на Оксфорд-стрит, где служащих ждал завтрак. Тот, кто приходил хоть
минутой позже восьми, завтрака не получал, а войдя в магазин, уже не имел
права отлучиться за едой. Порой, когда кто-нибудь из них понимал, что
вовремя в магазин ему не попасть, он забегал в соседнюю лавчонку за
сдобными булочками, но это стоило денег, и большинство предпочитало
обходиться без еды до самого обеда. За завтраком Филип получил чай и хлеб
с маслом, а в половине девятого начался рабочий день.
- Первый поворот направо. Второй поворот налево, мадам.
Вскоре он стал давать справки чисто механически. Работа была
однообразная и очень утомительная. Не прошло и нескольких дней, как у него
разболелись ноги и он с трудом мог стоять: от толстого мягкого ковра
ступни нестерпимо горели, и по вечерам больно было снимать носки. На это
жаловались и его товарищи, утверждая, что носки и ботинки просто гниют от
пота. Все его сожители страдали не меньше и, чтобы облегчить боль, по
ночам высовывали ноги из-под одеяла. Сперва Филип вообще не мог ходить
после работы и вынужден был проводить вечера в гостиной дома на
Харрингтон-стрит, опустив ноги в ведро с холодной водой. Его общество
разделял Белл - парнишка из галантерейного отдела, - который часто
оставался дома, возясь со своей коллекцией марок. Наклеивая марки в
альбом, он монотонно насвистывал.
104
Товарищеские вечеринки служащих фирмы "Линн и Седли" устраивались
каждый второй понедельник месяца. Одна из них состоялась через неделю
после того, как Филип приступил к работе. Он условился пойти на эту
вечеринку с одной из продавщиц своего отдела.
- Вперед не забегай, но от людей не отставай, - говорила та, - вот мое
правило.
Это была некая миссис Ходжес, маленькая сорокапятилетняя женщина с
крашеными волосами; лицо ее, испещренное сеткой тончайших красных жилок,
имело желтоватый оттенок, даже белки бледно-голубых глаз - и те отдавали
желтизной. Филип пришелся ей по душе; не прошло и недели, как она уже
звала его по имени.
- Оба мы знавали лучшие времена, - сказала она.
Она открыла Филипу, что ее настоящая фамилия была не Ходжес, но у нее
не сходило с языка "мой муженек мистер Ходжес"; он был адвокатом и
обращался с ней просто возмутительно, вот она его и бросила; ну а теперь
она, слава Богу, сама себе хозяйка. Но было время, дорогуша - дорогушами
она звала всех, - было время, когда и она разъезжала в собственной карете
и обедала в семь часов вечера. У нее была привычка ковырять в зубах
булавкой от огромной серебряной брошки. Брошка изображала скрещенные
охотничий хлыст и кучерской кнут, а посередине красовалась пара шпор.
Филипа смущала новая обстановка; продавщицы прозвали его "зазнайкой".
Как-то раз одна из них позвала его: "Фил!", а он не откликнулся: ему даже
в голову не пришло, что она обратилась к нему; тогда девушка, передернув
плечами, заявила подругам, что он задается, а потом с особым ударением,
означавшим иронию, стала звать его "мистер Кэри". Это была некая мисс
Джуэл, собиравшаяся замуж за врача. Остальные девушки ее врача и в глаза
не видели, но хором повторяли, что он, видно, настоящий джентльмен, если
делает ей такие шикарные подарки.
- Не обращайте на них внимания, дорогуша, - говорила миссис Ходжес. -
Мне тоже сперва от них попадало. Бедняжки, такое уж у них воспитание.
Будьте покойны, вы с ними поладите, только не давайте себя в обиду, берите
пример с меня.
Товарищеская вечеринка состоялась в ресторане, который помещался в
подвальном этаже. Столы сдвинули в сторону, чтобы освободить место для
ганцев, а для игры в вист расставили маленькие столики.
- Старшим служащим полагается приходить пораньше, - сказала миссис
Ходжес.
Миссис Ходжес познакомила его с мисс Беннет, первой красавицей фирмы
"Линн и Седли". Она заведовала отделом нижних юбок и в эту минуту была
поглощена беседой с заведующим отделом мужского трикотажа. Мисс Беннет
оказалась массивной дамой с широким красным густо напудренным лицом и
внушительным бюстом; ее соломенные волосы были причесаны по последней
моде. Она была разодета в пух и прах, но не без вкуса; на ней было черное
платье с высоким воротником; садясь за карты, она натягивала черные,
лайковые перчатки; шею ее обвивало несколько тяжелые золотых цепочек, на
руках бренчали браслеты, украшенные круглыми брелоками с фотографиями (на
одной из них была изображена королева Александра); в руках она держала
черную атласную сумку и беспрерывно жевала ароматические пастилки.
- Очень приятно с вами познакомиться, мистер Кэри, - сказала она. - Вы
первый раз у нас на вечеринке? Я вижу, вы, кажется, немножко смущаетесь,
но, ей-Богу же, это зря.
Мисс Беннет старалась изо всех сил, чтобы все присутствующие
чувствовали себя как дома. Она хлопала собеседника по плечу и неутомимо
хохотала.
- Ну, разве я не баловница? - крикнула она, обращаясь к Филипу. - Прямо
не знаю, что вы обо мне подумаете! Ничего не могу с собой поделать!
Участники вечеринки все прибывали; преобладала молодежь - юнцы, которые
еще не обзавелись барышнями, и девушки, которые еще не завели ухажеров.
Некоторые из молодых людей надели длинный сюртук с белым вечерним
галстуком, из верхнего бокового кармана выглядывал шелковый красный
платочек; они собирались выступать и потому напускали на себя деловой,
рассеянный вид, одни держались самоуверенно, а другие откровенно
волновались и с тревогой поглядывали на публику. За пианино села девушка с
густой копной волос, ее руки шумно прошлись по клавишам. Когда все
успокоилось, она оглянулась и назвала номер:
- "Русская тройка".
Послышались аплодисменты, а девушка за пианино тем временем проворно
прикрепила к запястьям колокольчики. Одарив зрителей улыбкой, она заиграла
бурную мелодию. Когда она кончила, аплодисменты раздались с удвоенной
силой. Вторым номером она исполнила музыкальную пьесу, подражавшую шуму
моря: тихие трели должны были напоминать плеск волн, а громовые аккорды -
бурю. Затем какой-то господин спел песню под названием "Прости-прощай", а
на бис исполнил "Убаюкай меня". Публика распределяла свои восторги
равномерно: каждому выступавшему аплодировали до тех пор, пока он не
исполнял на бис, и, чтобы никому не было обидно, всем хлопали одинаково.
Мисс Беннет подплыла к Филипу.
- Я уверена, что вы либо играете, либо поете, мистер Кэри, - сказала
она игриво. - Это у вас прямо на лице написано.
- К сожалению, вы ошибаетесь.
- Неужели вы даже не декламируете?
- У меня нет никаких талантов.
Заведующий отделом мужского трикотажа славился мастерским чтением
стихов - его стали громко вызывать все приказчики его отдела. Он не
заставил себя долго упрашивать и продекламировал длинное трагическое
стихотворение, закатывая глаза, прижимая руку к сердцу и всячески
изображая, как он страдает. Вся соль была в последней строке: оказалось,
что он ел за ужином огурцы и у него болит живот; раздался громкий,
раскатистый хохот - впрочем, немного искусственный, так как все уже не раз
слышали это стихотворение.
Мисс Беннет не пела, не играла и не декламировала.
- Ничего, у нее есть свой особый номер, - заметила миссис Ходжес.
- Не смейте меня дразнить, - отозвалась мисс Беннет. - Дело в том, что
я знаю хиромантию и умею гадать.
- Ах, погадайте мне, мисс Беннет, - стараясь ей угодить, хором
закричали продавщицы ее отдела.
- Я не люблю гадать, ей-Богу, не люблю. Кое-кому я нагадала таких
ужасов, и - что бы вы думали? - все так и сбылось; тут уж поневоле станешь
суеверной.
- Ах, мисс Беннет, один только разочек!
Вокруг нее собралась небольшая толпа, и под возгласы смущения, смешки,
крики отчаяния и восторга она стала изрекать загадочные фразы о блондинах
и брюнетах, о денежных письмах и дальних дорогах, пока на ее накрашенном
лице не выступили крупные капельки пота.
- Поглядите на меня, - сказала она. - Я прямо вся взмокла.
Ужин был в десять часов. Подали пирожные, сдобные булочки, бутерброды,
чай и кофе - все бесплатно; но, если вам хотелось лимонаду, за него надо
было платить. Галантность нередко побуждала кавалеров предлагать дамам
имбирное пиво, но те благонравно отказывались. Мисс Беннет была
неравнодушна к имбирному пиву и выпила за вечер две, а то и три бутылки,
но она упорно платила за них сама. Мужчинам это нравилось.
- Она, конечно, чудила, - говорили они, - но, в общем, баба порядочная,
не то что некоторые другие.
После ужина сели играть в вист. Играли шумно, со смехом и криками,
победители переходили за следующий столик. Мисс Беннет становилось все
жарче и жарче.
- Поглядите на меня, - повторяла она. - Я прямо вся взмокла.
Время шло, и один из самых заправских танцоров заметил, что если хотят
танцевать, то пора приступать к делу. Девушка, которая аккомпанировала
певцу, села за пианино и с решительным видом нажала педаль. Она сыграла
задумчивый вальс, отбивая такт на басах, в то время как правая ее рука
проворно прыгала по всей клавиатуре. Порой она перебрасывала правую руку
за левую, и тогда мелодия звучала в басах.
- Вот здорово играет! - заметила Филипу миссис Ходжес. - А ведь все по
слуху, в жизни никогда не училась.
Больше всего мисс Беннет любила стихи и танцы. Танцевала она хорошо,
хоть и в очень медленном темпе; при этом взгляд у нее был такой, будто ее
мысли далеко-далеко отсюда. Это не мешало ей без устали болтать - о зале,
о жаре и об ужине. По ее словам, лучший танцевальный зал во всем Лондоне
был Портмен-румз; ей там всегда нравилось бывать, да и общество собиралось
самое избранное, а танцевать с первым встречным она терпеть не могла -
мало ли на кого нарвешься. Почти все участники вечеринки танцевали отлично
и веселились напропалую. Пот стекал по лицам танцующих в три ручья, и
высокие крахмальные воротнички молодых людей совсем размокли.
Филип стоял в сторонке, и его охватила такая грусть, какой он не
испытывал уже давно. Он ощущал невыразимое одиночество. Уйти он не хотел,
чтобы не показаться заносчивым; он болтал с девушками и смеялся, но на
душе у него было горько. Мисс Беннет спросила, есть ли у него дама сердца.
- Нет, - улыбнулся он.
- Ну, здесь у нас выбор богатый. Девушки милые и порядочные, по крайней
мере некоторые из них. Уж вы мне поверьте: оглянуться не успеете, как у
вас заведется какая-нибудь зазноба.
И она бросила на него игривый взгляд.
- Вот и я ему говорю; вперед не забегай, но от людей не отставай, -
сказала миссис Ходжес.
Было уже около одиннадцати, когда вечеринка закончилась. Филип долго не
мог заснуть. Ныли ноги - как и его сожители, он высунул их из-под одеяла.
Он изо всех сил старался не думать о той жизни, которая стала его уделом.
Равномерно похрапывал солдат.
Жалованье выплачивалось раз в месяц. В день получки, опускаясь из
столовой после вечернего чая, служащие шли в коридор и присоединялись к
длинной веренице людей, степенно ожидавших своей очереди. В контору
заходили по одному. Кассир сидел за столом, на котором стояли деревянные
плошки с серебром и медью; он спрашивал фамилию вошедшего, бросал на него
подозрительный взгляд, сверялся с конторской книгой, скороговоркой
произносил сумму и, вынимая деньги из плошек, отсчитывал их в протянутую
руку.
- Спасибо, - произносил он при этом. - Следующий.
- Благодарю вас, - гласил ответ.
Служащий переходил к столу другого конторщика и, прежде чем покинуть
комнату, платил ему четыре шиллинга за стирку, два шиллинга за участие в
вечеринке, а также все штрафы, какие за ним числились. С оставшимися
деньгами он возвращался в свой отдел и дожидался окончания рабочего дня.
Большинство обитателей общежития, где ночевал Филип, были в долгу у
торговки, продававшей бутерброды, которыми они питались по вечерам. Это
была смешная толстенькая старушка с широким красным лицом и зализанными
черными волосами, которые спускались ей на уши в подражание ранним
портретам королевы Виктории. Она постоянно носила маленький черный капор и
белый передник; рукава ее были закатаны до локтя: она готовила бутерброды
большими грязными, жирными руками; ее кофта, передник и даже юбка - все
было покрыто сальными пятнами. Фамилия ее была Флетчер, но все звали ее
"матушкой"; она действительно души не чаяла в обитателях общежития и
называла их своими "мальчиками". Матушка Флетчер никогда не отказывала в
кредите до получки; больше того, она порой одалживала несколько шиллингов
кому-нибудь из "мальчиков", попавшему в трудное положение. Она была сама
доброта. Когда "мальчики" уезжали в отпуск или возвращались на работу, они
целовали ее жирные красные щеки; не раз тот или другой из них, уволенный
фирмой "Линн и Седли", бесплатно подкармливался у нее до лучших дней.
"Мальчиков" трогала широта ее натуры, и они платили ей неподдельной
привязанностью. Они любили рассказывать об одном бывшем приказчике,
который нажил состояние в Бредфорде и обзавелся там пятью собственными
магазинами; вернувшись через пятнадцать лет, он явился к матушке Флетчер и
подарил ей золотые часы.
После вычетов у Филипа осталось от месячного жалованья восемнадцать
шиллингов. Это был первый заработок в его жизни. Но чувствовал он не
гордость, как можно было бы ожидать, а одно уныние. Ничтожность суммы
подчеркивала всю безнадежность его положения. Пятнадцать шиллингов он
отнес миссис Ательни, чтобы заплатить ей часть своего долга, но она взяла
только десять.
- Знаете, - сказал он, - так я буду расплачиваться с вами целых восемь
месяцев.
- Пока Ательни работает, я могу обождать, а кто знает, может, вы
получите прибавку.
Ательни без конца повторял, что поговорит о Филипе с управляющим -
глупо, что его способности никак не используются; но он так ничего и не
сделал, а Филип скоро понял, что рекламный агент был важной птицей не
столько в глазах управляющего, сколько в своих собственных. Иногда Филип
встречал Ательни в магазине. Тут он держался тише воды, ниже травы: в
опрятной, поношенной одежде, ничем не отличавшейся от одежды других
служащих, он торопливо пробегал по отделам - приниженный, скромный
человечек, словно старавшийся не привлекать к себе внимания.
- Когда я думаю о том, как растрачиваю силы по пустякам, - говорил он у
себя дома, - меня одолевает желание бросить эту работу. Мне тут негде
развернуться. Мне подрезают крылья, меня держат в черном теле.
Миссис Ательни, занятая шитьем, не обращала внимания на его жалобы. Она
только поджимала губы.
- В наши дни нелегко найти работу. А у тебя есть постоянное, надежное
место; даст Бог, тебя будут держать, пока ты ничем не проштрафился.
Филип не сомневался, что Ательни и в самом деле будет держаться за свое
место. Интересно было наблюдать, какую власть приобрела над этим
блестящим, ветреным человеком необразованная женщина, даже не связанная с
ним узами законного брака. Теперь, когда положение Филипа изменилось к
худшему, миссис Ательни обращалась с ним с материнской нежностью; его
глубоко трогала ее забота о том, чтобы он как следует поел. Посещения
этого дружеского дома были отрадой в его нынешней жизни (по мере того как
он к ней привыкал, его все больше ужасало ее однообразие). Так приятно
было сидеть в царственном испанском кресле и беседовать с хозяином дома о
всякой всячине. Каким бы отчаянным ни казалось его положение, он всегда
возвращался от них в радостном возбуждении. Сперва Филип пытался
перечитывать медицинские книги, чтобы не позабыть того, чему научился, но
вскоре понял, что это бесполезно: после изнурительного рабочего дня он не
мог сосредоточиться; к тому же он не знал, когда вернется в институт, и
занятия казались ему пустой тратой времени. Во сне он постоянно видел себя
в белом халате. Пробуждение бывало мучительным. Соседство чужих людей было
невыносимо тягостным: он привык к одиночеству; быть всегда на людях и
никогда - наедине с самим собой казалось ему в эти минуты просто пыткой.
По утрам ему труднее всего было бороться с отчаянием. Он уже видел, как
эта жизнь окончательно его засасывает. "Первый поворот направо, мадам,
второй налево" - и ему еще следует молить Бога, чтобы его не уволили.
Скоро вернутся те, кто ушел на войну, фирма пообещала им сохранить их
места, а это означало, что кого-то должны выгнать; надо лезть из кожи вон,
чтобы сохранить хотя бы то жалкое место, которое он сейчас занимает.
Только одно могло принести ему освобождение - смерть дяди. Тогда он
получит несколько сот фунтов и сможет закончить институт. Филип стал
мечтать, чтобы старик поскорее умер. Он высчитывал, сколько тот еще может
прожить. Ему далеко за семьдесят - Филип точно не знал, сколько дяде лет,
но полагал, что никак не меньше семидесяти пяти, - к тому же он страдает
хроническим бронхитом и каждую зиму его мучает кашель. Филип снова и снова
перечитывал в своих учебниках, как протекает бронхит у стариков, хотя и
знал это уже наизусть. Дядя мог не вынести первой же суровой зимы. Филип
молил Бога, чтобы настали холода. Мысль о дядиной смерти его просто
преследовала, она превратилась в своего рода манию. Жара тоже была вредна
дяде Уильяму, а ведь в августе солнце три недели пекло немилосердно. Филип
с надеждой думал о том, что в любой день может получить телеграмму о
внезапной кончине священника, и представлял себе, какое невероятное
облегчение он тогда почувствует. Стоя на верхней площадке лестницы,
направляя покупателей в нужные им секции, он развлекал себя мыслями о том,
что он сделает со своими деньгами. Он не знал, сколько их окажется -
наверно, не больше пятисот фунтов, - но даже и этой суммы будет
достаточно. Он сразу уйдет из магазина - и предупреждать никого не станет,
просто сложит свои вещи в чемодан и исчезнет, не сказав ни слова; потом он
вернется в институт. Это прежде всего. Много ли он перезабыл из того, что
знал? Неважно, за полгода он все восстановит в памяти, а как только
подготовится, сдаст последние три экзамена - сперва акушерство, затем
терапию и хирургию. Внезапно его охватывал безумный страх: а вдруг дядя,
несмотря на обещания, завещает свое имущество приходу или церкви? При
одной мысли об этом Филип становился сам не свой. Нет, дядя не может быть
таким жестоким! Но, если бы это случилось, Филип знал, что ему делать; он
не хочет тянуть постылую лямку до бесконечности: жизнь его была терпимой
лишь потому, что он мог ожидать чего-то лучшего. Если надежда исчезнет,
уйдет и страх. Единственное, что ему тогда остается, - это самоубийство;
Филип обстоятельно продумал, какой принять яд, чтобы смерть была
безболезненной, и как его раздобыть. Мысль о том, что на худой конец у
него всегда есть выход, его поддерживала.
- Второй поворот направо, мадам, и вниз по лестнице. Первый поворот
налево и прямо. Мистер Филипс, пожалуйста, проводите покупателя.
Одну неделю в месяц Филипу приходилось нести дежурство. Он должен был
являться к себе в отдел к семи часам утра и присматривать за уборщицами.
Когда они кончали уборку, он снимал чехлы с прилавков и манекенов.
Вечером, после ухода приказчиков, он снова накрывал чехлами прилавки и
манекены и опять руководил уборкой. Это была пыльная и грязная работа. Во
время дежурства не разрешалось ни читать, ни писать, ни курить; надо было
просто ходить взад-вперед, и время тянулось бесконечно. В половине
десятого, перед самым уходом, ему полагался ужин, и это было единственным
утешением: чай в пять часов дня не утолял голода, так что хлеб, сыр и
какао, выдававшиеся на ужин, приходились как нельзя более кстати.
Однажды, месяца через три после поступления Филипа к "Линну и Седли",
заведующий отделом Сэмпсон пришел к своим подчиненным вне себя от ярости.
Подходя к магазину, управляющий обратил внимание на витрину дамского
готового платья, вызвал заведующего отделом и язвительно пробрал его за
безвкусное сочетание красок. Вынужденный молча выслушивать насмешки
управляющего, мистер Сэмпсон отыгрался на приказчиках и задал головомойку
злосчастному парню, в обязанности которого входило украшение витрины.
- Если хочешь, чтобы дело было сделано как следует, приходится за всем
следить самому, - бушевал мистер Сэмпсон. - Я это говорил и всегда буду
говорить. Ни в чем на вас нельзя положиться. А еще считаете себя умниками.
Умники!
Он обзывал этим словом подчиненных, будто оно было самым обидным на
свете.
- Неужели вы не знаете, что, когда на витрине цвет электрик, он убивает
все другие оттенки синего?
Сэмпсон свирепо оглядел свой отдел, и взгляд его упал на Филипа.
- В следующую пятницу уберете витрину вы, Кэри. Посмотрим, что у вас
выйдет.
Сердито бормоча сквозь зубы, он удалился. У Филипа сжалось сердце.
Когда настала пятница, он полез в витрину сам не свой от стыда. Щеки его
горели. Ему мучительно не хотелось выставлять себя напоказ прохожим; хотя
он и твердил себе, что глупо поддаваться такому чувству, он старался
повернуться спиной к улице. Вряд ли кто-нибудь из знакомых студентов
пройдет в этот час по Оксфорд-стрит, а больше он в Лондоне почти никого не
знал; и все-таки, пока Филип работал, у него стоял комок в горле: он
боялся обернуться и увидеть знакомое лицо. Он спешил, как мог. Помня
простую истину, что все оттенки красного хорошо сочетаются, и разместив
платья подальше друг от друга, Филип добился отличных результатов; когда
заведующий вышел на улицу, чтобы взглянуть на витрину, он не мог скрыть
своего удовлетворения.
- Я знал, что не ошибусь, поручив вам витрину. Все дело в том, что мы с
вами - джентльмены (конечно, я не стану распространяться об этом в отделе,
но факт остается фактом), ну а руку джентльмена всегда узнаешь. И не
говорите мне, что это не так: я-то знаю, где собака зарыта.
Украшение витрины стало постоянной обязанностью Филипа, но он
по-прежнему дрожал при мысли, что ему придется работать на глазах у всей
улицы; он с отвращением ждал пятницы, когда менялась выставка в витрине, в
это утро он просыпался часов в пять и томился, не смыкая глаз, до самого
звонка. Продавщицы заметили его смущение и живо обнаружили, что он
старается стоять спино
...Закладка в соц.сетях
