Жанр: Драма
Бремя страстей человеческих
...олный до краев бокал.
- Пусть официанты видят, с кем они имеют дело.
Филип воспользовался минутой, когда она казалась ласковее, чем обычно.
В конце марта ему предстояли экзамены по анатомии. Неделей позже, на
Пасху, Милдред должна была получить три выходных дня.
- Послушай, - предложил он, - почему бы нам не съездить в Париж? Мы бы
так чудесно провели время.
- Что ты, это будет стоить уйму денег.
Об этом Филип уже думал. Поездка обошлась бы ему по меньшей мере в
двадцать пять фунтов. Для него это была большая сумма. Но на Милдред он
готов был истратить все, до последнего гроша.
- Ерунда! Скажи, родная, что ты поедешь!
- Еще что! Я и не подумаю ехать с холостым мужчиной, раз он мне не муж.
Как ты смеешь даже заикаться об этом?
- Какая разница?
Он стал распространяться о великолепии рю де ла Пэ и блеске "Фоли
Бержер". Он описал магазины "Лувр" и "Бон Марше". Он рассказал ей о
различных кабаре, посещаемых иностранными туристами. Он расписал ярчайшими
красками те стороны Парижа, которые сам ненавидел. Он умолял ее с ним
поехать.
- Послушай, - сказала она, - ты говоришь, что меня любишь, но, если бы
ты действительно меня любил, ты бы на мне женился. А ведь ты даже ни разу
не сделал мне предложения.
- Ты же знаешь, что мне еще не по средствам жениться. В конце концов я
только на первом курсе и целых шесть лет не буду зарабатывать ни гроша.
- А я тебя и не упрекаю. Я бы все равно за тебя не пошла, хоть ты тут
ползай передо мной на коленях.
Он не раз уже думал, не жениться ли ему на ней, но эта мысль приводила
его в ужас. В Париже он пришел к убеждению, что брак - смешной мещанский
пережиток. К тому же он знал, что постоянная связь с этой женщиной будет
его гибелью. Он был полон предрассудков своего класса, и его ужасала мысль
о женитьбе на официантке. Жена из простонародья помешает ему получить
приличную практику. Наконец, денег у него было в обрез, он едва дотянет до
получения диплома; он не мог бы содержать жену, даже если бы они
условились не иметь детей. Он вспомнил Кроншоу, привязанного к вульгарной
девке, и содрогнулся. Он представлял себе, во что превратится Милдред с ее
жеманными манерами и пошленькой душой; нет, жениться на ней просто
невозможно. Но все это он решал рассудком; чувство же подсказывало ему,
что он должен получить ее любой ценой, и, если не сможет этого добиться
без брака, он женится на ней, будь что будет. Пусть дело кончится
катастрофой - ему все равно. Когда у него появлялась какая-нибудь мысль,
она завладевала им целиком, ни о чем другом он не мог думать; к тому же он
отлично умел убеждать себя в правильности того, чего ему хотелось. Один за
другим он отбрасывал все разумные аргументы против этого брака. С каждым
днем он все больше привязывался к ней; неудовлетворенное чувство делало
его злым и раздражительным.
"Ну, если я на ней женюсь, тут уж я заставлю ее заплатить за все
мучения, которые от нее терплю", - говорил он себе. Наконец он
почувствовал, что не может больше этого вынести. Однажды вечером после
обеда в маленьком ресторанчике в Сохо, где они теперь часто бывали, он
сказал:
- Послушай, ты серьезно сказала на днях, что не выйдешь за меня замуж,
даже если я попрошу?
- Ну да, а что?
- Я не могу жить без тебя. Я хочу, чтобы ты была со мной все время. Я
старался в себе это подавить, но не смог. Теперь уж я и бороться перестал:
видно, это на всю жизнь. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.
Она начиталась достаточно романов, чтобы знать, как подобает отвечать в
таких случаях.
- Я, конечно, очень благодарна тебе, Филип. Твое предложение для меня -
большая честь.
- Не болтай чепухи Ты выйдешь за меня замуж?
- А ты уверен, что мы будем счастливы?
- Нет. Ну и что из этого?
Слова вырвались у него против воли. Они ее удивили.
- Вот чудак! Зачем тогда ты хочешь на мне жениться? К тому же ты
сказал, что тебе это не по карману.
- У меня еще осталось около тысячи четырехсот фунтов. Вдвоем жить не
дороже, чем одному. Нам хватит моих денег, пока я не получу диплома и не
пройду практики в госпитале, а потом я наймусь к кому-нибудь ассистентом.
- Значит, ты еще целых шесть лег ничего не будешь зарабатывать? И пока
что нам придется жить на четыре фунта в неделю?
- Нет, на три, не больше. Мне надо платить за учение.
- А сколько ты будешь получать, работая ассистентом?
- Три фунта в неделю.
- Да неужели тебе надо зубрить все эти годы да еще и потратить весь
твой капитал на то, чтобы в конце концов зарабатывать три фунта в неделю?
Мне ведь будет житься не лучше, чем сейчас.
Он помолчал.
- Другими словами, ты за меня не пойдешь? - спросил он хриплым голосом.
- А вся моя любовь, стало быть, для тебя ровно ничего не значит?
- В таких делах надо думать раньше всего о себе. Я, конечно, не прочь
выйти замуж, но зачем мне это делать, если я буду жить не лучше, чем
сейчас? На кой мне это нужно?
- Ты бы так не рассуждала, если бы я тебе нравился.
- Может быть.
Филип замолчал. Он выпил залпом стакан вина, чтобы проглотить комок,
подступивший к горлу.
- Посмотри на ту девушку. Которая идет к выходу, - сказала Милдред. -
Она купила горжетку в магазине "Бон Марше" в Брикстоне. Я видела ее на
витрине, когда проходила мимо.
Филип мрачно улыбнулся.
- Чего ты смеешься? - спросила она. - Ей-Богу, правда. Я еще тогда
сказала тете, что ни за что не куплю чего-нибудь с витрины: охота, чтобы
каждый знал, сколько ты заплатила.
- Я тебя понять не могу. Ты разбиваешь мне сердце и тут же порешь
всякую чушь, которая не имеет никакого отношения к нашему разговору.
- Как тебе не стыдно, - ответила она обиженно. - Разве я могла не
обратить внимания на эту горжетку, если я еще тогда сказала тете...
- Наплевать мне, что ты сказала тете... - нетерпеливо прервал ее Филип.
- Не смей выражаться! Ты же знаешь, как я этого не люблю.
Филип усмехнулся, но в глазах у него было бешенство. Он помолчал. Он
смотрел на нее, насупившись. Он ненавидел, презирал и любил ее.
- Если бы у меня была хоть капля здравого смысла, я бы никогда с тобой
больше не встречался, - сказал он наконец. - Знала бы ты, как я себя
проклинаю за то, что полюбил тебя.
- С твоей стороны не очень-то красиво мне это говорить, - ответила она,
надув губы.
- Да, красоты тут мало, - рассмеялся он. - Пойдем в театр.
- Ну и чудак же ты, смеешься всегда не к месту. Я тебя потому и понять
не могу. А если тебе со мной плохо, зачем идти в "театр? Я могу поехать
домой.
- Затем, что с тобой мне не так плохо, как без тебя.
- Интересно все-таки, что ты обо мне думаешь на самом деле?
Он громко рассмеялся.
- Милая, если бы ты знала это, ты бы со мной больше никогда и
разговаривать не стала.
63
В конце марта Филип провалился на экзамене по анатомии. Они готовились
к нему вместе с Дансфордом по скелету, который купил Филип, задавая друг
другу вопросы до тех пор, пока оба не выучили каждую связку, каждое
утолщение и каждую впадину в человеческих костях. Но в экзаменационном
зале Филипа вдруг охватила паника, и он не смог ответить на заданные
вопросы, боясь, что ответит неверно. Он сразу понял, что провалился, и
даже не дал себе труда пойти на следующий день в институт, чтобы это
проверить. Вторичный провал окончательно зачислил Филипа в группу тупиц и
лентяев его курса.
Но это его мало трогало. Он думал о другом. Он говорил себе, что
Милдред - все-таки женщина, надо только ее разбудить; у него была своя
теория, он считал, что женщина распутна по самой своей природе и что
настойчивость в конце концов всегда победит. Весь вопрос заключался в том,
чтобы дождаться своего часа, сдерживать раздражение, обезоружить ее
мелкими знаками внимания, воспользоваться минутой физической усталости,
которая всегда размягчает волю, превратить себя в прибежище от мелких
огорчений, связанных с ее работой. Он рассказывал Милдред о связях своих
парижских друзей с веселыми подружками. Жизнь, которую он описывал, была
полна очарования, озорства, в ней не было и тени скотской грубости.
Вплетая в свои воспоминания приключения Мими, Родольфа, Мюзетты и
остальных героев Мюрже, он поведал Милдред повесть о беззаботной нищете,
которую скрашивали песни и смех, о не признанной законом любви, которую
возвышали красота и молодость. Он никогда не нападал на ее предрассудки,
но пытался их победить, убеждая ее, что все это нравы глухой провинции. Он
не позволял себе принимать близко к сердцу ее невнимание или сердиться на
ее равнодушие. Он знал, что она с ним скучает; сделав над собой усилие,
старался ей во всем угождать и всячески ее развлекал; не позволял себе
раздражаться, никогда ни о чем не просил, не жаловался, никогда ее не
бранил. Когда она не приходила на свидание, он встречал ее на следующий
день с улыбкой; если же она начинала извиняться, он отвечал, что все это
не имеет никакого значения. Теперь он никогда не показывал виду, что она
заставляет его страдать. Он понимал, что его болезненная страсть ей в
тягость, и стал тщательно скрывать малейшее проявление чувства, которое
могло быть ей неприятно. Он вел себя героически.
Хотя Милдред никогда не упоминала о происшедшей в нем перемене - она,
видно, и не очень-то ее сознавала, - эта перемена все же на нее
подействовала: Милдред стала с ним доверчивее, рассказывала ему о своих
маленьких обидах - а она постоянно бывала обижена - то на заведующую кафе,
то на одну из официанток, то на свою тетку. Она стала разговорчивее, и,
хотя ее болтовня не касалась ничего, кроме мелких повседневных дел, Филипу
не надоедало ее слушать.
- Когда ты ко мне не пристаешь со своей любовью, ты мне нравишься, -
сказала она ему как-то раз.
- Ну, это ты мне польстила, - рассмеялся он.
Милдред было невдомек, как опечалили Филипа ее слова и каких усилий
стоил ему этот беспечный ответ.
- Если тебе так уж хочется меня поцеловать, что ж, пожалуйста, -
сказала она в другой раз. - Меня от этого не убудет, а тебе -
удовольствие.
Порой она даже сама просила его пойти с ней поужинать, и это приводило
его в умиление.
- Я бы ни с кем другим себе этого не позволила, - говорила она
извиняющимся тоном. - Но с тобой можно.
- Вот спасибо, - улыбался он.
Однажды вечером, в конце апреля, она попросила его пойти с ней
куда-нибудь поесть.
- Хорошо, - сказал он. - А куда бы тебе хотелось сходить потом?
- Давай никуда не пойдем. Посидим, поболтаем. Ты не возражаешь?
- Конечно, нет.
Ему показалось, что она понемножку начинает к нему привязываться. Три
месяца назад мысль о вечере, проведенном с ним наедине, нагнала бы на нее
смертельную тоску. День был ясный, и весна вселяла в Филипа бодрость. Он
уже привык довольствоваться малым.
- Послушай, - сказал он, когда они ехали на империале конки (она сама
настояла, что надо быть поэкономнее и не брать извозчика), - вот будет
чудесно, когда настанет лето! Мы каждое воскресенье сможем проводить на
Темзе. Возьмем с собою завтрак и устроим пикник.
Она слегка улыбнулась, и, осмелев, он взял ее за руку. Она ее не
отняла.
- Мне кажется, что ты ко мне и в самом деле немножко привыкла, -
улыбнулся он.
- Глупый, сам знаешь, что ты мне нравишься. А не то стала бы я с тобой
ходить.
В маленьком ресторане в Сохо их уже знали как завсегдатаев, и, когда
они вошли, patronne [хозяйка (фр.)] встретила их с улыбкой. Официант
подобострастно поклонился.
- Давай сегодня закажу обед я, - предложила Милдред.
Филипу казалось, что сегодня она еще прелестнее, чем обычно, он
протянул ей меню, и она заказала свои любимые блюда. Выбор был невелик, и
они уже по многу раз перепробовали все, что мог предложить ресторан.
Филипу было весело. Он глядел ей в глаза и любовался нежным овалом ее
бледного лица. После обеда Милдред взяла сигарету. Курила она очень редко.
"Неприлично, когда дама курите - постоянно твердила она.
Слегка запнувшись, Милдред спросила:
- Ты удивился, когда я сегодня напросилась с тобой поужинать?
- Сама знаешь, какое это для меня удовольствие.
- Мне надо тебе что-то сказать, Филип.
Он посмотрел на нее, сердце его упало, но он прошел хорошую школу.
- Валяй, - сказал он, улыбаясь.
- А ты обещаешь быть умницей? Дело в том, что я выхожу замуж.
- Да ну! - сказал Филип.
Это единственное, что он смог вымолвить. Он не раз думал о такой
возможности и о том, как он тогда поступит и что скажет. Он смертельно
страдал, представляя себе свое отчаяние, ярость, которая его охватит,
мысли о самоубийстве; но, может быть, он слишком ясно предвидел все это -
во всяком случае, теперь он чувствовал просто слабость, как во время
тяжкой болезни, когда жизненная энергия уходит и больному становится
безразличен исход его недуга: ему хочется только одного - покоя.
- Понимаешь, годы идут, - сказала она. - Мне уже двадцать четыре, пора
устраивать свою жизнь.
Он молчал и машинально глядел на хозяйку за стойкой, потом перевел
глаза на красное перо на шляпке одной из обедавших дам. Милдред даже
обиделась.
- Ты бы мог меня поздравить, - сказала она.
- Поздравить? Мне все еще не верится, что это правда. Я так часто об
этом думал. Вот смешно, что я так обрадовался, когда ты позвала меня
пообедать. За кого же ты выходишь замуж?
- За Миллера, - ответила она, порозовев.
- За Миллера? - закричал пораженный Филип. - Но ты же не видала его
несколько месяцев!
- Он завтракал у нас на прошлой неделе и сделал мне предложение. Он
очень хорошо зарабатывает. Семь фунтов в неделю, и у него прекрасные виды
на будущее.
Филип снова замолчал. Он вспомнил, что ей всегда нравился Миллер; он
умел ее развлечь, а то, что он был иностранцем, окружало его каким-то
экзотическим ореолом.
- Видимо, этого надо было ожидать, - сказал он наконец. - Ты должна
принять предложение самого выгодного покупателя. Когда свадьба?
- В будущую субботу. Я уже заявила в кафе об уходе.
У Филипа сжалось сердце.
- Так скоро?
- Мы поженимся гражданским браком. Эмиль считает, что так лучше.
Филип почувствовал страшную усталость. Ему захотелось поскорее от нее
уйти и сразу же лечь в постель Он попросил счет.
- Я посажу тебя на извозчика и отправлю на вокзал. Тебе вряд ли
придется долго ждать поезда.
- А разве ты со мной не поедешь?
- Пожалуй, нет, если ты не возражаешь.
- Как хочешь, - ответила она надменно. - Значит, увидимся завтра, ты
ведь придешь пить чай?
- Нет, лучше сразу поставить точку. Зачем мне зря себя мучить? Кучеру я
заплатил.
Он кивнул ей и заставил себя улыбнуться, потом сел на конку и поехал
домой. Прежде чем лечь в постель, он выкурил трубку, но глаза его
слипались. Он не чувствовал боли. Он заснул тяжелым сном, как только
голова его коснулась подушки.
Но около трех часов ночи Филип проснулся и больше не мог заснуть. Его
не оставляла мысль о Милдред. Как ни старался он о ней не думать,
пересилить себя он не мог. Он все твердил и твердил себе, пока голова не
пошла кругом: она должна была выйти замуж; девушкам, зарабатывающим себе
на жизнь, нелегко живется; нашелся человек, который берется создать ей
домашний уют, нечего порицать ее за то, что она согласилась. Он признавал,
что с ее точки зрения было бы безумием выйти замуж за него, Филипа: только
любовь - может скрасить бедность, а ведь она его не любит. Это не ее вина;
это - просто факт, с которым надо считаться, как со всяким фактом. Филип
пытался рассуждать хладнокровно. Он объяснял себе, что, по сути дела,
чувство его родилось из раненого тщеславия и тщеславие же было главной
причиной его мучений. Он презирал себя не меньше, чем ее. Потом он стал
строить планы на будущее, все те же всегдашние свои планы, которые
перемежались с воспоминаниями о том, как он целовал ее нежные бледные щеки
и как певуче звучал ее голос. Впереди у него было много работы - летом
предстоял экзамен по химии, не считая двух переэкзаменовок. Он отдалился
от своих товарищей по институту, но сейчас ему нужно было их общество. По
счастливому стечению обстоятельств неделю назад ему написал Хейуорд - он
сообщал, что будет проездом в Лондоне, и пригласил его пообедать; но
Филип, боясь, что это помешает его встрече с Милдред, ответил отказом.
Хейуорд собирался провести здесь весну, и Филип решил написать ему сам.
Он обрадовался, когда пробило восемь часов и можно было встать с
постели. Он был бледен и чувствовал себя разбитым. Но он принял ванну,
оделся, позавтракал, и у него стало легче на душе - боль несколько утихла.
Ему не хотелось идти в это утро на лекции; вместо этого он отправился в
универсальный магазин, чтобы купить Милдред свадебный подарок. После
долгих колебаний он остановился на дорожном несессере. Он стоил двадцать
фунтов, и это было много больше того, что он мог себе позволить, зато
подарок был кричащий и безвкусный. Филип знал, что она тут же позаботится
выяснить, сколько он стоит, и находил горькое удовлетворение в том, что
выбрал подарок, который ей понравится и в то же время будет выражать его
презрение.
Филип с тревогой ждал дня свадьбы Милдред; он боялся, что ему предстоит
пережить нечеловеческие муки, и обрадовался, получив в субботу утром
письмо от Хейуорда, в котором тот писал, что сегодня приезжает и зайдет за
Филипом, чтобы тот помог ему найти квартиру. Желая отвлечься от своих
мыслей, Филип взял расписание, выяснил, когда приходит поезд Хейуорда, и
отправился на вокзал. Встреча приятелей была восторженной. Оставив багаж в
камере хранения, они весело отправились в путь. Хейуорд предложил - это
было так на него похоже - прежде всего провести часок в Национальной
галерее; он уже давно не видел картин, и ему нужно на них поглядеть, чтобы
вернуть себе вкус к жизни. Филип долгое время не встречался с людьми, с
которыми можно было поговорить об искусстве или книгах. Со времени их
парижской встречи Хейуорд увлекся новейшей французской поэзией, а во
Франции такое изобилие поэтов, что он без труда мог рассказать Филипу о
нескольких новых гениях. Они бродили по Национальной галерее, показывая
друг другу свои любимые картины; от одной темы они перескакивали к другой;
беседа становилась все более оживленной. Солнце сияло, и воздух дышал
приятным теплом.
- Давай посидим в Гайд-парке, - предложил Хейуорд. - Квартиру поищем
после завтрака.
В парке царила весна. День был удивительный, невольно сердце радовалось
тому, что живешь на свете. Молодая зелень деревьев нежно вырисовывалась на
фоне неба, а по небу - бледному, прозрачно-голубому - были раскиданы
легкие, пушистые облачка. За зеркальной гладью пруда высилась серая
громада казарм конной гвардии. Чинное изящество раскинувшегося перед ними
пейзажа дышало прелестью картин восемнадцатого века. Впрочем, парк
напоминал не Ватто, чьи ландшафты полны такой идиллии, какую увидишь разве
только во сне, а скорее более прозаического Жана-Батиста Патера. На душе у
Филипа было легко. Он понял то, о чем прежде только читал: искусство (а он
воспринимал природу как художник) способно утолять душевные муки.
Они зашли позавтракать в итальянский ресторан и заказали fiachetto
[бутылочку (ит.)] кьянти. Увлеченные беседой, они засиделись за столом.
Они вспоминали своих гейдельбергских знакомых, говорили о парижских
друзьях Филипа, о книгах, картинах, о нравах и о жизни; вдруг Филип
услышал, как часы пробили три, и вспомнил, что Милдред уже замужем. Он
почувствовал, как его, словно ножом, резануло по сердцу, и с минуту не
слышал, что говорил ему Хейуорд. Филип налил себе еще кьянти. Он не привык
к вину, и хмель ударил ему в голову. Зато сейчас у него было легко на
душе. Его ум так долго бездействовал, что беседа привела его в
возбуждение. Филип был рад поговорить с человеком, который жил теми же
интересами, что и он сам.
- Послушай, - сказал он, - не будем тратить этот великолепный день на
поиски квартиры. Переночуешь у меня. А квартиру найдешь завтра или в
понедельник.
- Хорошо. Что же мы будем делать? - откликнулся Хейуорд.
- Давай сядем на пароход и поедем в Гринвич.
Эта мысль понравилась Хейуорду, и они, взяв извозчика, отправились к
Вестминстерскому мосту. Там они как раз поспели на отходивший пароходик.
- Помню, - сказал Филип с улыбкой, - когда я приехал в Париж, кто-то,
кажется Клаттон, произнес длинную речь о том, что красотой наделяют
действительность художники и поэты. Они творят красоту. По существу, между
колокольней Джотто и фабричной трубой нет никакой разницы. Но прекрасные
произведения обогащаются тем чувством, которое они вызывают в последующих
поколениях. Вот почему старые вещи прекраснее современных. "Ода о
греческой урне" [стихотворение английского поэта Джона Китса (1795-1821)]
сегодня прелестнее, чем тогда, когда ее сочинили, потому что целое
столетие ее читали несчастные влюбленные и находили утешение в ее строках.
Филип предоставил Хейуорду самому догадываться, какой из проплывавших
мимо парохода пейзажей навеял ему эти мысли, - ему было так приятно, что
собеседнику ничего не нужно разжевывать. Его глубоко волновало, что он
вырвался из той жизни, которую так долго вел. Висевшее над Лондоном нежное
марево окрашивало серые камни зданий в мягкие оттенки пастели; очертания
верфей и складов могли по четкости и изяществу линий поспорить с японской
гравюрой. Они плыли вниз по течению: великолепная река - символ обширной
империи, - полная движения и жизни, все шире расступалась перед ними;
Филип с благодарностью думал о художниках и поэтах, открывших столько
красоты в том, что его окружало. Перед ними раскинулся лондонский порт;
кто может описать его величие? При виде его загорается воображение -
столько образов населяют эту широкую протоку: доктор Джонсон и рядом с ним
Босуэлл [Джеймс Босуэлл (1740-1795) - биограф английского писателя Семюэла
Джонсона], а вот и старик Пепис [Сэмюэл Пепис (1633-1703) - чиновник
адмиралтейства, автор знаменитых мемуаров] вступает на борт военного
корабля; тут оживает пышный карнавал английской истории с ее романтикой и
дерзаниями. Филип повернулся к Хейуорду, глаза его блестели.
- Милый Чарльз Диккенс, - прошептал он, смеясь над собственным
волнением.
- А ты не жалеешь, что бросил живопись? - спросил Хейуорд.
- Нет.
- Значит, тебе нравится медицина?
- Ничуть, но ничего другого мне не подвернулось. Нудная зубрежка в
первые два года учения ужасно меня угнетает, и, к несчастью, у меня,
по-видимому, нет особой склонности к наукам.
- Но не можешь же ты снова менять профессию!
- Конечно, нет. Я доведу это дело до конца. Наверно, медицина станет
интереснее, когда я перейду в больницу на практику. Меня, кажется, больше
всего на свете интересуют люди. И, пожалуй, медицина - единственная
профессия, которая дает тебе независимость. Ты носишь знания у себя в
голове; с ящиком инструментов и небольшим запасом лекарств можно найти
работу повсюду.
- Разве ты не собираешься обзавестись частной практикой?
- Во всяком случае, не скоро, - ответил Филип. - Как только я пройду
практику в больнице, поступлю на судно; мне хочется повидать Восток -
Малайский архипелаг, Сиам, Китай и прочие страны, - а потом возьмусь за
любую работу, какая попадется. Что-нибудь всегда подвернется - ну,
например, холерная, эпидемия в Индии. Мне не хочется сидеть на одном
месте. Я мечтаю повидать мир. Для бедняка единственный способ увидеть мир
- это сделаться врачом.
Пароход подошел к Гринвичу. Над рекой величественно высилось
благородное здание, построенное Иниго Джонсом.
- Погляди, вот, должно быть, то место, где бедный Джек нырял в реку за
медяками, - сказал Филип.
Они стали бродить по парку. Там играли оборванные дети, и воздух звенел
от их крика; на солнышке грелись старые моряки. Казалось, все здесь было,
как сто лет назад.
- Жаль, что ты потерял два года в Париже, - сказал Хейуорд.
- Потерял? Погляди на движения этого ребенка, на узоры, которые чертит
на земле солнце, пробиваясь сквозь листву, на небо... Знаешь, я никогда бы
по-настоящему не увидел этого неба, если бы не два года в Париже.
Хейуорду показалось, что голос у Филипа дрогнул, и он поглядел на него
с изумлением.
- Что с тобой?
- Ничего. Извини мою дурацкую чувствительность, но за последние полгода
я так изголодался по красоте.
- Ну, ты меня удивил. Ведь раньше ты был таким сухарем...
- Черт побери, я вовсе не хотел тебя удивлять, - рассмеялся Филип. -
Пойдем-ка пить самый что ни на есть прозаический чай.
Приезд Хейуорда был для Филипа спасением. С каждым днем он все меньше
думал о Милдред. Прошлое он вспоминал с брезгливостью. Ему было непонятно,
как мог он поддаться такому позорному чувству; он думал о Милдред с жгучей
ненавистью; из-за нее он перенес столько унижений. Теперь он помнил только
недостатки ее характера и внешности; его пробирала дрожь при одной мысли о
былых отношениях с ней.
"Все это из-за моего проклятого слабодушия", - говорил он себе. Его
любовная история напоминала неприличную выходку, учиненную при всем
честном народе; она уже непоправима, и единственное средство - поскорее о
ней забыть. А в этом ему помогала ненависть к пережитому позору. Он был
как змея, сбросившая кожу, и с гадливостью озирался на старую
...Закладка в соц.сетях
