Жанр: Драма
Бремя страстей человеческих
...али его пить. Это был горячий ромовый
пунш. Перо дрогнуло бы перед попыткой описать его совершенство; такая
задача не под силу трезвому словарю и скупым эпитетам этой повести -
возбужденное воображение ищет возвышенных слов, цветистых, диковинных
оборотов. Пунш зажигал кровь и прояснял голову; он наполнял душу
блаженством, настраивал мысли на остроумный лад и учил ценить остроумие
собеседника; в нем была неизъяснимая гармония музыки и отточенность
математики. Только одно из его качеств можно было выразить сравнением: он
согревал, как теплота доброго сердца; но его вкус и его запах невозможно
описать словами. Если бы за это взялся Чарльз Лэм, он бы со своим
безупречным тактом мог нарисовать очаровательные картины нравов своего
времени; или лорд Байрон, посвятив ему станс в "Дон Жуане" и добиваясь
недостижимого, может, и достиг бы подлинного величия; Оскар Уайльд,
рассыпая самоцветы Исфахана по византийской парче, наверно, сумел бы
создать образы, полные чувственной красоты. В поисках сравнений ум бродил
между видениями пиров Элагабала, утонченными мелодиями Дебюсси и пряным
ароматом сундуков, где хранятся старинные наряды, кружевные брыжи,
короткие панталоны, камзолы давно минувших дней; сюда надо добавить едва
уловимое дыхание ландышей и запах острого сыра...
Хейуорд открыл кабачок с этим бесценным напитком, встретив на улице
человека по фамилии Макалистер, с которым он учился в Кембридже; то был
биржевой маклер и философ. Он посещал этот кабачок раз в неделю; вскоре
Филип, Лоусон и Хейуорд стали встречаться здесь в вечерние часы каждый
вторник. Мода изменчива, и в кабачке теперь бывало немного посетителей,
что оказалось на руку любителям застольной беседы. У Макалистера, широкого
в кости и приземистого для своей комплекции, были крупное мясистое лицо и
мягкий голос. Последователь Канта, он судил обо всем с точки зрения
чистого разума и страстно любил развивать свои теории. Филип слушал его с
живым интересом. Он давно пришел к убеждению, что ничто не занимает его
так, как метафизика, но не был уверен в ее пользе для житейских дел.
Скромная философская система, которую он выработал, размышляя в
Блэкстебле, не очень-то помогла ему во время его увлечения Милдред. Он
сомневался, что рассудок может быть хорошим пособником в жизни. Похоже
было на то, что жизнь течет сама по себе. Он ясно помнил, как властно
владело им чувство и как он был бессилен против него, словно привязан к
земле канатом. В книгах можно было вычитать много мудрых мыслей, но судить
он умел только по собственному опыту (и не знал, отличается ли он в этом
отношении от других). Решаясь на какой-нибудь шаг, он не взвешивал "за" и
"против", не подсчитывал будущей выгоды или убытка - его неудержимо влекло
куда-то, и все. Он жил не отдельной частицей своего "я", а всем своим
существом в целом. Сила, во власти которой он находился, не имела,
казалось, ничего общего с рассудком; рассудок его только указывал ему
способ добиться того, к чему стремилась его душа.
Макалистер напомнил ему о категорическом императиве.
- "Действуй так, чтобы каждый твой шаг был достоин стать правилом
поведения для всех людей".
- По-моему, это полнейшая чепуха, - сказал Филип.
- Вы смельчак, если отзываетесь так об одном из тезисов Иммануила
Канта, - возразил Макалистер.
- Почему? Слепое преклонение перед чужим авторитетом сводит человека на
нет; на свете и так слишком много идолопоклонства. Кант выводил свои
законы не потому, что они были непреложной истиной, а потому, что он был
Кантом.
- Ну, а почему вы возражаете против категорического императива?
(Они спорили с такой горячностью, словно на весы была брошена судьба
целых империй.)
- Закон этот предполагает, что человек может избрать свой жизненный
путь усилием воли. И что лучший путеводитель - человеческий разум. Но чем
веления разума лучше приказа наших страстей? Просто власть их различна,
вот и все.
- Вам, кажется, нравится быть рабом своих страстей.
- Я раб своих страстей поневоле, мне это вовсе не нравится, -
рассмеялся Филип.
Говоря это, он вспомнил горячечное безумие, которое толкало его к
Милдред. Он вспомнил, как бунтовал против своей одержимости и как
болезненно ощущал свое падение.
"Слава Богу, теперь я от всего этого освободился", - подумал он.
Но даже теперь он не был уверен, что не обманывает себя. Когда он
находился во власти страстей, он чувствовал в себе необыкновенную силу,
мозг его работал с удивительной ясностью. Он жил куда полнее в напряжении
всех душевных сил, а это делало его нынешнее существование чуть-чуть
бесцветным. Бурное, всепоглощающее ощущение жизни вознаграждало его за
непереносимые страдания.
Впрочем, неосторожное заявление Филипа вовлекло его в спор о свободе
воли, и Макалистер, обладавший обширными познаниями, приводил один
аргумент за другим. У него была врожденная любовь к диалектике, и он
вынуждал Филипа противоречить самому себе; он загонял его в угол, откуда
тому удавалось спастись только ценой тяжелых уступок; Макалистер
опрокидывал его логикой и добивал авторитетами.
Наконец Филип признал:
- Я ничего не знаю о других людях. Могу сказать только о себе. Иллюзия,
что воля моя свободна, так сильно во мне укоренилась, что я не в состоянии
от нее избавиться, хотя и подозреваю, что это только иллюзия. Однако эта
иллюзия является одним из сильнейших стимулов всех моих поступков. Прежде
чем что-нибудь совершить, я чувствую, что у меня есть выбор, и это влияет
на каждый мой шаг; но потом, когда поступок уже совершен, я прихожу к
убеждению, что он был неизбежен с самого начала.
- Какой же ты отсюда делаешь вывод? - спросил Хейуорд.
- А только тот, что всякие сожаления бесполезны. Снявши голову, по
волосам не плачут, ибо все силы мироздания были обращены на то, чтобы эту
голову снять.
68
Как-то утром, вставая с постели, Филип почувствовал головокружение; он
снова лег и понял, что заболел. Руки и ноги ныли, его знобило. Когда
хозяйка принесла ему завтрак, он крикнул ей в открытую дверь, что ему
нехорошо, и попросил чашку чаю с гренком. Через несколько минут кто-то
постучал в дверь и вошел Гриффитс. Они жили в одном доме уже больше года,
но знакомство их ограничивалось тем, что они кивали друг другу, встречаясь
на лестнице.
- Я слышал, вам нездоровится, - сказал Гриффитс. - Вот и решил зайти
взглянуть, что с вами.
Филип, сам не зная почему, покраснел и стал уверять, что все это
пустяки. Через часок-другой он будет на ногах.
- Лучше дайте мне измерить вам температуру, - сказал Гриффитс.
- Ей-Богу же, это ни к чему, - с раздражением ответил Филип.
- Не упрямьтесь.
Филип сунул градусник в рот. Весело болтая, Гриффитс присел на край
постели, потом вынул градусник и поглядел на него.
- Послушайте, дружище, вам надо полежать в кровати, а я приведу старика
Дикона, пусть он вас осмотрит.
- Чепуха, - сказал Филип. - Ничего со мной не сделается. Не
беспокойтесь обо мне.
- Какое тут беспокойство? У вас температура, и вам надо полежать.
Верно?
У него была какая-то подкупающая манера говорить - озабоченный и в то
же время мягкий тон. Филипу сосед показался чрезвычайно милым.
- Вы умеете найти подход к больному, - пробормотал Филип с улыбкой,
закрывая глаза.
Гриффитс взбил его подушку, ловко расправил простыни и подоткнул
одеяло. Он вышел в гостиную, поискал сифон с содовой водой и, не найдя
его, принес сифон из своей квартиры. Затем он опустил штору.
- Теперь засните, а я приведу старика, как только он кончит обход.
Филипу показалось, что прошло несколько часов, прежде чем Гриффитс
появился снова. Голова у Филипа раскалывалась, отчаянно ныли руки и ноги,
он готов был расплакаться. Наконец в дверь постучали и явился Гриффитс -
здоровый, сильный и веселый.
- Вот и доктор Дикон, - сказал он.
Врач подошел к постели - это был немолодой, спокойный человек, - Филип
видел его в больнице. Он задал несколько вопросов, быстро осмотрел
больного и поставил диагноз.
- Ну, а вы что скажете? - с улыбкой спросил он Гриффитса.
- Грипп.
- Совершенно верно.
Доктор Дикон оглядел убогую меблированную комнату.
- А вы не хотите лечь в больницу? Вас поместят в отдельную палату, и за
вами будет лучший уход, чем тут.
- Я предпочитаю полежать дома, - сказал Филип.
Ему не хотелось трогаться с места, к тому же он всегда чувствовал себя
стесненно в новой обстановке. Ему неприятно было, что вокруг него станут
хлопотать сестры, и его пугала унылая чистота больницы.
- Я за ним поухаживаю, - сразу же вызвался Гриффитс.
- Что ж, хорошо.
Он выписал рецепт, сказал, как принимать лекарство, и ушел.
- Ну, теперь извольте слушаться, - сказал Гриффитс. - Я ваша дневная и
ночная сиделка.
- Это очень мило с вашей стороны, но мне, право же, ничего не нужно, -
сказал Филип.
Гриффитс положил руку ему на лоб. Это была крупная прохладная сухая
рука, Филипу было приятно ее прикосновение.
- Я только схожу в нашу больничную аптеку и сразу же вернусь.
Немного спустя он принес лекарство и дал Филипу. Потом поднялся наверх
за своими книгами.
- Вам не помешает, если я буду заниматься у вас в гостиной? - спросил
он, вернувшись. - Я оставлю дверь открытой, и вы сможете меня позвать,
если вам что-нибудь понадобится.
В сумерки, очнувшись от тяжелого забытья, Филип услышал в гостиной
голоса. Какой-то приятель Гриффитса зашел его проведать.
- Послушай, ты ко мне сегодня вечером не приходи, - услышал он голос
соседа.
Через несколько минут еще кто-то появился в гостиной и выразил
удивление, застав Гриффитса в чужой квартире. Филип расслышал, как тот
объясняет:
- Присматриваю тут за одним студентом второго курса, это его комната.
Бедняга заболел гриппом. Вечером, старина, в карты играть не будем.
Когда Гриффитс остался один, Филип его окликнул.
- Послушайте, вы, кажется, откладываете из-за меня вашу вечеринку? -
спросил он.
- Да вовсе не из-за вас. Мне надо подучить кое-что по хирургии.
- Не надо откладывать вечеринку. Ничего со мной не сделается. Вы обо
мне не беспокойтесь.
- Ладно, ладно.
Филипу стало хуже. К ночи он начал бредить. Очнувшись под утро от
беспокойного сна, он увидел, как Гриффитс встал с кресла, опустился на
колени и рукой подкладывает в огонь уголь. Он был в халате, надетом Поверх
пижамы.
- Что вы здесь делаете? - спросил Филип.
- Я вас разбудил? А ведь старался протопить камин как можно тише.
- Почему вы не спите? Который час?
- Около пяти Решил возле вас подежурить. Перенес сюда кресло, побоялся
лечь на матраце: вы бы меня и пушками не разбудили, если бы вам что-нибудь
понадобилось.
- Зря вы так обо мне хлопочете, - простонал Филип. - А что, если вы
заразитесь?
- Тогда вы поухаживаете за мной, старина, - сказал Гриффитс, заливаясь
смехом.
Утром Гриффитс поднял штору. После ночного дежурства он выглядел
бледным и утомленным, но настроение у него было отличное.
- Теперь я вас умою, - весело сказал он Филипу.
- Я могу умыться сам, - сказал сконфуженный Филип.
- Чепуха. Если бы вы лежали в больнице, вас умывала бы сиделка, а чем я
хуже сиделки?
Филип был слишком слаб, чтобы сопротивляться, - он позволил Гриффитсу
обтереть ему лицо, руки, ноги, грудь и спину. Тот делал это с милой
заботливостью, не переставая добродушно болтать; потом он переменил ему
простыню - совсем как это делают в больнице, - взбил подушку и поправил
одеяло.
- Видела бы меня сейчас сестра Артур! - сказал он. - Вот бы ахнула...
Дикон придет проведать вас утром.
- Не понимаю, отчего вы со мной так возитесь, - сказал Филип.
- Для меня это хорошая практика. Так интересно иметь своего пациента.
Гриффитс подал ему завтрак, а потом пошел одеться и поесть. Около
десяти часов он вернулся с гроздью винограда и букетиком цветов.
- Вы необычайно добры, - сказал ему Филип.
Он провалялся в постели пять дней.
Нора и Гриффитс ухаживали за ним поочередно. Хотя Гриффитс был
ровесником Филипа, он усвоил по отношению к нему шутливый отеческий тон.
Он был заботлив, ласков и умел ободрить больного; но самым большим его
достоинством было здоровье, которым, казалось, он наделял каждого, кто с
ним соприкасался. Филип не помнил материнской ласки, и у него не было
сестер, его никто не баловал в детстве, поэтому его особенно трогала
женственная мягкость этого большого и сильного парня. Он стал
поправляться. Теперь Гриффитс сидел праздно в его комнате и занимал его
забавными рассказами о своих любовных похождениях. Гриффитс любил
поволочиться, у него бывало по три, по четыре любовных приключения сразу,
и его повесть об уловках, к которым приходилось прибегать во избежание
скандала, можно было слушать, не уставая. У него был дар окружать все, что
с ним происходило, романтическим ореолом. Обремененный долгами, заложив
все свои хоть сколько-нибудь ценные пожитки, он умел оставаться веселым,
щедрым и расточительным. Он был по натуре искателем приключений. Ему
нравились люди сомнительных профессий, с темным прошлым, а его знакомства
с подонками общества - завсегдатаями лондонских кабачков - были необычайно
обширны. Женщины легкого поведения относились к нему по-дружески, делились
с ним своими горестями, радостями и невзгодами; шулера, зная о его
безденежье, угощали его обедом и одалживали пятифунтовые ассигнации. Он не
раз проваливался на экзаменах, но бодро переносил свои неудачи и так мило
умел выслушивать родительские назидания, что его отец - врач,
практиковавший в Лидсе, - не мог рассердиться на сына всерьез.
- В науках я ни бум-бум, - весело признавался он, - да и сидеть за
книгами - для меня мука.
Жизнь казалась ему сплошным праздником. И все-таки было видно, что,
перебесившись и получив наконец диплом, он будет преуспевающим врачом с
большой частной практикой. Одно его обаяние само по себе могло излечивать
больных.
Филип боготворил его, как боготворил когда-то в школе своих стройных,
рослых и веселых однокашников. Когда он поправился, они с Гриффитсом уже
были закадычными друзьями; Филип радовался, что Гриффитс, по-видимому,
любит бездельничать у него в комнате, весело болтая, отрывая его от
занятий и куря одну за другой бесчисленные сигареты. Иногда Филип брал его
с собой в кабачок на Бик-стрит. Хейуорд считал Гриффитса болваном, но
Лоусон признавал его обаяние и рвался писать с него портрет: синие глаза,
белая кожа и вьющиеся волосы делали его необычайно живописным. Часто
приятели спорили о вещах, о которых Гриффитс не имел представления, и
тогда он спокойно сидел с добродушной усмешкой на своем привлекательном
лице, справедливо полагая, что его присутствие может украсить любое
общество.
Когда он узнал, что Макалистер - биржевой маклер, он стал выспрашивать
у него, как заработать деньги, и тот со своей тихой улыбкой рассказал,
каким бы он стал богачом, купи он в такое-то время такие-то акции. У
Филипа текли слюнки - он так или иначе тратил больше, чем хотел, и ему
было бы очень кстати подзаработать хоть немного денег тем легким способом,
о котором говорил Макалистер.
- Как только услышу о каком-нибудь выгодном дельце, тут же вам скажу, -
говорил маклер. - Порой деньги сами плывут в руки. Надо только дождаться
своей фортуны.
Филип думал, как было бы здорово разбогатеть фунтов на пятьдесят и
подарить Норе меховые вещи, без которых она так мерзла зимой. Он
заглядывал в витрины на Риджент-стрит и выбирал ей то, что можно было
купить на эти деньги. Она заслуживала самого дорогого подарка. С ней он
чувствовал себя таким счастливым.
Как-то днем он забежал из больницы домой, чтобы умыться и привести себя
в порядок, прежде чем пойти, как всегда, пить с Норой чай; он сунул ключ в
скважину, но хозяйка открыла ему сама.
- Вас ожидает какая-то дама, - сообщила она.
- Дама? - воскликнул Филип.
Он был очень удивлен. Это могла быть только Нора, и он не понимал, что
ее сюда привело.
- Я, конечно, не должна была ее пускать, да только она приходила раза
три уже и так расстраивалась, что вас не застала; я разрешила ей у вас
посидеть.
Хозяйка продолжала еще что-то объяснять, но он пробежал мимо нее к себе
в комнату. Сердце его замерло: это была Милдред. Она сидела, но сразу же
поднялась, как только он вошел. Однако она не двинулась ему навстречу и не
произнесла ни слова. Филип был поражен; он едва сознавал, что говорит.
- Какого черта тебе здесь надо? - спросил он.
Милдред ничего не ответила, но из глаз у нее сразу покатились слезы.
Она даже не закрыла лицо руками, они были вяло опущены вдоль тела. Вид у
нее был, словно у пришедшей наниматься горничной. Выражение лица было
униженное. Филип сам не понимал, какие в нем борются чувства. Ему хотелось
повернуться и выбежать из дома.
- Вот не думал, что снова тебя увижу, - произнес он наконец.
- Лучше бы я умерла, - захныкала она.
Филип не предложил ей сесть. В эту минуту он думал только о том, как бы
взять себя в руки. Колени его дрожали. Он поглядел на нее и застонал от
отчаяния.
- Что случилось?
- Он меня бросил - Эмиль...
Сердце Филипа отчаянно забилось. Он понял, что любит ее по-прежнему. Он
и не переставал ее любить. Милдред стояла перед ним униженная,
беспомощная; ему так хотелось обнять ее и покрыть поцелуями мокрое от слез
лицо. Господи, какой бесконечной была разлука! Как только он мог ее
вынести!
- Да ты садись. А ну-ка я дам тебе чего-нибудь выпить.
Филип пододвинул ей кресло поближе к огню, и она села. Он разбавил
виски содовой, и, все еще всхлипывая, Милдред выпила. Она смотрела на него
огромными грустными глазами. Под ними залегли большие черные тени. Она
побледнела и похудела с тех пор, как он в последний раз ее видел.
- Зря я не вышла за тебя замуж, когда ты мне предлагал, - сказала она.
Филип не понимал, почему его словно обдало жаром от этих слов. Он не
мог к ней не подойти. Он положил ей руку на плечо.
- Какая обида, что тебе так не повезло.
Она прислонила голову к его груди и разразилась истерическим плачем.
Шляпа ей мешала, и она ее сняла. Ему и в голову не приходило, что она
может так плакать. Он целовал ее без конца. Казалось, что ей от этого
становится чуточку легче.
- Ты ко мне всегда хорошо относился, Филип, поэтому я решила прийти к
тебе.
- Расскажи, что случилось.
- Ох, не могу, не могу! - зарыдала она, вырываясь.
Он упал возле нее на колени и прижался щекой к ее щеке.
- Ты же знаешь, что можешь сказать мне все на свете! Разве я стану тебя
осуждать?
Мало-помалу она рассказала ему всю историю. Временами она так
всхлипывала, что он с трудом разбирал слова.
- В прошлый понедельник он поехал в Бирмингем и пообещал, что вернется
в четверг, но так и не приехал; не было его и в пятницу; я ему тогда
написала письмо, чтобы узнать, в чем дело, но он не ответил Тогда я
написала ему опять, что, если он тут же не пришлет ответ, я поеду к нему в
Бирмингем, но сегодня утром я получила письмо от его поверенного, что не
имею на него никаких прав и что, если я вздумаю его преследовать, он будет
вынужден подать на меня в суд.
- Какая ерунда! - воскликнул Филип. - Разве можно так обращаться с
женой? Вы что, поссорились?
- Ох да, мы поругались в то воскресенье, и он сказал, что я ему
осточертела, но он и раньше это говорил и все-таки возвращался. Я не
думала, что он всерьез. Он так перепугался, когда я ему сказала, что у
меня будет ребенок. Я ведь скрывала это от него, пока было можно. А потом
уж пришлось сказать, ничего не поделаешь. Он говорит, что это моя вина и
надо было вовремя принять меры. Если бы ты только слышал, чего он мне
наговорил! Но я давно поняла, что он совсем не джентльмен. Бросил меня без
гроша. И за комнату не заплатил, а чем же мне было платить, раз у меня нет
денег? Хозяйка так ругалась, можно было подумать, что я ее обокрала.
- Вы же хотели снять квартиру.
- Он мне вначале это обещал, но кончилось дело тем, что мы сняли
меблированные комнаты в Хайбэри. Уж такой сквалыга! Говорил, что я сорю
деньгами, а сорить-то было нечем!
У нее была удивительная способность путать главное со всякой ерундой.
Филип ничего не понимал. Во всей этой истории было что-то странное.
- Да разве может человек вести себя так подло!
- Ты его не знаешь. Я теперь к нему не вернусь, даже если он станет
ползать передо мной на коленях! Дура, зачем только я с ним связалась. И
денег он куда меньше зарабатывал, чем хвастал. Врал как сивый мерин!
Надо было что-то предпринять. Его так глубоко тронуло ее горе, что о
себе он не думал.
- Хочешь я съезжу в Бирмингем? Постараюсь его найти и вас помирить.
- Ну, на это нечего рассчитывать. Я его теперь знаю, он ни за что не
вернется.
- Но он должен о тебе позаботиться. От этого ему не увильнуть. Правда,
я в таких делах плохо разбираюсь, лучше тебе посоветоваться с адвокатом.
- А как я это сделаю, у меня же нет денег.
- Я тебе дам. Нет, лучше напишу записку знакомому адвокату - помнишь,
тому спортсмену, который был душеприказчиком у моего отца. Хочешь сходим
вместе хоть сейчас? Он, наверное, у себя в конторе.
- Нет, лучше дай мне к нему письмо. Я схожу сама.
Она немножко успокоилась. Филип написал записку. Но тут он вспомнил,
что у нее не было денег. На счастье он только вчера взял деньги в банке и
мог дать ей пять фунтов.
- Спасибо, Филип, это очень мило с твоей стороны.
- Я рад, что могу хоть чем-нибудь тебе помочь.
- Ты до сих пор меня любишь?
- Так же, как раньше.
Она подставила ему губы, и он их поцеловал. В ее движении была
покорность, которой он никогда прежде не замечал. За это стоило заплатить
любыми муками.
Она ушла, и тут только Филип увидел, что Милдред пробыла у него два
часа. Он был так счастлив, что не заметил, как пролетело время.
- Бедняжка, бедняжка, - шептал он, и сердце его было переполнено такой
невыразимой нежностью, какой он еще никогда не чувствовал.
Он не вспомнил о Норе до восьми часов, пока от нее не пришла
телеграмма. Еще не распечатав ее, он уже понял, от кого эта телеграмма.
"ЧТО-НИБУДЬ СЛУЧИЛОСЬ? НОРА".
Филип не знал, что ему ответить, что ему делать вообще. Он мог бы зайти
за ней после спектакля, где у нее была выходная роль, и проводить домой,
как это часто делал, но вся душа его против этого восставала: он не в
силах встретиться с ней сегодня вечером. Он подумал было написать ей, но
ему трудно было заставить себя обратиться к ней с обычным "Дорогая моя
Нора". Наконец он решил дать телеграмму.
"ПРОСТИ. НЕ СМОГ ПРИЙТИ. ФИЛИП".
Он представил себе ее лицо. Какая у нее некрасивая мордочка с этими
широкими скулами и слишком ярким румянцем! И кожа ужасно шершавая, б-р-р!
Филип понимал, что после телеграммы ему придется что-то придумать, но
торопиться с этим ему не хотелось.
На следующий день он протелеграфировал опять:
"СОЖАЛЕЮ. ПРИЙТИ НЕ МОГУ. НАПИШУ"
Милдред сказала, что будет в четыре, а ему не хотелось говорить, что в
это время он занят. В конце концов важнее всего она. Он ждал ее с
нетерпением. Он не отходил от окна и сам отворил ей входную дверь.
- Ну как? Была у Никсона?
- Да. Он сказал, что ничего не выйдет. Помочь тут ничем нельзя.
Придется мне с этим смириться.
- Но это невозможно! - воскликнул Филип.
Она устало опустилась на стул.
- Никсон тебе объяснил, почему ничего не выйдет?
Милдред протянула ему измятое письмо.
- Вот твое письмо. Я его никуда не носила. Вчера я не решилась тебе
сказать, не могла. Эмиль на мне так и не женился. Он не мог. У него уже
есть жена и трое детей.
Филип вдруг почувствовал мучительную ревность. Боль была почти
нестерпимой.
- Вот почему я не могла вернуться к тетке. Мне не к кому идти, кроме
тебя.
- Но почему ты к нему пошла? - тихо спросил Филип, стараясь, чтобы
голос у него не дрогнул.
- Почем я знаю? Сначала я и не подозревала, что он женатый, а когда он
мне сказал, тут я ему выложила все, что о нем думаю. Потом я его не видела
несколько месяцев. Но стоило ему прийти в кафе и попросить меня - уж я и
не знаю, что со мною стряслось. Я вдруг почувствовала, что все равно
ничего не поделаешь. Я должна была к нему пойти.
- Ты его любила?
- Не знаю. Мне с ним всегда было весело. И что-то в нем есть такое...
он сказал, что я не пожалею, пообещал давать мне семь фунтов в неделю,
рассказывал, будто сам зарабатывает пятнадцать, но все это было вранье,
вовсе он столько не зарабатывал! А мне так осточертело каждое утро ходить
на работу, да и с теткой мы не очень-то ладили; она все норовила
обращаться со мной, как с прислугой, говорила, что я сама должна убирать
свою комнату, никто-де за меня убирать не станет! Ох, лучше бы я его не
видела! Но, когда он пришел в кафе и позвал меня, я почувствовала, что
ничего не могу с собой поделать.
Филип отошел от нее, сел у стола и опустил голову на руки. Он
чувствовал себя страшно униженным.
- Ты на меня сердишься? - спросила она жалобно.
- Нет, - сказал он, подняв голову, но глядя мимо нее. - Мне только
очень больно.
- Почему?
- Ну как же, ведь я был так безумно в тебя влюблен. Я делал все, чтобы
и ты хоть немножко меня полюбила. Мне казалось, что ты просто не способна
любить кого бы то ни было. И страшно подумать, что т
...Закладка в соц.сетях
